Драже

Эмиль не помнит, как именно зародилась идея сия предприятия, и наверное к лучшему. Можно притвориться, что она взялась из воздуха, независимо от трех взрослых лбов, культурно распивших бутылочку. То, что у воздуха был странно знакомый акцент, с небольшой примесью пьяноватого кэннали, ещё ничего не значит. То, что всё предприятие насквозь кэнналийское - тоже. Редкие лучи холодного солнца прыгают по траве и сосновым стволам. Остро пахнет хвоей, разогретой землей, чем-то по утреннему свежим. Суметь после вчерашнего встать в такую рань - памятник братской любви, достойный пера поэта. Жалко, Арно не оценит - мелкий ещё. Ну ничего. Потом как-нибудь. Под каблуком ломается ветка. Эмиль разгибается, вдыхает полной грудью. Пару мгновений просто стоит, прикрыв глаза и дыша. Немного мутит, и под веками то тут то там вспыхивают разноцветные точки, но на душе до странного хорошо. Пусть это все немного глупо, но Эмиль чувствует себя полезным - есть невидимая черта, после которой сидение у постели больного перестает приносить успокоение и начинает приводить в бессильное отчаяние. Лионель перешел её дня три назад, Эмиль вчера, а Росио, получается, не хватило и на сутки. Выкопанный на рассвете цветок бабочки отводит болезни и забирает их себе... Даже если это все романтичные кэналлийские предрассудки, лучше так, чем и дальше сидеть, заламывая руки и не имея вообще никакой возможности помочь. Эмиль заставляет себя открыть глаза. Прищуривается, с подозрением глядит на белеющие между корнями маленькие белые цветы. Пять лепестков, листья бабочко-сердечками - вроде оно. Ботаник из него, конечно, как из оседланной коровы линарец. Он наклоняется, аккуратно срывает один из стебельков. Косится через плечо: Лионель невозмутимо ковыряется в земле на другом краю прогалины, имея при этом самый благородный вид. Если бы не заляпанные пятнами чулки - был бы истинный граф! Немного зеленый в лице, но в остальном точь в точь с рыцарский гравюры. У Эмиля есть смутные подозрения о соблюдении этим рыцарем трезвенного целибата, но все претензии можно будет высказать и попозже. Он... Он предпочел бы, чтобы с Росио кто-то был, когда тот пьёт, но не хочет, чтобы Ли взваливал на себя и это. Обсуждать тему сейчас, ещё и при виновнике торжества смысла, конечно же, нет. Косится дальше, на отвратительно бодрого Росио, сидящего верхом на свиняче-розовом камшпо и экспертно оценивает найденные образцы по атласу. Эмиль почти стопроцентно уверен, что атлас на эпинском, в котором Росио ни в зуб ногой, если речь не идёт о технике боя на рапирах. Интересно, он местоимения-то проспрягает? Кошкин помощник. Они пересекаются взглядами. Росио выразительно выгибает бровь, и Эмиль послушно тащится на импровизированное судилище. Отдает сорванный стебель, а самого почти разрывает от неуместной гордости - нашёл же! До особняка час верхом, на то чтобы пробраться к мелкому, не попавшись прислуге и матери ещё где-то полчаса... Если Эмиль молодец и откопал нужную кочерыжку, то они все успевают. Он нетерпеливо переминается с носка на пятку. Раз овечка, два овечка...Не выдерживает и лезет смотреть сам - щека к щеке. Выцветшая акварельная иллюстрация пестрит крючковатыми подписями от руки, и правда, на эпинском. Росио осторожно держит стебелек между указательным и большим пальцами, что-то сверяет, даже читает вроде. У него дрожат руки и немного дергается уголок губы, почти незаметно, если не приглядываться ни за что не увидишь. Эмиль тактично переводит взгляд обратно на иллюстрацию. Как будто и правда похоже. Движение за спиной. Лионель, зеркаля Эмиля, пристраивается с противоположного бока. Смотрит в книгу, цепляется за все ту же дрожь и вдруг решает полюбоваться лесным пейзажем. Непрерывное, слитное движение. Он выглядит совершенно невозмутимо, скрывает беспокойство куда лучше - глаза не бегают, не задерживаются на чем не нужно, не загораются неуместной эмоцией. Эмиль так не умеет, но он взрослый мальчик и прекрасно знает - за внешним равнодушием прячется бесконечно тревога. За крошечного, несколько ночей метавшегося в лихорадке Арно, за сидевшего у колыбели со страшным лицом отца, за внезапно ставшую невыносимо ласковой маму. За Росио, что полгода почти не отвечал на письма и их же, кажется не просыхал. Месяц назад близнецы даже не были уверены, жив ли он - до Сэ дошли слухи, что отряд фок Ворзова после стычки с дриксами оказался отрезан от основных сил и сгинул в снежном шторме. Конечно, если Росио здесь, значит всех кого надо победили и спасли, но Создатель, они же его почти похоронили. Интересно, Лионелю удалось выведать подробности, или его тоже вежливо послали? Им нужно поговорить. Потом. Хлопок. Росио закрывает атлас, вскакивает с кашпо и победно помахивает стебельком перед носами близнецов. Павлин. Ещё бы в пляс пустился. — Господа Олени, это оно! Миль, тащи весь куст, и с корнями аккуратнее. Ли, на тебе пересадка. — А вы, маркиз, чем, прошу прощения, изволите в это время заниматься? — Ничем. Я сегодня исключительно в роли перевозчика. Близнецы переглядываются, но Лионель только пожимает плечами. Росио, поняв, что победил, улыбается во все тридцать два. У него красивая улыбка. Эмиль краснеет и делает, что велели. Они бросают жребий и тащить несчастное растение на третий этаж выпадает Ли. Уже у самых дверей их ловит сиделка и, неодобрительно покосившись на проносимый груз, наотрез отказывается пускать к больному, сославшись на распоряжения графини. Эмиль сильно сомневается в существовании оных и уже думает приказать женщине сходить к Леворукому, но Росио мотает головой и шёпотом обещает обо всем договориться. Одному Создателю известно, что он успевает наплести, но спустя пару минут сиделка, со смущенной улыбкой делает книксен и пропускает всех троих внутрь. Нужно обсудить это с отцом. Она что же, любого симпатичного проныру так пропустит? В комнате душно, пахнет потом, чем-то горьким, молочным. Арно едва слышно хрипит во сне. Лионель осторожно проходит внутрь, не глядя, бочком протискивается мимо колыбели, медленно ставит цветок на резной комод у окна и застывает, бессильно уронив руки вдоль тела. Тревога, которую он обычно так виртуозно скрывает, сама собой просачивается наружу, проглядывает в растерянно приподнятых бровях и сжатых в кулак пальцах. Эмиль понимает. Он и сам прилипает к полу. Страшно подойти. Рожденная небольшим приключением иллюзия надламывается. Вдруг Арно стало хуже пока их не было? Приглушенный шорох. Росио на самых цыпочках подкрадывается ближе, склоняется над колыбелью с совершенно чужой суровой решительностью, едва ли уместной. Близнецы синхронно делают шаг, но друг игнорирует их, только наклоняется ещё ниже. Он тихонько убирает прилипшие ко лбу Арно кудряшки и делает над ним непонятный знак. Скрещивает пальцы и, едва касаясь, чертит между нахмуренных бровей перечекнутый треугольник. Такой аккуратный, какой-то воровато-нежный жест. Арно что-то лепечет, не просыпаясь, тянется к пустоте крошечной ручкой, но Росио тут же отходит, почти отшатывается. Смотрит на близнецов дикими глазами. Эмиль, наверное, никогда не любил его так сильно как сейчас. Даже когда Росио ради него соврал старшим, что это он разбил дорогущий алатский чайный сервиз и получил за это звонкую пощечину от соберано Алваро. Лионель, отмирает первым, в несколько шагов сокращает оставшееся расстояние. Эмиль следует его примеру, как бы невзначай по пути подталкивая Росио обратно. Он протягивает Арно сорванный ещё в лесу стебелек, тот стискивает его в кулачке и успокаивается, довольно сопя. Вот и пригодилось. Не зря решил сунуть за отворот. Все трое замирают над младенцем. - И что, он теперь прямо выздоровеет? Не надо там... над цветком пошептать? - Ты дурак? - Над водой же шепчут. - Ну пошепчи. Цветку от этого ни горячо, ни холодно. Его только забрать надо потом. - Это ещё зачем? - Чтобы воздух не отравлялся впитанной болезнью. Эмиль, против воли, ржёт под парными неодобрительными взглядами. Кэналлийцы, право, очаровательные люди. Арно реагирует на звук, недовольно фыркает, и Эмиль затыкается, получив подзатыльник тяжелой братской рукой. - Надо забрать, значит заберем.