КegareBana: Ochi Tsubaki

Ветер с залива свистел в щелях прогнивших досок, принося с собой запах солёной воды, вяленой рыбы и сладковатой влажной гнили. Они сменили уже третье укрытие за день. Сюдзи, казалось, знал каждый заброшенный амбар, каждую пустующую лавку в этом припортовом районе. Он двигался по городу с призрачной уверенностью, а Чуя следовал за ним, как тень, молчаливый и настороженный, его правая рука все время оставалась полусогнута в готовности в любой миг обнажить клинок. Новое логово было чуть лучше предыдущих. Здесь хотя бы не сочилась вода с прогнившей соломенной кровли, и был второй выход, заваленный пустыми бочками из-под сакэ, но проходимый. Чуя как раз сидел на одной из таких бочек, спиной к прочной стене, и наблюдал за своим новым "накама". Сюдзи с изящной, почти кошачьей небрежностью смахивал паутину с угла. Тишина внутри Чуи все ещё сохранялась. Она была непривычной, почти громкой в своем безмолвии. Но она была. И это заставляло его цепляться за этого странного юношу, даже сквозь острое недоверие. — Зачем тебе это? — наконец нарушил молчание Чуя. Его голос прозвучал глухо, поглощённый сырым полумраком склада. — Рисковать, воровать у кланов... Чтобы что? Просто отдать добычу мне?.. Не верю я в бескорыстие беглых воров. Сюдзи обернулся. На его бледном, почти фарфоровом лице играла всё та же загадочная, колкая улыбка. — О, самурай-сан, вновь пытаешься уличить меня во лжи? — он сделал несколько бесшумных шагов вперёд, его тёмные глаза блеснули отражённым светом, тая в себе какую-то сокрытую глубину. — Конечно же, не просто так. У меня есть своя причина. Видишь ли, я тоже кое-что ищу... — он выдержал паузу, будто взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить. — Кое-что, что можно найти только в самом сердце хаоса. А ты, мой дорогой друг, – идеальный катализатор хаоса. Наше партнёрство взаимовыгодно. Ответ был уклончивым, словно сом намадзу, выскальзывавший из рук. Чуя не чувствовал прямой лжи, но ощущал, будто его искусно вели по запутанной лесной тропе, что вела в неизвестность. А он шёл... Шёл, как одурманенный чарами куцунэ. Рука сама собой потянулась к оплётке цуки, сжимая её. Он мог бы заставить его говорить сейчас. Выбить правду силой. Прижать к стене и смотреть в эти пустые глаза, пока из них не уйдет вся насмешка. Но на кону стояла хрупкая сытость, которой он не знал годами. Чуя медленно выдохнул, разжал пальцы. Не сейчас. Он не получит правды угрозами. Сюдзи был не из тех, кто ломается от силы. Его можно только раскусить, шаг за шагом. — Ну и... Раз уж у тебя своя цель, то и план должен быть, — Чуя склонил голову набок, пытаясь прочесть того пристальным взглядом охотника. — И связи. Где они? Сюдзи кивнул, и на мгновение его непринуждённая манера сменилась деловой собранностью. — Ты прав. И говоря об этом... Сначала нам нужно понять, за чем именно мы охотимся. И для этого есть идеальное место. "Момидзи-но ядо" – "Дом Пылающего Клёна". Чуя нахмурился. Он знал это название. Ёсивара. Один из самых известных и закрытых кварталов удовольствий, где один вечер стоил дороже, чем жизнь простого горожанина. — Юдзе? — удивился он, в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — А кто, как не они, знают все тайны сильных мира сего? — Сюдзи усмехнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то хищное. — Мужчины теряют голову и развязывают язык в их объятиях. Они – живые потайные ящики, хранящие самые пикантные секреты. У меня там есть... Полезные знакомства. Чуя молча кивнул. Логика была железной. Но его не отпускало чувство, что Сюдзи ведёт свою собственную игру, правила которой он не собирался раскрывать. — Ладно, — хрипло согласился Чуя, резко обрывая собственные подозрения. — Идём к твоим юдзё. Но запомни, — он пристально посмотрел на Сюдзи, и в его глазах вновь вспыхнул холодный, предупреждающий огонёк. — Если это всё – твоя ловушка, я убью тебя первым. Прежде чем они успеют меня окружить. Сюдзи в ответ лишь коротко рассмеялся. — Не сомневаюсь. Чуя не сводил с него пристального взгляда, как и клялся себе и ему днём. Его пальцы непроизвольно потянулись к холодной рукояти кинжала за поясом. Он не стал поглощать его силу в их первом укрытии. Сытый, затихший демон внутри него был дороже любой мгновенной выгоды. Этот клинок был его резервом, стратегическим запасом пищи для внутреннего зверя. И возможной проверкой для Сюдзи. Он тоже будет наблюдать. Выжидать. Пока этот загадочный вор вёл его к цели, Чуя будет по крупицам собирать мозаику его истинной сути. И в случае чего, он позаботится о том, чтобы жертвой в этой игре пал не он. ... "Дом Пылающего Клёна" был не просто очередным юкаку. Это был тщательно срежисированный мираж, сотканный из шёлка, тумана и условностей. Воздух здесь был иным, чуждым Чуе. Здесь пахло дорогими благовониями кор, рисовой пудрой осирои и терпким ароматом выдержанного сакэ. За ажурными решётками, сквозь полупрозрачные бумажные сёдзи, мерцали ало-золотые андон, отбрасывая на раздвижные ширмы танец соблазнительных теней. Звуки сплетались в гипнотическую мелодию: приглушённый, доносившийся из-за перегородки смех, серебристые переливы сямисэна, шелест шёлковых кимоно, шёпот обещаний, что ценились здесь наравне с монетами. Юдзе – живые украшения этого места – скользили по полированному полу с утончённой грацией каруи. Их лица, напудренные до маскообразной белизны, были бесстрастны и прекрасны, как у старинных кукол – кимэкоми-нингё. Лишь глаза, подведённые сурьмой, порой выдавали расчётливый, холодный огонь знающей себе цену женщины. И в этот вертеп, в самое логово искусственной, но чувственной неги, вошли они. Сюдзи преобразился. Его плечи расправились, а походка стала развязаной и уверенной. Она выдавала в нём завсегдатая. Он кивал знакомым юдзе, обменивался небрежными репликами с суетливыми комуро, и те отвечали ему смущёнными улыбками и лёгкими, узнававшими кивками. Он был здесь своим. Он вдыхал этот приторный воздух полной грудью, а его тёмные глаза скользили по залам с ленивой почтительностью знатока. Казалось, он был не просто гостем этого места – а его частью, ещё одним причудливым украшением в этом дворце порока. Чуя же чувствовал себя будто в чане с кипящим маслом. Каждый сдавленный смех, каждое случайное прикосновение проходящей мимо юдзе, каждый томный, оценивающий взгляд заставлял его кожу гореть. Он был чужим – грубым, диким зверем, забредшим в мир утончённых страстей. Его опыт с женщинами ограничивался мимолётным встречами в дешёвых заведениях у городской окраины, где всё было просто, грубо и без лишних слов. Здесь же всё было иначе. Здесь торговали не просто плотью, а сложной иллюзией, и он ощущал себя слепцом, внезапно прозревшим среди ослепительного сияния красок. Но хуже всего была непривычная тишина. Обычно в подобной ситуации, в толпе или наедине с одной из этих прекрасных девушек, демон в его клинке уже бы глухо рокотал, требуя выхода, напоминая о своей скверне. То, из-за чего он и не позволял себе приближаться к кому-либо столь близко. Теперь же царила обманчивая, оглушающая тишь, дарованная прикосновением его странного попутчика. И это сбивало с толку сильнее всего, ибо теперь ему оставалось иметь дело со своей собственной, человеческой неловкостью и глухой, гнетущей тревогой, которую нечем было заглушить. — Расслабься, самурай-сан, — бросил Сюдзи через плечо, заметив его каменную позу. — Здесь кусаются только цены. Я ненадолго. Мне нужно кое с кем перемолвиться словечком. Осваивайся. И прежде чем Чуя успел что-то возразить, Сюдзи растворился в пёстрой толпе, как карп в мутной воде реки, оставив его одного посреди бушующего моря шёлка, смеха и навязчивых взглядов. Чуя замер, чувствуя, как на него ложатся десятки взглядов. Он пытался отступить в тень, к стене, украшенной дорогой резьбой по японскому кипарису хиноки, но его путь мягко преградила юная юдзе. Её лицо было скрыто под маской осирои, а глаза блестели, как влажные вишнёвые косточки. — Такой грозный самурай-сама, и совсем один? — пропела она, и рукав её многослойного кимоно – фурисодэ – коснулся его руки с шёлковым шуршанием сухих листьев. — Позволь составить тебе компанию? Её прикосновение было почти невесомым, но для Чуи оно стало обжигающим. Он резко отпрянул, борясь с диким импульсом оттолкнуть её, почувствовав, как по спине бегут мурашки. Рука, ведомая мышечной памятью, потянулась к рукояти меча, но Чуя сдержал порыв, впившись ногтями в собственную ладонь до боли. — Нет, — просипел он, уставившись куда-то в область её шеи, где белизна грима сменялась естественным тоном кожи. — Я жду. Девушка надула губки и уплыла прочь, решив поискать более сговорчивого клиента. Чуя тяжело дышал, пытаясь загнать обратно поднявшуюся панику. Он чувствовал себя голым, уязвимым, как рак-отшельник, выковыренный из найденной раковины заострённой тростинкой. Он так сосредоточился на том, чтобы контролировать себя чтобы не выдать свою нервозность, что полностью упустил из виду всё остальное. Он не заметил ловкую, бесшумную фигуру в скромных одеждах служки-камуро, что проскользнула мимо, подобно теневой птице камо, в тот самый миг, когда он отшатнулся от юдзе. Не почувствовал лёгкого, профессионального касания к своему поясу – точного движения, отработанного до полного отсутствия какого-либо намерения. Только спустя несколько минут, когда Сюдзи уже вернулся к нему с довольной, лукавой ухмылкой торговца, удачно сбившего цену, Чуя рефлекторно потянулся к поясу, чтобы на ощупь проверить, ставшую привычной, тяжесть заветного клинка. Его пальцы нащупали лишь грубую ткань оби. Клинка не было. Улыбка медленно сползла с лица Сюдзи, когда он увидел внезапно побелевшее, искажённое маской чистого ужаса лицо Чуи и его пустой, лихорадочный взгляд. — Что-то не так? — спросил он, но по глазам самурая уже всё понял. — Он... — голос Чуи сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный ярости и беспомощности. — Его украли. Тишина внутри него взорвалась оглушительным, яростным рёвом пробудившегося демона. Зов крови вернулся, мстя за свою временное усмирение, с утроенной силой. И теперь он остался ни с чем: без кинжала, без плана, с ревущим в голове проклятием и айте, который смотрел на него с внезапно похолодевшим, безжалостным любопытством ценителя, наблюдавшего за неожиданным поворотом в представлении кукольного театра. Секунды в воздухе висела только ярость Чуи и холодная, безжалостная оценка в глазах Сюдзи. А потом... Снаружи, заглушая музыку сямисэна и натянутый смех, прорвались грубые окрики, лязг стали о сталь и тяжёлый, мерный топот десятков варадзи по полированному полу. С грохотом распахнулись главные двери, и в роскошный зал влился отряд стражников бакуфу. Их лица были скрыты в тени полей дзингаса, в руках поблёскивали острия длинных яри. Они шли строем, расталкивая растерянных охранников и перепуганных гостей с безличной жестокостью ножен самурайского меча. — По приказу сёгуна! Всем оставаться на местах! Обыск! Ледяная волна страха прокатилась по залу. Иллюзия вечного праздника, этот хрупкий мир из шёлка и бумаги, рассыпалась в прах. Юдзе вскрикивали, прикрывая лица рукавами кимоно, клиенты замирали в немом ужасе. Чуя почувствовал, как его собственное сердце заколотилось, отвечая на зов крови, который теперь ревел в унисон с нарастающей паникой вокруг. Его гневный взгляд, полный слепого подозрения, впился в Сюдзи. Ловушка. И он был готов убить его тут же, как и клялся, но... Под маской непроницаемого спокойствия, на лице Сюдзи мелькнуло искреннее, острое раздражение. И Чуя впервые увидел проблеск хоть какой-то подлинной эмоции, не кричавшей о лжи. Он выглядел как игрок в сёги, которому оппонент неожиданно смахнул с доски идеально выстроенную комбинацию. — Это досадная помеха – не моих рук дело, — произнес он так тихо, что слова едва долетали до Чуи. Тёмные глаза с ястребиной точностью скользнули по залу, оценивая ситуацию с молниеносной скоростью. — Следуй за мной. И постарайся не рубить никого, пока мы не окажемся в тупике. Шума не нужно. Это был не столько побег, сколько грациозная попытка раствориться, слиться с тенями от андон. С ювелирной точностью Сюдзи увернулся от двух стражников, шагнул за спину перепуганной юдзе, используя её шёлковистый силуэт как живой щит, и скользнул в узкий, почти невидимый проход за огромной лаковой ширмой с изображением извивающегося дракона. Чуя, ведомый звериным чутьём и яростным гудением пустых ножен, ринулся за ним. Шёпот демона в крови требовал прорубить себе путь через стражу, но остатки рассудка и ледяная, гипнотическая уверенность Сюдзи заставляли его сдерживать порыв. Он двигался как тень своего проводника, но был грубее, опаснее. Чуя отталкивал встречных локтями, чувствуя как взгляды стражников вот-вот зацепятся за его напряжённую, слишком заметную в этой утончённой толпе фигуру. — Томарэ! — рявкнул чей-то голос, и тяжёлые шаги дзимбаори застучали по полу чаще, подобно барабанной дроби перед казнью. Сюдзи даже не повёл плечом, будто крик относился к кому-то другому. Он резко нырнул в боковой коридор, ведущий в глубь здания, где томный запах кор и пудры сменился резкими нотами соевого соуса, запахом влажных татами и щелочной горечью мыла. — Они знают, что мы здесь? — прошипел Чуя, настигая его. Каждый его нерв был напряжен до предела. — Неважно, — отрезал Сюдзи, с неожиданной силой сдвинув тяжёлую деревянную балку, преграждавшую путь в тёмный чулан. — Они ищут кого-то всегда. Сегодня нам просто не повезло оказаться под рукой. Или повезло... — он бросил на Чую быстрый, оценивающий взгляд. — Что твой зверь проснулся как раз вовремя. Чувствуешь их? Чуя чувствовал. Десять, возможно одиннадцать сердец, бившихся за спиной. Он ощущал их горячими, налитыми кровью толчками в пространстве, мишенями для его собственного клинка. Из главного зала донёсся отчаянный крик и звон разбившегося саккадзуки – стража начала активный обыск. Шаги уже гремели по коридору, отбрасывая на стены угрожающие тени. Сюдзи растворился во мраке чулана. Чуя ринулся за ним, и в следующую секунду дверь с глухим стуком захлопнулась, а массивная железная задвижка, о которой, казалось, Сюдзи знал заранее, легла на место с точностью замка в инро. На мгновение их поглотила абсолютная тьма, прерываемая лишь их собственным тяжёлым дыханием и яростным стуком сердца Чуи. — Это не выход, — прохрипел он, чувствовав, как его демон бьётся внутри, требовав вырваться и встретить погоню сталью и яростью. — Выхода никогда не бывает, самурай-сан, — в темноте прозвучал спокойный, почти отстранённый голос Сюдзи. — Бывают только... Альтернативные пути. Раздался скрежет камня. Сюдзи отодвинул в сторону тяжёлую деревянную полку с пустыми бочонками из-под мисо, за которой зияла чёрная дыра в полу – потайной люк, что вёл вниз, в подземный ход. — После вас, — с лёгкой, язвительной вежливостью произнес Сюдзи, пропуская Чую вперёд. Тот сверкнул на него глазами, светившимися в темноте, как у затравленного зверя, но, стиснув зубы, прыгнул вниз, не раздумывая. Погоня, потеря кинжала, тайные ходы – всё это сплелось в один тугой узел, и единственной нитью, ведущей из него, было бегство. Сюдзи последовал за ним, исчезнув в провале ровно в тот миг, когда в дверь чулана с грохотом ударились первые тела стражников. Тьма, запах сырой земли и приглушенные, будто доносящиеся с того света, звуки яростной погони над головами, стали их новым, тесным миром. Они оставили позади весь шёлк и свет "Дома Пылающего Клёна", погрузившись в подземные, невидимые простому глазу артерии спящего Эдо. Они бежали, пока тяжёлый топот за спиной не расстворился в гулком эхе тоннеля. Сырой, спёртый воздух, пропитанный запахом плесени и земли врезался в лёгкие, смешиваясь со вкусом крови на губах Чуи – он до крови закусил губу, пытавшись загнать обратно внутренний рёв. Наконец Сюдзи замедлил ход, прислонившись к мокрой, покрытой слизким мхом каменной стене. Единственным источником света была бледная полоска лунного серпа, пробивавшаяся сквозь кузнечную решётку где-то впереди. Тишины более не было. Её разорвал в клочья взбешённый демон. Он вернулся не просто так. Он врезался с ещё большей силой, обезумевший от обмана и упущенной добычи. Он требовал возмездия. Требовал плоти. Требовал крови. Его навязчивый шёпот раскалывал голову, а перед глазами плясали кровавые блики. Внутри Чуи бушевал вихрь из багровых образов: он видел, как его клинок вонзается в спину Сюдзи, слышал его посмертный хрип и видел кровь, заструившуюся по лезвию, пронзившему грудь. Это было бы так просто. Так логично, и так сладко... Чуя с глухим стоном рухнул на колени, уткнувшись лбом в холодный, скользкий камень пола. Его тело сотрясали судорожные спазмы. Он сжимал голову руками, пытаясь физически раздавить этот ревущий ад внутри своего черепа. — Уйди... — прохрипел он, обращаясь к Сюдзи, но тот не шевельнулся, лишь наблюдал с тем же холодным, безэмоциональным любопытством. — Уйди отсюда! Но Сюдзи не ушёл. Он застыл, как изваяние, его бледное лицо в полумраке казалось отрешенным и пугающе безжизненным. Чуя зарычал, низко, по-звериному. Пальцы впились в рукоять катаны. Демон внутри ликовал, предвкушая пир. Но вместо того чтобы обнажить клинок для удара, Чуя, с резким шелестом вырвал его из ножен сандалового дерева, а после с неистовством сжал лезвие голой рукой. Острый металл впился в ладонь, разрезав кожу и плоть, достигнув кости. Горячая, алая кровь хлынула ручьём, залив хамон на тёмной стали и заструившись на мокрые камни пола, осев на них тяжёлыми, багровыми каплями. Он не застонал. Он издал низкий, сдавленный звук, полный нечеловеческих страданий и невероятной силы воли. Он платил свою цену. Он кормил демона не чужой, а своей кровью. Своей болью. Своей жизнью. И это сработало. Ненадолго. Зов крови, почуяв знакомый железный вкус, отступил, утолив свой слепой голод этой жертвой. Адский гул в голове сменился шипящей пустотой. Он сидел на коленях, тяжело дыша, сжав окровавленную руку и смотря в грязь перед собой, не в силах поднять взгляд. Тяжёлую тишину нарушил лишь мягкий шорох шагов Сюдзи. Тот медленно подошёл и присел на корточки перед Чуей, его тёмное, простое кимоно под балахоном слилось с мраком тоннеля. Привычная насмешливая маска исчезла, растворившись в полумраке. На его бледном, почти бесстрастном лице застыло лишь странное, глубокое любопытство. Он изучал кровь, боль, борьбу – как сложную партию в го, правила которой ему были не до конца ясны. Внезапно он протянул руку. Медленно, почти неуверенно, коснулся своими бледными, холодными пальцами окровавленного запястья Чуи. И произошедшее ранее повторилось вновь. Мутная пелена в голове Чуи, остаточная ярость и боль – отступили, притупившись, словно их заволокло холодным туманом с гор. Острая боль в ладони стала просто болью, а не всепоглощающей агонией, и это было похоже на глоток чистой, ледяной воды в адском пекле. Его прикосновение было обжигающе холодным, как и тогда, но на этот раз в нем не чувствовалось скрытой угрозы. Было лишь... Изучение. Чистый, безразличный анализ. — Зачем? — спросил Сюдзи. Теперь его голос звучал иначе – без притворной веселости, без бархатных интонаций. Он был ровным, глухим и абсолютно безжизненным. — Он требовал жертвы. Я был рядом. Это была бы самая логичная развязка. И ты бы сдержал своё слово. — Не... Твоя вина, — выдохнул Чуя, всё ещё не в силах поднять голову. — Я не стану... Тем, кем он хочет меня видеть. Медленно Сюдзи выпрямился, поднимаясь во весь свой рост. Он посмотрел на свою руку, на тёмные капли крови Чуи, что отчётливо выделялись на фоне его фарфоровой кожи. — Мог бы попросить меня. Я снял бы твои муки. — А я вообще не понимаю как ты это делаешь! — голос Чуи сорвался на хриплый шёпот. — К тому же... Ненавижу просить о помощи. Сюдзи замер, глядя на него. В его пустых, тёмных, как ночное небо над Эдо, глазах что-то шевельнулось. Словно далёкий отголосок чего-то давно забытого. Он видел перед собой не просто инструмент, не одержимого безумца, о котором твердят в округе. Он видел волю. Слепую, упрямую, необъяснимую с точки зрения логики. Волю, что предпочла искалечить себя, но не свернуть с пути, поддавшись тьме. И это было странно. Нелогично. Но... Интересно. Ужасно интересно. Раскрывать свои карты Сюдзи не собирался, а у Чуи не было ни сил, ни желания устраивать допрос с пристрастием. Стиснув зубы, он грубо разорвал подол своего косодэ и начал туго бинтовать окровавленную ладонь. Каждый виток грубой ткани отзывался тупым гулом боли, выжигавшим последние клочья дурмана порчи, низвергая её в глубины сознания. Тишина в голове была куплена ценой его же плоти, и он отчаянно цеплялся за эту хрупкую, кровавую передышку. Сюдзи наблюдал за ним, непринужденно прислонившись к влажной стене. Его бледное лицо в полумраке выглядело как призрачная гравюра, лишённая тепла живого человека. — Жемчужная Госпожа оказалась довольно словоохотлива, — нарушил молчание Сюдзи, его ровный голос эхом отдавался в сырых стенах тоннеля. — Пока ты наслаждался атмосферой... Она рассказала кое-что любопытное об украденной вещице. Оказывается, история глубже, чем я думал. Чуя поднял на него усталый взгляд, но промолчал, дав тому продолжить. — Раньше... Было шестнадцать великих родов, — Сюдзи говорил медленно, собирая информацию по крупицам, словно впервые осмысливая её. — Как шестнадцать лепестков у хризантемы на мон самого... — он выдержал многозначительную паузу. — Высшего лица. У пятнадцати из них были свои особые реликвии, — его взгляд скользнул по катане Чуи. — Сила. Проклятие. Разницы почти нет, да? Чуя напрягся. Он никогда не копал так глубоко. Для него его меч всегда был личным проклятием, а не частью какой-то большой игры кланов. — Твой клинок... Он один из них, — Сюдзи озвучил факт, внимательно следя за малейшим движением на лице Чуи. — Значит, ты не просто беглый ронин. Ты последний отпрыск одного из тех самых родов. Кому, как не тебе, знать, где хранятся другие его собратья? Горькая, кривая усмешка тронула потрескавшиеся губы Чуи. — Я ничего не знаю, — его голос был хриплым и полным усталости. — Мой род... От него давно ничего не осталось. Кроме этого, — он кивнул на катану. — Они не собирались на советы при мне. А потом... Всё кончилось. Разбежались, сгнили, спрятались. Искать их – всё равно, что искать зерно на берегу моря. В его голосе звучала горечь, корни которой уходили глубоко в личную травму. Он ненавидел этот клинок. Ненавидел наследие, которое он нёс. Для него это не было "сокровищем". Это было клеймо, причина того, почему он остался совершенно один. Сюдзи внимательно слушал, впитывая не только слова, но и недосказанную боль, спрятанную за ними. Его гипотеза подтвердилась – его спутник был куда сложнее, чем просто одержимый воин. — Зерно... — Сюдзи повторил за ним, и на его губах появилась тень привычной хитрой улыбки. — Но даже на самом большом берегу есть норки, в которых любят прятаться крабы. Клан Фукучи не сгнил. Они у власти. Другие – в тени. И кто-то должен знать, где их искать, — он выдержал паузу, смерив Чую долгим, прямым взглядом. — Ты хочешь избавиться от проклятия, я – получить своё. Наши цели пока совпадают. Ты чувствуешь то, что не чувствую я, а я могу войти туда, куда тебе не пройти... Из нас выходит неплохая куми, не думаешь? Чуя хмыкнул в ответ на это заявление. Команда? Союз из двух преследуемых властью, рыскающих в потёмках. Сомнительные партнёры, особенно учитывая, что его напарник вызывает вопросов не меньше, чем у них возникает сложностей, но... В чем-то этот странный тип прав. Он помог уйти от стражи, добыл информацию, и... Все ещё может заглушать этот адский рёв. Держать его поблизости пока выгодно. А перестанет быть – Чуя не постесняется пронзить его грудь собственной катаной, как и хотел ранее. — Ты все ещё кажешься мне подозрительным, так что не думай, что я отступлю от своих слов. Один неверный шаг – и в следующий раз сдерживаться не стану. — Идёт. Значит... Ищем крабов? — Ищем крабов, но сначала... — Чуя с усилием поднялся, опираясь другой рукой о холодный камень. — Мне нужно сакэ. И чашку риса. Иначе мой демон сожрёт меня раньше, чем мы что-то найдём. Сюдзи кивнул, его глаза блеснули в темноте отполированным обсидианом. — Это можно устроить. Я знаю одно тихое место... Хозяин там никогда не задаёт лишних вопросов и не отличается болтливостью. Он повернулся и зашагал вглубь тоннеля, его тёмный силуэт растворялся во мраке, словно призрак. Чуя вновь последовал за ним, чувствуя, как тяжесть прошлого и гнёт будущего давят на плечи с новой силой. Но теперь в этой тяжести была не только безысходность, но и тонкая, едва заметная тень... цели. Лабиринт портовых складов привёл их в крохотное заведение, больше похожее на нору или потайной чердак, затерянный между двух огромных амбаров. Грубые деревянные стены впитали в себя запах дешёвого сакэ, вяленой рыбы и вечной сырости. Этот запах разительно отличался от того, что витал в Ёдзиваре, но он был привычнее. Низкий потолок, почерневший от копоти масляных светильников, давил сверху, привычным грузом. Хозяин, молчаливый старик с пустыми глазницами, двигался в полумраке без суеты, наливая клиентам по звуку падающей струи, точностью напоминая монаха, совершающего чайную церемонию. Место было лишено посторонних глаз и ушей, как и говорил Сюдзи. Здесь можно было затеряться, наконец выдохнуть. Они устроились в углу на грубых табуретах. Чуя с жадностью набросился на миску с простой похлёбкой и чашкой риса. Он ел молча, сосредоточенно, пытаясь заглушить не столько голод, сколько внутреннюю дрожь – ту, что всегда оставалась после схватки с демоном. Сюдзи сидел напротив, медленно потягивая мутную жидкость из потресканной саккадзуки. Его привычный скользящий взгляд теперь был пристально устремлён на Чую. Не на забинтованную руку, не на ножны катаны, а на него. Тишина между ними была не неловкой, а изучающей. После адского грохота в голове она казалась Чуе почти благословенной шуньятой. — Он всегда такой? — внезапно спросил Сюдзи. Его голос прозвучал приглушённо, без привычной насмешливой ноты, отчего слова показались особенно чёткими. Чуя вздрогнул, оторвавшись от еды. — Что? — Твой невидимый спутник, — Сюдзи сделал лёгкий жест кистью в сторону клинка. — Он всегда требует такого... Громкого внимания? Чуя отставил миску. Настороженность вернулась в его глаза, но усталость и сытость смягчили её остриё. — Не всегда. Иногда он тихо шепчет. Иногда... Кричит. Сегодня он орал. — А что он говорит, когда шепчет? — в голосе Сюдзи проскользнуло искреннее, почти детское любопытство. Не желание найти слабость, а попытка понять. Чуя посмотрел на свои забинтованные ладони, сжал кулак, чувствуя под тканью тупую пульсацию боли. — Воспоминания. Чаще всего... Воспоминания, — он замолчал, не имея сил и желания объяснять дальше. Слишком личное. Слишком похожее на вскрытие старой, гноящейся раны. Сюдзи кивнул, будто получил исчерпывающий ответ. Он отпил из своей чашки, и на его лице на мгновение отпечаталось странное выражение. Такое, будто он взвешивал в голове какое-то важное решение. — У меня нет таких воспоминаний, — произнёс он, глядя в потускневшую древесину стола. — Порой кажется, будто я родился прямо здесь, в этих переулках. Никакого громкого шёпота внутри. Только... Тишина. В его словах не было ни жалости к себе, ни гордости. Была лишь сухая констатация факта. И в этой пустоте вдруг стало понятно, почему сегодняшний поступок Чуи его так зацепил. Он был его полной противоположностью. Чуя нахмурил брови, подняв внимательный взгляд на Сюдзи. Это было первое откровение за время их работы вместе, и хоть тот выглядел отстранённо, у Чуи не возникало чувства, что ему лгут. Что-то новое, ещё не принявшее форму, колыхнулось между ними, как отражение на водной глади. В этот момент мимо их стола прошёл какой-то подвыпивший моряк, пошатнулся и грузно рухнул бы на Чую, не отдернись тот с кошачьей реакцией, морщась от резкого вторжения в своё пространство. Моряк что-то невнятно пробормотал, извиняясь, и, покачиваясь, поплелся дальше, растворившись в сизой дымке и гуле голосов. И лишь тогда Чуя ощутил в своей ранее пустой руке инородный предмет. Небольшой, плотный свёрток, будто прилипший к влажной коже. Он резко разжал пальцы. На его окровавленной ладони лежал свёрнутый в трубочку, грязный клочок бумаги васи, на ощупь шероховатый и жилистый. Его стягивала чёрная вощёная нить. Сердце Чуи пропустило удар. Он метнул взгляд вокруг, но подвыпивший доставщик уже исчез в полумраке забегаловки, будто его и не было вовсе. — Что это? — тихо выдохнул Сюдзи, его брови поползли вверх, а взгляд заострился. Чуя молча, почти не дыша, развернул записку. Грубая бумага обожгла пальцы ледяным холодом. Слова на ней были выведены резкими угловатыми иероглифами: "Знахарский род на сервере. Не заставляй меня пожалеть, что ввязался в это". В углу – знакомая клякса. Знак Акутагавы. Но что-то резануло взгляд... В этой бесформенной тени не угадывался чёткий, отточенный годами силуэт паука. Но надежда слепа и жестока. Увидев намёк на знакомые очертания, Чуя ухватился за него с отчаянной жадностью путника, готового поверить в любой мираж. — Акутагава... — выдохнул он, сжимая бумагу в кулаке, как утопающий – соломинку. — Он дал мне шанс. — Информатор? — переспросил Сюдзи, и в его голосе зазвучала плохо скрываемая нотка скепсиса. — Уверен, что это именно он? — Тут его мон, — отрезал Чуя. — И кроме того... Кому ещё есть дело – отправлять нас на север? Сюдзи лишь плечом повёл, движение было ленивым и многословным. — Мало ли. Явимся туда, а нас уже ждёт отряд бакуфу, к примеру... Куда делась вся твоя легендарная недоверчивость, самурай–сама? — Есть идеи получше? — парировал Чуя, вонзив в того острый взгляд. — Или что, для такого искусного вора, как ты, разве это проблема? Уголки губ Сюдзи поползли вверх, он откинулся на скрипучем табурете, сложив руки на груди. — Ай, какой же ты всё же колючий, бросаешь вызов? Прекрасно... Это уже куда интереснее скучной осторожности, — взгляд тёмных глаз скользнул на смятый клочок бумаги, и выражение его лица сменилось с насмешливого на аналитическое, явив задумчивость мастера, оценивающего качество замка. — Итак, твой тайный поклонник оставил нам послание. "Не заставляй меня пожалеть"... Мило. До боли пафосно. — Ты сомневаешься в его подлинности? — Чуя не разжимал пальцев, но его взгляд стал собраннее. Вызов был принят, но теперь он ждал не конфронтации, а оценки партнёра. — Я сомневаюсь во всем, что достаётся так дёшево, — парировал Сюдзи. Он лениво ткнул пальцем в сторону кляксы. — Особенно в подписях, сделанных столь небрежно. Но... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь напряжением. — Именно это и делает её правдоподобной. Чуя нахмурился. — Объясни. — Враг, желающий идеальной подделки, скопировал бы знак Акутагавы с точностью укиё-э. А эта небрежность... Она нарочита. Как бы говоря: "Я спешил, рисковал, верю, что ты поймёшь". Это очень тонкий и наглый обман. Рассчитанный именно на твою надежду, — Сюдзи усмехнулся, и в этой усмешке сквозило почти что восхищение чужим коварством. — Признаться, даже красиво. Горькое разочарование снова сжало сердце Чуи ледяной хваткой. Он с силой скомкал записку. — Значит, ловушка. — О, без сомнений! — подтвердил Сюдзи с весёлой беззаботностью. — Но какая восхитительная ловушка! Они играют на твоей самой сильной струне – на вере в своего человека. Это уже не грубая сила, а целое искусство интриг. Мне почти нравится. Он подпёр подбородок ладонью, изучая Чую заинтересованным взглядом. На его лице читалась не слепая ярость, а живая, острая работа мысли под напором эмоций. Именно этого ему и не хватало. — Вопрос не в том, идти или нет. Идти – обязательно. Вопрос в том, как изящно танцевать на краю дзигоку, зная, где расставлены силки. Разве не в этом вся соль? — Хочешь сказать, наше преимущество в том, что мы знаем о ловушке? — Именно! — Сюдзи широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк – огонёк азартного игрока, почуявшего большой куш. — Мы превращаемся из кролика в охотника, который просто наступил на сухую ветку. Гораздо веселее, не правда ли? Он поднялся с табурета, движение его было внезапно лёгким и стремительным, будто он сбросил невидимые оковы скуки. Монета, брошенная им на грубый стол, звякнула, слившись с гулом забегаловки. — Ну что ж, раз уж нас так настойчиво зовут на представление, грешно не сыграть свою роль. Чуя ничего не ответил, лишь смерил Сюдзи тяжёлым, настороженным взглядом. Любой шаг в его положении был риском. Он не мог никому доверять – это была нерушимая истина. Но страха не было, ибо терять ему было уже нечего. Собственная жизнь? Лучше встретиться со смертью лицом к лицу, имея призрачный шанс разорвать оковы проклятия. Это был слепой путь. Но это был – путь. Он молча последовал за ним. Ловушка захлопнулась, вот только добыча в ней оказалась не той, на которую они оба рассчитывали. ... В личных покоях оку сёгуна царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным, навязчивым постукиванием пальца Фукучи по лакированной поверхности стола. Тонкая бумага сёдзи отбрасывала лунные узоры на соломенные татами, но свет этот казался ему мертвым. Он сидел, откинувшись на низкую деревянную спинку, встроенную в раму его рабочего места, но его поза была далека от расслабления. Каждый мускул его тела был напряжен, а тяжёлый шёлк парадного косодэ давил на плечи, словно старые доспехи. В висках пульсировала ровная, монотонная боль, смешиваясь с густым, почти осязаемым запахом сандаловой древесины и туши. Он чувствовал это до сих пор. Проклятие. Оно не ревело хищной яростью, не мучило призраками, вышедшими из Ёми. Оно выгрызало его покой, как зверь, грызущий свою добычу заживо, что вырывал мясо из плоти, наслаждаясь теплой, живой кровью во рту и её металлическим привкусом. Тихий шелест листвы в цукияма – саду за окном – звучал как злобный шёпот, а идеальные линии свитка с суми-э Фудзи на стене искривлялись, грозясь свести с ума окончательно. Сидевшее глубоко внутри, отравляло каждую его мысль паранойей и жаждой абсолютного, бескомпромиссного контроля. Справедливости, вывернутой наизнанку, к самой сути тирании. Он сжал переносицу, пытаясь выдавить эту назойливую пульсацию из головы. Все должно было произойти быстрее. Клинок был украден, подброшен, как наживка. Расчёт был верным: одержимый ронин, ведомый своим внутренним демоном, должен был клюнуть на силу и ценность другого артефакта. Он должен был уже быть здесь, в ловушке, "разоблаченный" при попытке ограбления, а Фукучи – "случайно" позволить тому коснуться проклятого кинжала своим клинком, получив взамен желанное освобождение. Избавление. Но ничего не происходило. Его по-прежнему терзала эта отвратительная боль, которую не способен был усмирить ни терпкий отвар из корня кудзу, ни горький настой рэйси, оставлявший на языке лишь привкус древесной пыли и тщетности. Тихий, почти неслышный скрип сёдзи заставил его поднять тяжёлый взгляд. В проёме, отбрасывая длинную тень на свет андон, замерла фигура капитана стражи, склонившегося в низком, почтительном поклоне. В его сложенных ладонях, поднесенных почти что для молитвы, лежал тот самый ненавистный кинжал. "Танец Льва". — Хэйка... — голос капитана не дрогнул, но Фукучи уловил в нём ледяную струйку страха, текущую под маской формальности. — Реликвия возвращена. Вор скрылся в подземных ходах. Задержать не удалось. Взгляд Фукучи стал жестче, как будто его зрачки обратились в черный камень. Пульсация в висках усилилась, превратившись в яростный гул набата. Провал. Его безупречный план разбился о нелепую реальность. Бессильная ярость затопила сознание. Он ощутил на языке медный привкус крови – фантомной, невинной, но той, которую он жаждал пролить за несправедливый расклад. Он был бы рад казнить нерадивого капитана сию же секунду, этим же проклятым клинком. Вонзить лезвие в самое сердце, прокрутив в груди, давая ему ощутить то, что испытывает он сам от векового проклятия лежавшего на его плечах. Но гаман – выдержка самурая – взял верх. Он сделал глубокий вдох, заставив черты лица остаться непроницаемой маской. — Вы исполнили свой долг, — его голос прозвучал низко и сухо, без единой нотки одобрения. — Оставь его и иди. Капитан, не смея выдохнуть, положил кинжал на край стола и, пятясь, словно отступая от спящего тигра, растворился за створкой сёдзи. Едва щель между рамами сомкнулась, маска спала. Фукучи схватил кинжал. Его пальцы с такой силой сжали рукоять, оплетенную золотым львом, что на мгновение ему почудился хруст собственных костей под грубой кожей. Он поднес клинок к глазам, и в его отполированной стали мелькнуло не отражение собственного лица, а сам лик проклятия – искаженный, яростный лишённый всей милости будд. Он швырнул клинок на стол. Звон тамахаганэ о лакированное дерево прозвучал, как удар колокола бансё, разорвав оглушительную тишину оку. План провалился. Значит, нужно было составить новый. Более надёжный. Он подошёл к распахнутой на ночь сёдзи, глядя на спящий Эдо, раскинувшийся внизу, подобно развернутому вееру ночи. Мириады тёмных кровель из коры хиноки тонули в бархатной тьме, и лишь редкие силуэты стражей мелькали во мраке. Он сделал глубокий вдох. Влажный воздух, пропитанный запахом древесного угля, глины и едва уловимой, горьковатой пыльцой османтуса, не принес желанного умиротворения. Где-то там, в этой тьме, бродил тот рыжий ронин, слепой щенок в потоке течения, даже не ведая, что в нём покоится ключ. Фукучи повернулся, его взгляд упал на кинжал, лежавший на столе. Черты его лица, освещенные мерцающим светом андон, исказились не яростью, но безжалостной решимостью. Новый план уже складывался в его голове.