Неопознанный объект

Путешествие, к счастью, оказалось недолгим. От скуки и нервного истощения я даже начала подремывать, покачиваясь в такт шагам Кисаме, как нелепый маятник. Меня разбудил резкий переход от свежего лесного воздуха к спёртому, прохладному и пахнущему каменной пылью. Кисаме с грохотом швырнул меня с плеча на каменный пол. Я ударилась коленями и локтем, больно укусив язык. Слёзы снова брызнули из глаз, но теперь уже больше от боли и унижения. — Привезли, — коротко бросил он, будто доставил посылку. Я лежала, не в силах подняться со связанными руками, и тихо хныкала, рассматривая пол. Он был из тёмного, грубо отёсанного камня. Подняв голову, я увидела, что нахожусь в просторном, мрачном зале, освещённом чашами с мерцающим огнём. По стенам тянулись странные, похожие на трубы органические структуры. «Убежище Акацуки», — с трепетом поняла я. Передо мной, на некоем подобии трона, сидели… нет, не сидели. Стояли, парили в воздухе? Шесть фигур в одинаковых чёрных плащах с алыми облаками. Но их лица были искажены чем-то металлическим, будто в их плоть были вживлены короткие шипы или болты. А глаза… глаза у всех были одинаковые — концентрические круги, сиренево-фиолетовые, без единой эмоции, холодные, как сама смерть. Пейн. Все шесть тел Нагато. Центральная фигура, с оранжевыми, ёжиком торчащими волосами, шагнула вперёд. Его голос прозвучал в моей голове, глухой и безжизненный, будто эхо из склепа: — Кто это? — Нашли у границы Леса Смерти, — доложил Итачи, его тихий голос был леденяще спокоен на фоне моего хлюпанья. — Не помнит ничего, кроме имени. Утверждает, что не знает, как здесь оказалась. Подозревали связь с Хиданом. — Ложь, — просто констатировал Пейн. Его взгляд, вернее, взгляды всех шести пар этих ужасных глаз, впились в меня. — В её словах нет истины. Только страх и замешательство. — Она заявила, что знает о Джашине, — добавил Кисаме, похлопывая Самехадой по плечу. — И при этом у неё нет ни капли чакры. Совсем. Как пустое место. Все шесть голов Пейна повернулись ко мне синхронно. Давление, исходящее от них, стало физически ощутимым. Воздух загустел, мне стало трудно дышать. — Подними её, — приказал Пейн. Кисаме грубо дёрнул меня за верёвку, заставив встать на колени. Я дрожала мелкой дрожью, не в силах отвести взгляд от этих всевидящих глаз. — Ты пересекла наши границы. Ты знаешь то, чего знать не должна. У тебя нет чакровой сети. Объяснись. Голос Пейна был ровным и безжизненным, как эхо в пустой гробнице. Шесть пар сиренево-фиолетовых глаз смотрели на меня без единой искры человечности. Мой собственный голос прозвучал жалко и неуверенно, отскакивая от каменных стен: — Гуляла я по лесу, собирала грибы, потом увидела куст, легла. И вдруг… Воздух сгустился. Давление стало физическим, пригибая меня к полу. — Девочка, — голос Пейна оставался тихим, но в нём появилась сталь, способная разрубить кости. — Ты издеваешься? Одно из тел — мужское, с длинными тёмными волосами — подняло руку. Я не успела моргнуть, как невидимая сила сдавила моё горло. Не пальцы, не верёвка — сама реальность сжалась вокруг моей шеи, безжалостно перекрывая воздух. Я захрипела, затрепыхалась, но мои конечности повисли в воздухе, скованные той же незримой хваткой. — Говори как есть. Кто тебя послал? С кем ты здесь должна была встретиться? Чёрные пятна поплыли перед глазами. Я пыталась кашлять, но не могла издать ни звука. Это было хуже любой пытки — абсолютное, безразличное доминирование над моим телом, как будто я была куклой в руках бездушного бога. Тело Пейна женского пола шагнуло вперёд. В её руке материализовался клинок из чистой энергии, испепеляющий воздух вокруг себя трепещущим маревом. Она поднесла его к моему лицу. Невыносимый жар опалил кожу, я почувствовала запах палёных волос и собственную истерику, поднимающуюся изнутри. — Последний шанс, — произнёс центральный Пейн. И во мне что-то порвалось. Всё, что сдерживало мой рассудок — страх, стыд, инстинкт самосохранения — рухнуло под гнётом этой леденящей душу, бесчеловечной силы. Поток слов, слёз и соплей вырвался наружу, когда хватка на мгновение ослабла, позволяя мне дышать. — Я не отсюда! — завопила я, голос сорвался в истеричный визг. — Понимаете? Я из другого мира! Там нет чакры, нет ниндзя, никаких деревень Скрытого Листа или Дождя! Пейн не двигался, но давление немного ослабло, давая мне возможность говорить. Его лицо оставалось маской, но в сиреневых глазах мелькнула искра чего-то — не веры, а холодного, аналитического интереса. — Продолжай, — приказал он, и в его тоне сквозила тяжёлая доза скепсиса. Я задыхалась, пытаясь собрать мысли в кучу, вытащить из паники хоть какие-то связные объяснения. — У нас… у нас есть технологии! — выпалила я. — Машины, которые движутся без лошадей! Летательные аппараты тяжелее воздуха! Устройства, с помощью которых любой человек может говорить с другим, находящимся за тысячи километров, и даже видеть его лицо на светящемся экране! Я увидела, как Кисаме перестал ухмыляться. Итачи, стоявший чуть поодаль, не сводил с меня своего пронзительного взгляда. — И я вас знаю… — голос мой снова дрогнул, — потому что я вас видела! На таком экране. Вас, Акацуки, ваши битвы, ваши разговоры… всё это было частью… части вымышленной истории. Сериала. Мультфильма. Развлечения для детей и взрослых в моём мире. — Сериалы? — Пейн отчётливо произнёс это незнакомое слово. — Это что? — Это как… — я отчаянно искала сравнение. — Как свиток с последовательными изображениями, который оживает и рассказывает историю! Но он записан на особом носителе и воспроизводится с помощью машины! И вы… все вы были её героями! Вымышленными персонажами! Пейн замер. Абсолютно. Казалось, даже воздух в зале перестал двигаться. — Кто показывал? — его голос приобрёл опасную, ледяную мягкость. — Кто имел возможность и власть не только шпионить за нами, но и превращать нашу жизнь в… развлечение? Я сжалась, понимая, как это безумно звучит. — Понимаете… — я закусила губу до крови, чувствуя, как дрожь пробирается всё глубже. — Я думаю… я почти уверена, что я из другого измерения. Параллельной реальности. Той, где ваша жизнь, ваша вселенная — это просто чья-то фантазия. История, придуманная человеком по имени Масаси Кисимото. Последняя фраза повисла в гробовой тишине. Я стояла на коленях, всхлипывая, с обожжённой щекой, и ждала, что сейчас меня просто стирают с лица земли за такое непотребное богохульство. Пейн медленно приблизился. Его сиреневые глаза изучали меня с нечеловеческим любопытством. — Другой мир, — произнёс он, растягивая слова. — Параллельное измерение. Объясняет отсутствие чакры. И знание о нас. — Это бред, — фыркнул Кисаме. — Выдумки испуганной девчонки. — Возможно, но. — Согласился Пейн. Он повернулся к Итачи. — Ты чувствовал что-то, Учиха? — Нет. К тому же, никаких следов гендзюцу. Пейн снова посмотрел на меня. Энергетический клинок у моего лица погас. — Отсутствие чакры делает её невидимой для сенсоров, — размышлял он вслух. — Её невозможно обнаружить обычными средствами. Враги не почувствуют её приближения. Она может быть… полезным инструментом. Но её история непроверяема, — продолжил Пейн. — И она знает слишком много. Оставлять её на свободе нельзя. Затем сказал: — Заключить её в камеру. Рассматривать как неопознанный объект повышенной опасности и потенциальный актив. Кисаме грубо дёрнул за верёвку. — Пошли, «инструмент». Покажу тебе твой новый дом. И меня поволокли из зала. Я чувствовала облегчение, но была в полном замешательстве от произошедшего. Мой «новый дом» оказался сырой, тёмной камерой без окон, с решёткой вместо двери. Кисаме перерезал верёвки на моих запястьях и с грохотом захлопнул решётку. — Привыкай, — бросил он и ушёл, его шаги затихли в каменном коридоре. Грохот железной решётки прозвучал как приговор. Свет из коридора исчез, поглощённый непроглядной тьмой. Я осталась одна. Сначала был просто шок, оглушающая тишина, прерываемая лишь частым стуком собственного сердца в ушах. Но через несколько минут, когда глаза так и не смогли привыкнуть к абсолютному мраку, а воображение начало рисовать в нём шевелящиеся тени, тихий ужас перерос в панику. «Я одна. В полной темноте. В камере. У террористов». Мысль ударила с новой силой. Воздух стал густым, как сироп, им невозможно было дышать. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки, а горло сжимается. — Эй... — прошептала я, и мой голос был жалким и потерянным в этой пустоте. — Эй, там есть кто-нибудь? В ответ — лишь звенящая тишина. Она давила на барабанные перепонки, сводя с ума. — Эй! — крикнула я уже громче, поднимаясь на ноги. Руки нащупали холодную, шершавую каменную стену. — Выпустите меня! Я ничего вам не сделала! Ответа не последовало. Истерика, которую я с трудом сдерживала с момента пробуждения в лесу, начала вырываться наружу. Я забила кулаками по стене. — Откройте! Пожалуйста! Мне страшно! Слёзы текли по лицу, я всхлипывала, и каждый удар кулаком по непробиваемому камню был криком отчаяния. Потом я повернулась и начала трясти железную решётку двери. Она даже не дрогнула, лишь издала несколько глухих лязгающих звуков. — Пейн! — закричала я, внезапно вспомнив имя того, кто здесь главный. Это было иррационально — звать того, кто едва не убил меня. Но в панике ум хватается за любую соломинку. — Пейн! Вызовите кого-нибудь! Мне страшно! Я не хочу тут одна! Я колотила в решётку уже не только кулаками, но и плечом, отчаянно и бестолково, как пойманный зверёк. Пальцы вцепились в холодные прутья, я трясла их изо всех сил, рыдая и захлёбываясь собственными криками. — Кто-нибудь! Люди! Чёрт возьми, придите! Любой! Голос срывался, переходя на визг. Я кричала не потому, что надеялась на помощь, а потому, что молчание и темнота были невыносимы. Потом силы оставили меня, и я просто сползла по решётке на пол, уткнувшись лицом в колени. И сквозь рыдания сама не поняла, откуда во мне вырвалась старая, заученная когда-то строчка, которая вдруг показалась ужасно уместной: — ...А я тут сижу за решёткой в темнице сырой... Вскормленный в неволе орёл молодой... Я говорила это в полголоса, больше для себя, но в наступившей тишине слова прозвучали отчётливо. Дверь камеры с лязгом отворилась, впуская тусклый свет из коридора. На пороге стоял Кисаме, загораживая собой проём своей массивной фигурой. На его лице читалось раздражение. — Прекрати этот концерт, — проворчал он. — Слышно на всё убежище. Пейну твои крики до лампочки. — Мне страшно, — выдохнула я, всё ещё всхлипывая. — И темно... И я не понимаю, что происходит! — Добро пожаловать в реальный мир, рыбёшка. Здесь не всё для тебя аниме и сериалы, — он бросил в угол камеры деревянную миску с какой-то мутной похлёбкой и положил рядом ломоть чёрствого хлеба. Рядом с миской он поставил глиняный кувшин с водой. — Жри. И чтобы я больше не слышал твоего нытья. Он развернулся, чтобы уйти, но я, движимая чистой истерикой, крикнула ему в спину: — Вы не имеете права! Это нарушение всех конвенций! Я гражданка другого государства! Мне положен адвокат и телефонный звонок! Кисаме остановился и медленно повернулся. Его акулья ухмылка вернулась на место, но в глазах светилось чистое недоумение. — Ты о чём вообще? — он искренне не понял. — Какие конвенции? Какой телефон? Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Мой мозг, отчаянно цепляясь за знакомые понятия, пытался анализировать ситуацию через призму знаний. — По Женевской конвенции... — начала я, но он перебил меня грубым хохотом. — Девочка, ты вообще в себе? — он покачал головой. — Здесь нет твоих конвенций. Здесь есть сила. И пока она у нас, мы решаем, что с тобой делать. Сиди тихо и не отсвечивай, может, поживёшь подольше. Он снова повернулся, и дверь с грохотом захлопнулась, погрузив меня обратно в темноту. Я осталась сидеть на холодном камне, дрожа от обиды, страха и полнейшего бессилия. Сквозь решётку доносился его уходящий ворчливый голос: — И откуда она эти слова берёт... "Адвокат"... "Телефон"... Битый час слушал её бубнёж про какие-то "финансовые пузыри" и "квантовую запутанность". Рехнулась девчонка, бред несёт. Я обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь. Он был прав. Мои знания — моя физика, мои лекции по биоинженерии, мои споры с одногруппниками о макроэкономике — всё это было бесполезно здесь, в этом каменном мешке. Это был иной мир с иными законами. С законами чакры, силы и безжалостности. Стихи Пушкина здесь тоже явно никто не оценил.