КegareBana: Ochi Tsubaki

Слабое зимнее солнце медленно выплыло из-за горизонта, залив блёклым светом потемневшие фасады и потрескавшуюся штукатурку забытой резиденции Акутагав. Тусклые лучи, едва пробивавшиеся сквозь плотную бумагу сёдзи, рассыпались в пыльном воздухе, не в силах рассеять сумрак, застрявший в стенах. В натянутой тишине каждый звук казался оглушительным: громкий стук деревянной чашки о стол, скрип соломенных татами под коленями и даже собственное дыхание отдавались в ушах навязчивым эхом, заставляя и без того забитые мышцы напрягаться под тканью кимоно. Чуя сидел за низким столиком, держась неестественно прямо и отчасти, деревянно. Его затуманенный и тяжёлый взгляд был прикован к миске с клейковатым белым рисом и скромной порции маринованных овощей. Он методично подхватывал палочками для еды крупинку за крупинкой, избегая смотреть куда бы то ни было, кроме собственной тарелки. Его правая рука, лежавшая на колене под столом, то сжималась в тугой, жилистый кулак, то разжималась, оставляя на влажной коже полумесяцы от ногтей. Он пытался выжечь из памяти обжигающие воспоминания о ночи: о тяжёлом дыхании на своей скуле, о прикосновениях, что дарили сладостную негу и успокоение, но они возвращались, как недавний ожог, отдаваясь в теле блаженством пережитого и смутным, стыдным возбуждением. Дазай, сидевший напротив, сохранял вид отстраненного безразличия, но его театральная расслабленность куда-то испарилась, и на её место пришла излишняя собранность. Длинными, бледными пальцами он обхватил керамическую чашку с сенча так, будто пытался и её взять под свой безусловный контроль. Его обжигающий взгляд скользил по фигуре Чуи, отмечая каждую зажатую мышцу, неестественный наклон головы и сведенные челюсти. Акутагава Рюноске, восседавший во главе стола, молча наблюдал за обоими. Его пронзительные, цвета зимнего неба глаза скользили с одного на другого, впитывая каждую деталь. Слышимость в старой резиденции была превосходной, и звуки ночной вакханалии, естественно, не миновали его ушей, да и к тому же... Чуя не отличался излишней сдержанностью. — Не знал, что у вас завязались столь… близкие отношения. И как давно? Чуя замер с парящими в воздухе палочками, сжимавшими комочек риса. Глаза его медленно поднялись и переместились на Рюноске. Мозг, затуманенный стыдом и яростью, не проанализировав ситуацию, сразу же ощетинился. Лучшая защита – нападение. — А? О чём это ты? — его голос прозвучал хрипло и резко. Уголок тонких губ Акутагавы дрогнул в подобии усмешки. — Вчера ты сказал, что доверяешь ему. Для тебя это редкость. Вот мне и интересно, когда вы успели так сблизиться. — Он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание. — А ты о чём подумал? Чуя фыркнул и грубо махнул рукой, отводя взгляд. В этот момент сёдзи, ведущая в кухню, бесшумно отъехала, и в комнату вошла Гин. В руках она держала небольшой холщовый мешочек с травами. Легкий аромат полыни и чего-то горького ворвался в спёртый воздух. — Как себя чувствуешь? — обратилась она к Чуе. — Выглядишь куда лучше, чем вчера. "Сегодняшний день – сплошное издевательство". — Нормально… — буркнул он в сторону своей миски, но, сделав над собой усилие, откашлялся и добавил чуть мягче, поднимая на девушку виноватый взгляд. — Прости. Я сегодня не выспался. В этот момент на лице Дазая, подносящего чашку к губам, почти неуловимо дрогнул уголок рта. Ухмылка была задавлена им в зародыше, однако Чуя уловил это движение и, впервые за утро, перевел на Дазая острый и откровенно враждебный взгляд, полный немого обвинения. Однако их немая схватка не длилась долго, и вскоре Чуя вновь вернулся к диалогу с Гин, стараясь говорить ровно. — Дай мне эти травы с собой в дорогу. Я могу выкупить их у тебя. Гин покачала головой, положив сверток на стол рядом с ним. — Не говори глупостей. После уничтожения артефакта это нам расплачиваться с тобой положено. — Её тон изменился, став деловым и серьёзным. — Кстати говоря… Когда я возвращалась обратно, я пересеклась с отрядом Дзёно. Акутагава встрепенулся, и его поза вмиг стала напряженной. — Они тебя видели? — Конечно, нет. Думаешь, я стала бы попадаться им на глаза? — теперь уже Гин позволила себе слегка осадить брата, в её голосе мелькнула лёгкая укоризна. Она повернулась обратно к Чуе и Дазаю. — Ложный след я им подбросила, увела отряд вглубь северных лесов. — Она сделала паузу, давая информации усвоиться. — Но Дзёно не дурак. Он знает о вашей конечной цели. Второй отряд уже мог быть отправлен на юг, для засады на основных дорогах. Вам нельзя появляться в южных владениях сейчас. Никак. Кулак Чуи под столом сжался с такой силой, что кости затрещали. Его лицо, и без того мрачное, подернулось тенью отчаяния. — Мы не можем ждать. Только дорога займёт больше половины лунного цикла, а если станем дожидаться, пока они успокоятся – ещё больше. За это время моё проклятие доконает меня окончательно. Повисло молчание, ещё более тягостное, чем прежде. Свет от сёдзи отбрасывал на бледное, аристократичное лицо Акутагавы глубокие тени, делавшие его серые глаза еще темнее и бездоннее. Он вперил взгляд в текстуру дерева стола, погрузившись в воспоминания. В наступившей тишине было предельно ясно, что он задумался о чем-то, однако, спустя несколько долгих вдохов, он всё же подал голос, не отрывая взгляда от поверхности. — В окии на вашем пути есть девочка. Она одержима, но её проклятие устроено иначе, — он выдержал паузу, дав мысли окончательно оформиться, а после поднял взгляд на Чую. — Оно сильнее и изводит не только её, но и всех вокруг. Убей её – спасешь десятки. Это будет милосердно. И твой демон будет сыт надолго. Чуя нахмурился, его брови сдвинулись. Он поднял на Акутагаву твёрдый, испытующий взгляд. — Она одна из нас? Акутагава покачал головой, его ответ прозвучал решительно и безапелляционно. — Это не важно, — отрезал Акутагава. — Её артефакт служит ей сердцем. По-другому ты попросту не освободишь её душу. Чуя замолк. Гнетущая тишина вновь наполнила комнату, давя на уши. — Откуда ты о ней знаешь? — лишь после долгой паузы он задал следующий вопрос, тихо и хрипло. Акутагава фыркнул, на мгновение отведя взгляд в сторону. — Когда бакуфу наводило порядок, её род тоже подвергся чистке. Однако её мать спасла её, но артефакт, лишившись носителя в лице матери, стал питаться другими людьми, приняв нестабильную форму. Никто не знал, как избавиться от него, и пришлось искать её, чтобы превратить в удобную марионетку. В итоге – артефакт заменил ей сердце, но мучить других не перестал. Её отправили в окию куда подальше, но под строгий надзор, дабы та не убила себя ненароком и не выпустила проклятие на волю. Вновь последовало молчание. Чуя перевёл взгляд на кружку Дазая и невольно зацепился глазами за длинные, изящные пальцы, сжимавшие керамику. Он стиснул зубы до боли. "Возможно, и я бы предпочёл, чтобы кто-то убил меня, если бы на кону стояли жизни других. Это куда милосерднее, чем эта пытка безумием". — Я согласен, — всё же выдавил он из себя через сжатые челюсти. Акутагава молча поднялся. Его тёмное кимоно беззвучно скользнуло по татами, когда он вышел из комнаты. Чуя, не глядя ни на кого, с мрачной решимостью принялся доедать остывший рис, пытаясь таким способом абстрагироваться от происходящего бардака в его жизни. "С таким количеством событий и без проклятия сумасшедшим станешь. Стоило лишь этому бинтованному недоразумению свалиться мне на голову и всё пошло наперекосяк, к тому же… Ни черта не ясно добьюсь ли я освобождения в конечном итоге…" Поток тяжелых мыслей нарушил вернувшийся Акутагава. Он замер позади Чуи и бросил на стол перед его лицом увесистый тканевый мешок, который, ударившись о дерево, повлёк за собой отчётливый, металлический лязг монет. — Вот. Остановитесь в хорошем рёкане и купите одежду поприличнее. Псы бакуфу будут искать двух неприкаянных оборванцев. Им нет дела до скрупулёзного осмотра благородных господ. Чуя отошел от транса и кивнул, подхватывая деньги. — Спасибо. Акутагава в ответ тоже лишь молча кивнул, однако его взгляд так и остался задумчиво прожигать затылок Чуи. В его серых глазах читалось нечто сложное – смесь нескольких эмоций, которые невозможно было истолковать, не зная мыслей обладателя. Это было лишь начало пути. Горная тропа вжималась в склон узкой лентой. Так наступил их четвёртый день в дороге. Поздний зимний вечер выцеживал из природного пейзажа последние краски, окрашивая кедровые кроны в чернильный сумрак. Холодный воздух резал легкие, и с каждым выдохом из губ вырывались бледные клубы пара. Внизу, в ущелье, уже клубилась молочно-белая мгла, поднимаясь и скрывая подножия величественных, поросших криптомериями гор. Чуя шёл впереди, его плечи, затянутые в дорожное кимоно и скромную соломенную накидку поверх, были напряжены до предела. Он чувствовал знакомое, отвратительное давление где-то в глубине черепа. Демон просыпался, шевелясь под кожей незваной жизнью. Голые пальцы, поцелованные морозом, сжали рукоять катаны в ладони. "Ты стал еще невыносимее". Промелькнувшая в голове мысль относилась не только к вынужденному соседу в своем теле, но и к тому, кто шёл позади, ступая по хрустящему снегу. Все эти четыре дня, с того самого утра, когда они покинули Акутагав, Чуя делал всё возможное, чтобы загнать воспоминания в самый тёмный угол сознания. Он уединялся для дыхательных практик, стоя спиной к Дазаю, пока грудь не начинала гореть огнем. Он с исступлением собирал хворост для ночных костров, таская охапки сучьев до тех пор, пока мышцы не начинали ныть от усталости. Он пил горький, вяжущий отвар, что дала ему Гин, чувствуя, как трава на время приглушает шёпот, но не может выжечь саму память о прикосновении той ледяной кожи, о стоне, вырвавшемся из его собственной глотки, но он пресекал всё на корню, заковывая себя в броню молчания и физического изнеможения. — Если ты всё время будешь так задумчив, рискуешь споткнуться на первой кочке, — безразличный голос Дазая нарушил морозную тишину внезапно, от чего Чуя вздрогнул, но не обернулся. — О чём же ты таком думаешь интересно? Чуя ощетинился, его спина стала ещё напряженнее. — Захлопнись, — прорычал он, глядя куда-то в сторону обрыва. — Я не просил тебя оценивать моё поведение. — Ауч… — Дазай фыркнул, и в его голосе зазвучала театральная, почти шутовская обида. — Оказывается, ты кусаешься больно не только физически, Чуя. Имя. Оно прозвучало так же, как и тогда, в ту ночь. Чуя замер на месте, будто его соломенные сандалии вмерзли в землю. Глаза его расширились, перед ними всплыл образ, что он усиленно гнал все эти дни: Полумрак комнаты, его собственные зубы, впившиеся в алебастровое плечо, хриплый стон, и этот же голос, выдыхающий его имя в такт яростным толчкам. Не "самурай-сама", не отстраненное "Накахара". — Чуя… Он резко развернулся, лицо его исказила гримаса ярости. Глаза, в которых уже разгорался багровый отблеск злости, впились в Дазая. — Не смей. Вспоминать об этом. Сюдзи, — с расстановкой выцедил он ядовитые слова сквозь стиснутые зубы, и пар от его дыхания с каждым сказанным слогом вырывался яростными клубами. — Это был просто секс. На тонких, бледных губах Дазая расцвела ухмылка. Он сделал шаг вперед, и его длинное, дорожное хаори почти не прошелестело. — Даа? — протянул он со сладкой, ядовитой насмешкой в голосе. — Ты был таким нуждающимся тогда для "простого секса". Рычал, как зверь, сорвавшийся с цепи. Он приблизился еще на шаг, сокращая дистанцию до неприличной. Наклонился так близко, что морозный выдох, смешавшийся с его собственным теплом, коснулся скулы Чуи, заставив ту покрыться мурашками. — И ты всё еще хочешь меня, — голос Дазая опустился до бархатного, соблазнительного шепота, обжигая страстью и горькой правдой, которую оба были не готовы принять. Слова впились в сознание острее любого клинка в плоть. Их тянуло друг к другу с неимоверной силой, но Чуя отчаянно отрицал это, выгорая изнутри от стыда и гнева. А демон, пробужденный этой игрой, уже впивался когтями в его рассудок, требуя выхода, крови, боли, насилия – чего угодно, лишь бы заткнуть пасть стоящему напротив. Чуя не стерпел. Удар кулака пришелся в лицо Дазая со всей мощью, на которую он был способен. С хрустом кости о кость, голова того резко ушла в сторону от удара. По инерции Дазай сделал шаг назад и на чистом, девственном снегу у его ног появились первые алые капли крови. Она тонкой струйкой стекала из его носа по бледной коже, заливая собой губы. Сначала в широких, бездонных глазах мелькнуло стремительное удивление – не столько от боли, сколько от вида собственной, растекающейся на белом полотне крови. Его взгляд медленно поднялся на Чую, и в его карих глазах заплясали чертята. Он выглядел… Удовлетворенным. Чуя, собравшийся было рявкнуть что-то, замер. Он почувствовал, как внутри него что-то отступило вглубь. Давящая, ядовитая волна, подбиравшаяся к горлу, схлынула, унося с собой и ярость, и желание, а холодное облегчение омыло его изнутри, оставив после лишь пустоту. Он смотрел на кровь, стекающую по лицу Дазая, на его ухмылку, и осознание пронзило его: "Гад… Рассчитал всё с самого начала, знал же, что помощь не приму". Это прозрение вызвало странную, тягучую смесь ярости, благодарности и ненависти, которую он не хотел и не мог разобрать. Он с силой сжал челюсти, отведя взгляд в сторону, в темнеющий лес. — Больше... не делай так. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и снова зашагал по тропе, спиной к спутнику, оставляя позади свою головную боль и облегчение в одном лице. Дазай, тем временем, медленно, с толикой любопытства, поднес пальцы к носу, смахнув каплю крови. Он смотрел на алый мазок на своей бледной, почти прозрачной коже, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто удовлетворение от удавшейся провокации. Это было повторное подтверждение его собственной, хрупкой и вновь обретенной человечности, купленной ценой чужой ярости и его собственной крови. Он ничего не сказал, лишь вытер руку о тёмную ткань своего хаори и беззвучно последовал за удаляющейся фигурой, растворяясь в сгущающихся сумерках. На смену ночи пришло бледное солнце. Оно застыло высоко в бледно-голубом небе, рассыпая слепящие искры в кристаллах инея на соломенных кровлях и оголенных ветвях деревьев. Стоило им ступить на главную улицу, как свежесть воздуха наполнилась дымком из труб и ароматом сладковатой гречишной лапши соба, доносившимся из приземистой закусочной. Этот городок, затерявшийся в предгорьях префектуры Гифу, был куда меньше и тише Эдо, но обладал своим собственным голосом. Узкие улочки, мощеные грубым камнем, наполнялись криками разносчиков, отражавшимися от деревянных стен, стуком колотушек продавцов и мерным перезвоном колокольчиков на дверях лавок. Чуя двигался в полушаге позади Дазая. Его плечи были напряжены, а взгляд, скользивший по сторонам, отстранен и сосредоточен. Ярость, что пылала в нем двумя ночами ранее, угасла, оставив после себя лишь тягостное, смутное недоумение. Странным образом, вместе с ней притих и демон в его крови, не подававший признаков жизни. "Странно это всё. Моё проклятие крепчает, но и физический контакт с…" Его карие глаза, скрытые под густой челкой, на мгновение прилипли к изящной, но широкой спине Дазая, затянутой дорожным кимоно, однако он резко оборвал себя, заставляя взгляд скользнуть по промерзлой серой мостовой. "С этим придурком работает сильнее… Кто ты черт возьми такой?" Его взгляд снова, против воли, вернулся к Дазаю, цепляясь за грязную полоску бинтов, видневшуюся на его шее. "Мне не показалось тогда в офуро, но я не чувствовал трещин под руками несколько дней назад". Чуя сузил глаза, сжимая челюсть. Раньше ему не было дела до тайн этого человека. Дазай был удобным и полезным инструментом, чью природу можно было в любой момент пресечь взмахом клинка. Но теперь… Теперь ему до чёртиков не нравилось то смятение, что этот бинтованный мертвец вызывал в его душе и теле. "Я не знаю кто ты, но я определенно сниму с тебя твои бинты, Сюдзи". Они свернули под вывеску с иероглифом "ткань" и вошли в лавку. С порога их встретил запах древесной пыли, шелка и лака, что согрел тело после уличного холода. Владелец, сухопарый мужчина в строгом тёмном хаори, с почтительным, но настороженным поклоном поприветствовал их. Его цепкий оценивающий взгляд скользнул по их потрепанным, запачканным дорожным одеяниям. Дазай шагнул вперед, и его бархатистый, глубокий голос заполнил небольшое, заставленное рулонами тканей пространство лавки. Он излучал такую невозмутимую уверенность, будто был отпрыском знатного рода, а не беглым странником. Он говорил о усталости от дороги, о желании облачиться во что-то, достойное для их дальнейшего пути, и о несомненном вкусе хозяина, у которого наверняка найдутся вещи, способные удовлетворить даже самый утонченный запрос. Лесть, облачённая в безупречную вежливость, сделала своё дело – настороженность в глазах торговца сменилась деловой оживленностью, и он принялся раскладывать перед ними рулоны тканей и готовые кимоно. Дазай бегло, почти небрежно перебирал пальцами тяжелый шёлк и узорчатый сатин, но вдруг его рука замерла на отрезе ткани глубокого и насыщенного цвета индиго. Всего на мгновение, но Чуя заметил – его пальцы сжались, костяшки побелели, а взгляд ушел в себя. "Вспомнил что-то". Но момент прошел. Дазай, будто отряхиваясь от наваждения, резко выхватил со стеллажа другое кимоно – ярко-алого цвета с накинутым сверху черным хаори, отделанным золотой вышивкой. К поясу оби из узорчатого шелка была прикреплена изящная шнуровка с алым помпоном. — Вот. Это тебе пойдет. Чуя на это лишь скептически поднял бровь принимая одежду. Ткань ощущалась до непривычного мягкой и тяжелой в его грубых, покрытых старыми шрамами ладонях. — А не слишком ли ярко? Я же тебе не девица на свадьбе какая. Дазай, всё же подхватывая кимоно из той самой синей ткани, лишь усмехнулся уголком губ. — Выглядит броско и дорого. Никто не станет искать двух запыленных беглецов в паре щеголей, привлекающих внимание. Вот только… — его взгляд упал на грязную повязку, скрывавшую рыжие волосы Чуи. Заканчивать мысль он не стал. Вместо это его глаза бегло скользнули по лавке и вскоре нашли то, что искали. На отдельной подставке красовались несколько широкополых плетеных шляп с шелковыми вуалями, скрывающими лицо. Мода на такие аксессуары, пришедшая с материка, была не столь распространена, но в дорогих лавках их порой можно было встретить. Дазай снял одну, с черной, плотной вуалью, и без лишних слов водрузил на голову Чуи. — Ну вот. Теперь лучше, — констатировал он, отступая на шаг, чтобы оценить эффект. Чуя фыркнул из-под опущенной вуали, но спорить не стал. Сжимая в руках алый шелк, он проследовал в глубь лавки, в отгороженную ширмой небольшую комнату для переодевания. Внутри было тесно. Чуя сбросил с себя старую, пропахшую потом и дорогой одежду, ощущая прохладу воздуха на голой коже. Новое кимоно ложилось на неё непривычной, стесняющей движения тяжестью, от чего мышцы сами поневоле напряглись, принимая былую отточенную тренировками статность. В памяти еще были живы отголоски его прошлой жизни самурая сёгуната, однако с оби возникла проблема. Шнуровка с помпоном была хитрой, и пришлось предпринимать несколько безуспешных попыток разобраться с ней. Чуя уже успел отвыкнуть от всего этого. Перевызывая пояс в пятый раз, его терпение стало иссякать, как горный ручей. — Кто вообще придумал такой способ шнуровки, это же не оби, а бред какой-то, — ворчал он себе под нос, сжимая шелк в пальцах и, перекручивая его в который раз, отказываясь даже в мыслях признать необходимость позвать на помощь. Внезапно складная ширма с легким шорохом отодвинулась, и в проеме возник Дазай, уже облаченный в свое синее кимоно цвета индиго, которое сидело на нем безупречно, подчеркивая высокий рост и странную, изломанную грацию. "Как будто предчувствовал". Чуя фыркнул. Он бы не удивился, если бы оказалось, что Дазай умеет читать мысли, однако это всё равно не отменяет того, что этим умением он пользовался в самый неподходящий момент. — Задерживаешься. Проблемы с оби? И так раздраженный своей абсолютной несостоятельностью в этом вопросе Чуя метнул гневливый взгляд на нарисовавшегося Дазая, рассчитывая на то, что тот увидит немое предупреждение и предпочтет оставить того в покое. Однако, не тут-то было. Не дожидаясь ответа, он шагнул внутрь. Пространства было так мало, что его грудь почти коснулась спины Чуи. Тот замер, ощущая сквозь тонкий шелк алого кимоно исходившее от Дазая неестественное, леденящее тепло. Ровное и неглубокое дыхание коснулось его обнаженного затылка, и по спине пробежала судорожная, предательская дрожь. Длинные, гибкие пальцы ловко подхватили шелковые шнуры. Он зашнуровывал оби в полном молчании, а Чуя стоял, не двигаясь, чувствуя, как под прикосновением холодных пальцев мышцы его спины непроизвольно напрягаются, перекатываясь под скользкой тканью. Он чувствовал каждый его вдох и выдох, и это сводило с ума, выбивая из привычного ритма. Зашнуровывая оби, пальцы Дазая невольно коснулись алой ткани на груди Чуи, которая тут же завладела его вниманием. "Цвет в точности как у камелий в дворцовом саду" — Ты не собираешься снять эти повязки? — пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией нарушил тягучую тишину Чуя, глядя прямо перед собой в стену — С чего бы мне их снимать? — Дазай закончил с поясом, однако отходить не спешил. — Они же такие же дряхлые, как и твоё прошлое кимоно. С какой стати ты вообще их носишь? На тонких губах родилась ухмылка, и Чуя почувствовал, как смех Дазая вибрирует у него за спиной. Холодные пальцы невесомо, почти призрачно, провели по его рукаву и спустились к такому же туго перебинтованному запястью, вкладывая в тёплые пальцы ткань. — К тебе это тоже относится, — тихо произнес Дазай. Он отступил назад, а когда Чуя раскрыл свою ладонь, то перед его глазами предстала пара простых, но качественных тканевых перчаток. Чуя взял их не раздумывая, но напряжение в его плечах все еще не спадало. "Зачем?" — Я подожду тебя снаружи, — сказал Дазай, и его фигура скользнула за ширму, оставив Чую наедине с собой. Едва он покинул лавку, ледяное дыхание дня вновь обожгло легкие, заставив на мгновение забыть о натопленном уюте интерьера. Рецепторы уловили аромат жаренного тофу, от чего волей не волей пробудился аппетит. Чуя не задержался надолго внутри. Из-под широких полей своей новой шляпы с короткой вуалью он наблюдал за пёстрой толпой, наполнявшей шумом голосов улицу. В своем новом облачении, скрывавшем шрамы и черты лица, он чувствовал себя до странности привольно, будто сбросил с плеч невидимый, давивший годами, груз. Можно было позволить себе выдох. — Ну что, теперь держим путь в постоялый двор? — нарушил молчание Дазай, стоявший рядом и пребывавший в своем привычном безразличии. Чуя рефлекторно поправил облегающую перчатку на левой руке, собираясь кивнуть, как вдруг знакомый, ненавистный жар прожег ему бедро сквозь слои ткани. Демон в его крови встрепенулся, почуяв близкую, концентрированную скверну Идзанами. Острый взгляд Чуи мгновенно сфокусировавшийся, метнулся по толпе и зацепился за две фигуры, выходящие из лавки, торгующей аксессуарами для майко и гейш. "Это она". Он сделал едва заметный жест рукой в сторону Дазая, веля следовать за собой. Тот слился с его тенью, не привлекая лишних взглядов. Они, маневрируя меж людского потока, двинулись вслед, пока те не остановились у другой лавки, где на полках громоздились футляры с кандзаси и флаконы с маслами. Дазай плавно развернулся и двинулся к прилавку, будто заинтересованный разложенными товарами. Чуя же остался чуть позади, в прохладном полумраке под навесом, наблюдая. Девочке в сопровождении наставницы было на вид лет четырнадцать, не больше. Длинные, как смоль, волосы были уложены в сложную прическу варэсинобу, украшенную скромными шпильками, подобающими начинающей майко. Её юное, фарфорово-миловидное лицо было лишено выражения, а глаза... Они и вовсе были абсолютно пусты, являя миру два бездонных, тёмных озера, в которых не отражался ни свет дня, ни суета вокруг. Подойдя чуть ближе, Чуя ощутил, как по его спине пробежал ледяной морозец, не имевший ничего общего с зимним ветерком. Он сосредоточился на разговоре. Сопровождавшая девочку женщина, чье кимоно было застегнуто с демонстративной строгостью, держалась прямо, как бамбуковый шест. Жесткие складки у губ, застывшая осанка – всё это кричало о суровой дисциплине, однако Чуя смог уловить за этой бравадой странное, болезненное облегчение, проступающее сквозь резкость. Облегчение от скорого избавления. — Как тебе эти шпильки, Кёка? — женский голос был абсолютно лишен наставнического тепла. Она протянула девочке изящную заколку с искусственным цветком сливы, но Кёка не ответила. Взгляд её был прикован к пыльной щели между половицами прилавка. Наставница с легким раздражением, щелчком ногтей отложила шпильку и взяла складной веер, расписанный иероглифами долголетия. — А что насчёт веера? Он добавит тебе изящества. Вопрос вновь разбился о каменную стену молчания. Пустота в глазах Кёки казалась бездонной, и в её глубине Чуя увидел самого себя тогда, когда лежал в грязи переулка, корчась от боли и шёпота демона в своей голове. "Это слишком много для её возраста". Его пальцы сами собой сжали рукоять скрытого клинка, а челюсти свело от нахлынувшей волны гнева. Женщина резко дёрнула воспитанницу за рукав кимоно, и та, как марионетка, чуть не потеряла равновесие. — Будь добра отвечать, когда к тебе обращаются, разве этому я тебя учила? — Да, Кано-сама, — тонкий голосок в ответ прозвучал абсолютно безжизненно и обреченно. Та фыркнула, с силой шлепнув веер о стойку. — Бестолковая девица. Никогда из тебя гейши не выйдет… — проворчала она себе поднос, вновь подхватывая пальцами кандзаси. — Радует лишь, что после завтрашней церемонии ты наконец-то закроешь свой долг. Глаза Чуи непроизвольно расширились, а тело пронзило оцепенение, будто его окунули в ледяную воду горного ручья. Затем волна гнева прокатилась от плеч до кончиков пальцев, сжимая горло. "Ей и пятнадцати нет, а её уже продают, как вещь". Его пальцы так сильно сжали рукоять катаны, что даже костяшки побелели под тканью перчатки. Убить. Он мог убить эту женщину здесь и сейчас, одним движением. Но он посмотрел на пустые глаза Кёки и понял – нет. Убийство не спасет девочку, оно лишь навлечёт на неё кару или бросит в ещё более жуткие объятия этого мира. Вместо этого он резко развернулся, нашел Дазая у прилавка, где тот с видом знатока разглядывал склянку с каким-то маслом, и, схватив его за рукав, потащил прочь, не давая тому даже полноценно убрать товар за ворот. Дазай только и успел, что охнуть и бросить продавцу бесстрастный кивок. Чуя шёл быстро, удаляясь от шумной площади в сторону более тихих улочек, где у домов с потемневшими деревянными сёдзи громоздились дровяные склады, а переплетения голых ветвей создавали подобие сумерек. У него не было чёткого плана, сейчас им полностью владела кипящая в жилах злость. Он не отпускал рукав Дазая, пока они не оказались в достаточно уединенном месте, скрытом от посторонних глаз тенью высокой криптомерии. — Ты ведь слышал всё? — Я понял, что именно она наша цель, — ответил Дазай через короткую паузу, поправляя смятый рукав хаори. — Я не хочу её убивать, — отрезал Чуя, и в его голосе звякнула сталь, закаленная в горниле собственного решения. Дазай в лице не изменился. Он видел мотивы, читал их в каждом напряженном мускуле Чуи, в биении жилки на его виске, однако понимал, что шанса на иной расклад ситуация им не оставляла. — Ты ведь помнишь, что сказал Акутагава? Чуя цыкнул, отводя взгляд в сторону, где под тонким слоем снега проглядывалась трава. — Помню. Но с этим разберёмся позже. Я собираюсь её выкупить. Левая бровь Дазая медленно поползла вверх. — Это рискованно. И денег может не хватить. — Придётся искать ночлег подешевле, нам не привыкать, — отмахнулся Чуя, будто отгоняя назойливую мошку. — Но… — он замолчал, и его взгляд утонул где-то в шершавой коре криптомерии, будто ища в её древних морщинистых складках ответы. Голос, когда он заговорил снова, потерял сталь, и в нём проступила обнаженная, отчаянная решимость. — Я не могу оставить всё так, даже не попытавшись. Дазай внимательно смотрел на него. Он видел сжатые в перчатках кулаки, напряженные мышцы шеи и жесткую складку у рта. Он видел, с какой страстностью и отчаянием Чуя пытался оспорить жестокость этого мира и доказать самому себе, что в нем ещё осталось что-то, способное на спасение, а не только на уничтожение. "Даже с демоном по соседству ты всё ещё человечнее меня". — Хорошо. — произнес Дазай, делая шаг обратно в сторону дороги, где уже зажигались первые фонари. — Пойдем поищем ночлег попроще. … Прошлый день остался за спиной холодной пеленой туманной дымки, что стелется над болотными топями. Время прошло быстро, но осадок от вчерашних событий не успел раствориться в воздухе окончательно. Мысль о том, что они потратили последние свободные деньги на этот проклятый постоялый двор, заставляла Чую стискивать зубы до хруста. В памяти всплыл вечерний разговор, от которого в горле вставал ком: — Нам нужна легенда, Чуя. Нищие в шелках, ночующие в трущобах, вызывают подозрение. А подозрительных здесь режут быстрее, чем успеваешь выхватить катану. Дазай, как всегда, был чертовски прав, и от этого злость кипела ещё яростнее. Каждая потраченная на кров и пищу монета отдавалась в душе Чуи содроганием, ведь с каждым часом их шансы выкупить Кёку таяли, как утренний иней под первыми лучами солнца. Они шли по ночному городу, застывшему в ледяном стекле зимнего воздуха. Фонари андон, затянутые плотной бумагой, отбрасывали на заснеженные улицы мутные овалы света. Деревянные фасады лавок и чайных домов, казалось, втягивали в себя эту хрупкую ночь. Их резные карнизы и решётчатые сёдзи терялись в густой синеве. Из-за заборов доносился приглушённый смех и звон керамических чаш. Их целью была окия. Здание стояло чуть в стороне, за высоким деревянным забором, напоминавшим частокол. Оно не кричало о роскоши, но всё в его сдержанности говорило о достатке. Под стрехой изогнутой крыши горели два массивных бумажных фонаря, отбрасывая тёплый свет на полированные стены и массивную дверь. Снег вокруг был чисто подметен, образуя безупречные белые поля, окаймлённые тёмным деревом веранды. У входа стоял неподвижный и грозный буси в простом, но прочном хаори. Его рука лежала на рукояти катаны, а оценивающий взгляд скользил по лицам и дорогим кимоно посетителей. Чуя держался с уверенностью осакского торговца, но ни у него, ни у Дазая не было нужных регалий; оставалось уповать лишь на маскировку да на капризы фортуны. Они подошли ближе. Цепкие глаза воина скользнули по их одеяниям – алому, как свежая кровь, на Чуе и глубокому синему, цвета ночного неба, на Дазае. Но ткань не обманула его. Страж уловил что-то чужеродное в их осанке и в этих слишком прямых спинах, выдававших не знатных аристократов, а хищников в клетке. — Не припомню я вас в наших кругах. Ваши имена? Напряжение сгустилось в морозном воздухе. Чуя почувствовал, как по спине пробежала судорога. Глаза его, скрытые полями шляпы и вуалью, сузились. Он мысленно готовил себя к поиску обходных путей, вынуждая сдерживать силу. Устроить бойню в публичном месте – идея явно не из лучших. И тут на пороге возникла женщина, которую он узнал практически сразу. Кано. Наставница Кёки, которую они видели на площади вчера. Её кимоно сливового цвета было скромным, но покрой и пояс оби говорили о положении. Внимательный взгляд карих глаз скользнул по воину, а затем и по ним, цепляясь за дорогие наряды. В уголке губ появилась улыбка напускной доброжелательности – провоцировать конфликт в день торгов ей было не выгодно. — В чём дело? — мелодичный голос лег на морозный воздух шёлком приторной сладости. В глазах Дазая отразился огонёк азарта. Он сделал шаг вперёд, и его фигура, всегда казавшаяся несколько отстранённой, вдруг наполнилась подобострастной энергией. Он сложил руки в почтительном поклоне, и его вкрадчивый голос зазвучал ответным бархатом манящей ночи. — О, прекрасный цветок этого сурового мира, прости нашу неслыханную дерзость, — начал он, и Чую передёрнуло, будто от прикосновения чего-то склизкого. — Молю, удели ничтожную крупицу твоего внимания недостойному слуге. Кано оценила его дорогое кимоно, ухоженные руки с длинными пальцами, не знавшими ни меча, ни мотыги, и изысканную, с налётом столичного киотского наречия, манеру речи. Лесть возымела действие. Она кивнула, и хитрая, понимающая улыбка тронула её губы, выкрашенные в скромный красный цвет. — Отойдём, почтенный господин? Дазай бросил быстрый взгляд на Чую и отошёл с ней в сторону, ступив в тень, отбрасываемую углом здания. Губы Чуи скривились от омерзения. Волна жгучего, ядовитого чувства подкатила к горлу, сжимая его в тисках. Он видел, как Кано склонила голову, слушая, и как её пальцы с ухоженными ногтями бесцельно водили по узору на рукаве. Видел и то, как Дазай наклонился к ней, и его губы почти коснулись завитка её уха, чтобы впустить внутрь шепот. "Отвратительное зрелище… Как же мерзко ты ломаешь комедию". Он резко отвернулся, уставившись в снежную мглу, в которой плавали отсветы фонарей. Челюсти его сжались так, что заныли скулы. Он чувствовал, как по телу разливается жар, не имеющий ничего общего с холодом ночи. Пальцы в перчатках впились в ладони. Он ненавидел эту женщину, за её лицемерие и жестокость. Ненавидел Дазая за его притворную лёгкость. А еще больше – ненавидел себя за эту дикое неконтролируемое чувство, что пожирало его изнутри. Оно не было похоже на привычную злость. Вскоре Кано вернулась одна. Она скользнула к воину, провела ладонью по его наплечнику в фамильярном, почти нежном жесте. — Всё в порядке, Идзаму-сан. Эти господа – мои личные гости. Пропусти их. Воин, немного ошарашенный, кивнул и посторонился. Кано растворилась в проёме двери, не удостоив их больше взглядом. Следом вернулся и Дазай. Его лицо было абсолютно спокойным и лишь в глазах плескалась тень усталой насмешки. — Что, засмотрелся? — тут же вырвалось у Чуи. — Почему так долго? У нас нет времени на твои ухаживания за каждой юбкой! — У тебя были иные идеи, как нам попасть внутрь? — отрезал он, плавно проходя мимо и переступая через деревянный порог. Чуя на мгновение застыл, глотая морозный воздух. Крыть было нечем и с осадком тягучей злости на губах он был вынужден молча шагнуть за ним внутрь. Оголенную кожу шеи согрел разгоряченный эфир, пропитанный сладостью вагаси. Дорогие благовония, источаемые курильницей из черного лака, не могли полностью перебить запах пота, пудры и подспудной, острой ноты человеческой алчности. Золотые шестистворчатые ширмы, расписанные аистами и цветущей сакурой, отбрасывали причудливые тени на полированные полы из японского кипариса. За низкими столиками, на подушках-дзабутон из дорогого шелка, восседали мужчины, представляющие цвет местного купечества и мелкого самурайства, не приближенного к сёгуну, но обладающего властью и деньгами в этой префектуре. Чуя скользнул взглядом по ним, и его пальцы под тонкой тканью перчаток непроизвольно сжались вновь. Вот тучный торговец рисом с лоснящимся от жира лицом, его пухлые пальцы сжимали чашку саке, а жадный взгляд блуждал по залу в поисках добычи. Рядом с ним – тощий самурай без малейшего намека на катану за поясом, его лицо всем своим видом отражало надменность, но в уголках рта пряталась затёртая временем подлость. Третий, ещё молодой, – наследник лаковой мануфактуры. Он постукивал веером по колену, и в его глазах читалось не столько любование искусством, сколько прагматичный интерес к товару. Они с Дазаем заняли место в тени, у дальней стены. Алое кимоно Чуи, расшитое золотыми нитями, кричало о богатстве, но широкополая шляпа с чёрной вуалью, скрывавшая его лицо, превращала в загадочную фигуру. Дазай в своём спокойном, глубоком синем кимоно, цвета ночного неба до полной темноты, казался воплощением мнимого безразличия в этом бурлящем море притворства. Тихий, шелестящий перезвон сямисена возвестил о начале выступления. Кёка появилась на сцене плавно, но не без стального стержня внутри. Её юное, почти детское тело было облачено в многослойное кимоно фурисодэ ослепительно-розового цвета, с узором из падающих кленовых листьев. Высокая прическа, умащенная маслом и украшенная шпильками канзаси, казалась непосильной ношей для ее хрупкой шеи. Лицо было забелено густым слоем пудры, превратившись в бесстрастный кукольный лик, из-под которого смотрели два огромных, пустых озера глаз. Полилась музыка, и, вслед за ней, девочка начала танец. Это была душераздирающая, не от мира сего красота. Её руки взмывали в воздух, словно крылья цапли, а длинные рукава выписывали в пространстве сложные иероглифы. Она скользила по татами едва слышными шажками, будто боялась раздавить невидимых мошек, а её стан изгибался с неестественной, почти надломленной грацией. Веер в её руке то взлетал, подобно последнему осеннему листу, подхваченному ветром, то опадал, словно безжизненный. Каждое движение было выверено, безупречно и мертво. От этой девочки, закованной в шёлковые оковы, исходила такая плотная волна скорби, что у нескольких гостей наворачивались слезы. Но это было не сострадание – то было извращенное наслаждение, полное похоти и вожделения. "Мерзкие животные". Образ женщины с мягкими глазами и нежными руками встал перед ним. Она была всем, что осталось в нём от человечности, и той, что привила ему безусловное уважение к девушкам. А эти твари покупали и продавали ту самую нежность, выворачивая её наизнанку. К горлу подступила волна злости, в сто крат сильнее прежней; в нём проснулся демон, и кровавый туман затянул зрение. Внешний лоск зала облупился, обнажив гнилую подноготную. Ему виделось, как его окровавленные руки с легкостью разрывают шелковые одеяния, впиваются в тучные животы, вырывая еще трепещущие, жирные сердца. Он слышал хруст костей под своими пальцами, чувствовал, как теплая кровь заливает его перчатки, слышал их предсмертные хрипы. Картина резни была настолько яркой и желанной, что у него перехватило дыхание. — Успокойся, — тихий голос Дазая прозвучал как ушат ледяной воды. — Ты привлекаешь внимание. Чуя с силой выдохнул, ощущая, как под вуалью по вискам струится горячий пот. Он кивнул, не в силах вымолвить и слова, и поднялся. Ему нужно было действовать. Он пересек главный зал прямо во время выступления, не обращая внимания на осуждающие взгляды. Сейчас это не имело значения. Чуя нашел Кано в небольшой смежной комнате, куда гости не заходили. Хозяйка оценивающе оглядела его, задержавшись на алом кимоно, тут же вспомнив, где именно ей доводилось его видеть. — Я хочу выкупить Кёку на всю ночь, — проговорил Чуя, стараясь скрыть хрипоту в голосе. — Вот всё, что у меня есть. Он протянул ей тяжелый сверток. Кано смерила его цепким взглядом и взяла ткань с изящной небрежностью, взвешивая на ладони. Её тонкие губы сложились в подобие улыбки, а глаза сверкнули приторной хитростью. — Щедро. Очень щедро, господин. Но Танака-сан уже предложил на два рё больше. Сердце Чуи рухнуло вниз. Предательская дрожь ярости пробежала по его рукам, но он не успел ничего предпринять самостоятельно, ведь в дверном проеме как всегда ужасно вовремя возник Дазай. — Оставь нас, Чуя, — мягко произнес он. Тот замер, чувствуя, как кровь бьет в виски, он метнул на того яростный взгляд, не собираясь так просто двигаться с места. Упрямство, порожденное гневом и отчаянием, сковало тело. — Ну же, Чуя, — беззвучно прошептал Дазай одними губами. Чуя прикрыл глаза и, скрипя зубами до боли, отступил. Он выскочил в главный зал, а после метнулся в сторону сёдзи, ведущих во внутренний двор. Сейчас ему больше всего на свете был необходим свежий холодный воздух, что сможет вытравить из головы приторную и лживую сладость окии. Он вышел на деревянную веранду, впиваясь пальцами в опорную колонну, словно утопающий, пытаясь заглушить вой хаоса внутри и назойливые картины насилия, что продолжали плясать перед глазами. Холодный воздух, как и предполагалось, отрезвил мысли и спустя время мерная поступь позади нарушила его уединение. Он не обернулся, в этом не было необходимости, ведь он и так узнал вошедшего по походке. — Ну что? Всё обсудили? — Я всё уладил. Ты выиграл торги, — сказал Дазай, опершись о резные перила. Чуя зажмурился. Цель была достигнута, но вот какой ценой он не знал, но чувствовал на уровне интуиции что-то неладное. — Что ты ей наобещал? Дазай помолчал, и, видя, что Чуя не отступит, ответил: — Ничего такого. Спокойное отрицание сработало как спичка, брошенная в бочку с порохом. Всё напряжение вечера, ярость и отвращение вырвались наружу. Чуя развернулся с такой скоростью, что его алое кимоно взметнулось вокруг него тёмным пламенем. Его рука в перчатке вцепилась в воротник синего кимоно Дазая, с силой прижимая того к стойке веранды. — Я спросил, что конкретно, — прошипел он, цедя слова сквозь стиснутые зубы. В его глазах, которые Дазай видел так близко сквозь вуаль, полыхал тот самый алый огонь, что и в день их первой встречи. Он не сопротивлялся. Его тёмные глаза изучали искаженное яростью лицо Чуи, и в них на мгновение мелькнуло что-то, отличное от привычного равнодушия. — Пока ты сегодня будешь с Кёкой, я отвлеку Кано. Это развяжет тебе руки. — А ты? — тут же выпалил Чуя, и в хриплом голосе, против его воли, прозвучала тревога, за которую он тут же себя мысленно осадил. — Я нагоню. Ответ повис в воздухе клубами пара. Он не удовлетворил Чую, однако он заставил себя отступить. Из напряженной груди ворвался выдох, и он разжал пальцы, выпуская ткань из сведенной судорогой руки. — Как знаешь, — Чуя отвернулся, делая вид, что поправляет свои перчатки, маскируя дрожь с напускным безразличием, которое не обмануло бы и ребенка. Не глядя более на Дазая, он шагнул обратно в опостылевший и пропахший сладкой ложью зал, оставив своего спутника в одиночестве на морозном ночном воздухе. Вскоре беззвездная ночь опустилась на городок, словно тяжелый саван. В окна покоев Кёки, затянутые тонкой рисовой бумагой, пробивался лишь тусклый свет ночника-андон, отбрасывая на стены оранжевые тени. Она сидела на коленях посреди комнаты, в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом собственного кимоно. Девочка полностью смирилась с уготованной её участью и не пытаясь предпринимать никаких попыток к бегству. Она знала: это бесполезно. Чуя стоял у входа, ощущая себя безмерно чужим в этом утонченном женском пространстве. Внутри все еще бушевали отголоски недавней вакханалии с Дазаем, разбираться в которых у него не было ни сил, ни желания. Демон в его крови притих, затаившись, подобно змее в бамбуковой роще. Гнев схлынул, уступая место решимости. Сейчас перед ним стояла задача куда важнее. Он с тихим скрипом отодвинул раздвижную дверь. Взгляд Кёки, до этого рассеянный, резко ушел вглубь себя. Заметив очертания мужчины в проеме, она, не меняя застывшего выражения лица, с выученной до рефлекса грацией поднялась и совершила низкий, почтительный поклон, склонив голову так, что ее чёрные волны волос коснулись соломенных татами. Чую передернуло от этого жеста. Он чувствовал себя человеком, занесшим топор над хрупким фарфором. Девочка выпрямилась, и её пальцы потянулись к завязкам своего кимоно, начиная развязывать узел. "Нет". Его шершавая ладонь, испещренная шрамами, резко перехватила её запястье. Хватка была жесткой, в его привычной манере – он привык отвечать силой, будто мир состоял из одних преград, что нужно было ломать. Кость под его пальцами была хрупкой, как веточка сакуры. И это осознание заставило его душу содрогнуться. Он сам себя отдернул, разжимая пальцы. — Я не собираюсь тебя трогать. Ни пальцем. Чёрные глаза Кёки поднялись на него. В них не отразилось ни любопытства, ни удивления, ни облегчения, лишь выжженная бездна сгоревшей когда-то надежды от которой ныне осталось одно пепелище. — Почему? От этого простого, детского вопроса у Чуи сжалось горло. Сколько же адских тягот и унижений должно было упасть на эти хрупкие плечи, чтобы вопрос о причине отказа от насилия стал единственным? Он чуть присел, сгибаясь в коленях, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его взгляд, обычно полыхающий огнем, теперь был прикрыт тяжелыми веками. — Вот… — его рука потянулась к бедру, где покоился его клинок. Он извлек катану, и та с коротким шелестом выскользнула из простых ножен, мигом впитав в себя весь скудный свет в комнате. — Не знаю, чувствуешь ли ты исходящую от него скверну, но мы с тобой несем похожий груз. Только мой артефакт… сильнее. Он может уничтожить другие. И тогда, в бездонных чёрных глазах Кёки, под слоем пепла колыхнулся слабый росток надежды. Она не сказала ни слова. Вместо ответа тонкие пальцы распахнули полы своего кимоно на груди, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу. Прямо в ложбинке между начинающими формироваться грудями, у самого основания грудины, пророс артефакт. Когда-то, видимо, это был изящный медальон. Теперь же он стал похож на чужеродного паука, чьи тонкие, чёрные и обугленные щупальца уходили глубоко под кожу, вплетаясь в ткань ребер, силясь намертво срастись с её сердцем. Она направила рукой катану Чуи на себя. — Тогда уничтожь мой. Вгляд Чуи неволей упал на татами. Внутри него бушевала буря. Он видел её хрупкость, чувствовал пульс жизни, пусть и ослабленной, и он не хотел становиться её личным палачом. — Я могу освободить тебя, — его голос прозвучал хрипло и неприкрыто честно. Он не желал утаивать, как и не желал давать ложных надежд. Это попросту были не в его характере. — Но ты можешь умереть. Кёка смотрела на него прямо, не моргая. Её безжизненность теперь была пронизана той самой пустившей корни надеждой, что делала её вид почти невыносимым. — Я устала от такой жизни. — девичий голос в сумраке окии звучал тихо, но абсолютно четко. — Лучше умереть, освободившись, чем быть обреченной. Чуя стиснул зубы до хруста. Для четырнадцати лет… она рассуждала как закаленный в боях ронин, для которого честь и свобода стали дороже жизни. Это было грубо и несправедливо, но он лишь резко кивнул, выпрямляясь во весь свой невысокий рост. Ладонь уверенно легла на рукоять катаны, ощущая знакомый, ядовитый холод, побежавший по венам. — Готова? — Пожалуйста. Одно слово. Одна просьба. И Чуя вновь вспомнил себя в ту ночь, когда он смотрел в лицо собственному безумию. Он закрыл глаза, чтобы не видеть её лица, и совершил один молниеносный удар плашмя, подобно кузнецу, разбивающему раскаленный металл. Раздался невыносимый, сухой треск. Хруст грудины. По клинку, от гарды до острия, прошёл ослепительный, белый жар, обжигающий ладонь даже сквозь рукоять и ткань перчатки. Чуя с грохотом рухнул на колени, пытаясь открыть глаза, но перед ними была лишь абсолютная, всепоглощающая пустота. Тяжело дыша от бессильной борьбы, он почувствовал несколько костлявых рук, скользнувших по его коже. Они цеплялись за его одежду и кожу, утягивая за собой вниз, в густую темноту, предвещающую забвение. Как по щелчку пальцев, костлявые кисти смерти разомкнулись на нём, и он ощутил, как изящная и ледяная рука провела по его щеке. Мурашки побежали по спине в след за этим прикосновением. В кромешной тьме ему удалось разглядеть лишь два алых, горящих как угли, глаза. Идзанами. Её ледяные губы коснулись его. Тонкий рот припал к его устам с властной настойчивостью, стремясь высосать остатки жизни, тепла, и саму волю к сопротивлению. Он чувствовал, как его душа, его ярость, а вместе с тем и его собственное "я" иссякают, утекая в эту бездну. Он цепенел, превращаясь в ледяную статую. В её личного, покорного раба. Не дав этому случится, его оторвали от неё с силой, ломающей кости. И тогда он почувствовал новые губы – живые, горячие, настойчивые. Они чувственно и прижались к его остывающим устам, возвращая ему жизнь, вливая её обратно через прикосновение. Сначала нежно, целуя каждую губу по отдельности, всасывая кожу и пробуждая нервные окончания. Потом властный, но не грубый язык проник в его рот, заполняя собой ледяную пустоту, оставленную Идзанами. Чуя простонал, его тело отозвалось судорожной дрожью. Этот поцелуй был ему до боли знаком, он узнавал его извилистый узор и его горьковатый вкус. Он, всё ещё находясь в плену видения, запустил руки в густые, шелковистые волосы, жмурясь и отдаваясь в руки, которые были явно крупнее и сильнее, чем костлявые пальцы богини. Он упивался этим, жадно отвечая на поцелуй, пытаясь вдохнуть в себя эту знакомую жизнь. Насытившись, он выдохнул, разлепляя тяжелые, словно после долгого опьянения веки, и столкнулся взглядом с карими глазами, смотревшими на него из тьмы. "Сюдзи". Осознание ударило под дых, вырвав из небытия. Чуя открыл глаза в реальности, судорожно глотая затхлый воздух комнаты. Он был на полу, его ладони впились в соломенные татами, а грудь вздымалась в бешеном ритме. Он тут же, лихорадочно, обвел глазами комнату. Кёка лежала неподвижно, но… её грудь слабо поднималась. А на полу, прямо у её бока, лежала груда пепла, отдаленно напоминающая форму медальона. Тьма из её глаз ушла полностью, уступив место чистому, ясному голубому цвету, как небо после тайфуна. Она выглядела благодарной и отчасти шокированной, впервые за долгие годы чувствуя свое тело свободным от чужеродной тяжести. Но ад, через который она прошла, не прошел бесследно. Её характер оставался бойцовским. Именно она, слабая, но собранная, поднялась первой. Её взгляд был четким и ясным, когда она тихо, но настойчиво сказала Чуе: — Пойдем. Я знаю обходные пути. … В кабинете сёгуна царил размеренный покой, и даже воздух, пропитанный запахом чернил и дорогими благовониями, казался неподвижным. Летний зной, приглушённый бумажными сёдзи, лил в комнату янтарный свет, в котором кружились золотые пылинки. В эту изысканную гармонию, не попросив разрешения, врезалась острая нота – юный Осаму Дазай вошёл в обитель отца без стука. Его по-юношески угловатые пальцы впились в белизну шелковых рукавов, а на обычно бесстрастном лице застыла тень редкого раздражения. За низким лаковым столом, погружённый в изучение свитка, сидел Гэнэмон. Серебро на его висках лишь оттеняло стальную твердость взгляда, отполированного годами власти. Он не поднял головы, продолжая изучать каллиграфический почерк. — Я занят, Осаму. Дазай не отступил, застыв посреди татами, будто каменная глыба в потоке. Скрипнуло перо. Гэнэмон медленно поднял на сына холодный взгляд, что резал острее стали клинка. — Ты не слышал, что я сказал? Или в чём кроется причина твоего самовольного поведения? Дазай отца не боялся. Страх, как ручей в засуху, давно иссяк в нём, оставив на дне души лишь камешки воли и умение находить слабину в любой, даже самой прочной, броне. — Хочешь разыгрывать непонимание дальше? Ты же и так прекрасно понимаешь, зачем я здесь. Гэнэмон твердо, но при этом весьма выверенно отложил кисть в сторону, словно ставя точку в этом бессмысленном диалоге изначально. — Ты заигрываешься, сын. Или ты ставишь под сомнение мои решения как сёгуна? "Решения сёгуна. Всегда "решения сёгуна". Никогда – слово отца". — Я жажду понять, почему ты отменил мою поездку в императорский дворец? — голос Дазая был ровен, но в его глубине плескалась желчь. — Потому что у тебя, как у наследника, есть обязанности куда важнее, чем наблюдать за воинскими учениями при дворе, — отчеканил Гэнэмон. Взгляд Дазая потемнел. Одасаку был единственный, чьи слова не были отравлены лестью, пронизаны страхом или пропитаны контролем. Единственным, в чьём присутствии тягостная пустота внутри хоть на миг отступала, сменяясь странным любопытством к этому миру. Отец же вырвал эту отдушину одним движением брови, лишив его глотка воздуха в этом удушливом, позолоченном склепе. Эти тяжёлые размышления заслонило появление другого человек. В проёме сёдзи возник Кашимура Накахара. Он вошёл беззвучно, но его присутствие наполнило комнату ощутимым напряжением. Выглядел он всегда, как загнанный зверь, а хищный разрез его глаз и брови вразлёт, сведённые к переносице, и вовсе придавали лицу выражение постоянной, сдерживаемой ярости. Но самой узнаваемой чертой были волосы. Медно-рыжие, как осенняя листва клёна – редкость для японца. Этот цвет был меткой клана Накахара, передававшейся от отца к старшему сыну. Говорили, так боги отметили их как носителей самого разрушительного проклятия. — Гэнэмон, — лишь слегка склонив голову произнес Кашимура. Тон его был почтительным, но отсутствие титула в обращении к правителю говорило о многом. Сёгун кивнул и тут же, не глядя, бросил Дазаю: — Оставь нас, Осаму. Сейчас мне не до детских обид. Путь к отступлению был отрезан. Дазай развернулся и вышел, ощущая на спине тяжесть двух пар глаз: одну – холодную, как зимний ветер с гор, другую – оценивающую и безразличную, словно взгляд на насекомое. Унижение, ярость и тоска сплелись в нём в тугой, болезненный клубок. Он вышел во внутренний двор, и летний зной обрушился на него всей своей мощью. Воздух струился над выметенными до блеска дорожками из мелкого гравия, дрожа маревым покрывалом над гладью пруда, где лениво водили плавниками пятнистые карпы кои. Сад сёгунского дворца обладал выверенной и бездушной красотой: причудливо изогнутые сосны, каменные фонари, мох, бархатом покрывающий валуны, – всё подчинялось строгой гармонии, не терпящей ни единого лишнего листка. Всё, как и у его отца. Дазай, движимый порывом отчаяния, свернул с тропинки и укрылся в тени старой сосны. Она неволей напомнила ему ту, под которой они не так давно сидели с Одой. Он присел на корточки, спиной к шершавой коре. Отсюда, с небольшого возвышения, открывался вид на додзё под открытым небом. Сердце сжалось от обиды – сегодня он не сможет наблюдать за отточенными, как будто просчитанными заранее, движениями Одасаку. Его взгляд, скользнув по нескольким упражнявшимся воинам и невольно зацепился за выделявшуюся фигуру. Это был юноша, лет шестнадцати, с гривой рыжих волос, развевающихся вокруг головы подобно огненному ореолу. Он отрабатывал удары катаной, однако его движения никак нельзя было назвать самурайской точностью, доведённой до медитативного спокойствия, которая угадывалась в каждом движении Одасаку. Каждый рывок этого юноши был скорее похож на взрыв. Взмах его катаны разрезал воздух со свистом, а уклонялся он от атак так, будто дрался на кулаках, а вовсе не на клинках, как полагало воинам. Его тело, покрытое испариной, лоснилось на солнце, и каждый мускул в его лучах был напряжён до предела. Но что ещё не могло не привлечь внимание, так это его глаза. Они горели одержимостью и почти дикой, неукротимой волей к жизни, которая била из него ключом, обжигая всё вокруг. "Какое... отвратительное зрелище эта первобытная, кипящая ярость. Он так отчаянно цепляется за жизнь, что, кажется, светится изнутри. Смотреть на него – всё равно что смотреть на солнце... Больно и мерзко". И всё же Дазай, словно заворожённый, не мог отвести взгляд. В этой хаотичной, стихийной мощи была какая-то пугающая, первозданная красота, сравнимая с притягательностью лесного пожара, сметающего на своём пути упорядоченные ряды декоративных сосен. Внизу Чуя, закончив упражнение, замер, переводя дыхание. Грудь его высоко вздымалась, а капли пота, стекая по шее и груди, падали на высохшую землю, оставляя тёмные пятна, похожие на следы крови. И тут, будто почувствовав на себе пристальный, тяжёлый взгляд, он резко поднял голову. Его горящие глаза, ещё полные боевого задора, устремились вверх, прямо на Дазая, скрытого в ажурной тени сосны. Тот не дрогнул. Лишь тонкая, почти незаметная усмешка тронула уголки его бесцветных губ. Он хмыкнул, и его шёпот был так тих, что его унесло бы малейшим дуновением ветра, будь он в тот душный день: — Ты совсем не похож на своего отца, Накахара. … Каждый выдох морозного воздуха превращался в клочья пара, растворявшихся в синеве ночи. Лунный свет, отраженный от тонкого белоснежного покрова, застилавшего землю, окутывал задний двор окии мерцающим сиянием. Тишину нарушал лишь изредка доносящийся из-за стен смех да редкие шаги. Кёка бесшумно скользила по свежевыпавшему снегу. Её маленькая фигура в цветастом кимоно сливалась с сумерками, оставляя на искрящемся насте едва заметные вмятины. Чуя следовал за ней, его от природы тяжелые шаги он силился сделать легче, подражая девочке. Он не сводил с нее глаз, отмечая каждое движение: как она замирала у угла деревянной постройки, прислушиваясь, как её взгляд выхватывал в темноте мелькающие фигуры стражей задолго до того, как они появлялись в поле его собственного зрения. — Где ты такому научилась? — голос его прозвучал едва слышно, так, чтобы его смогла уловить лишь Кёка. Она, не оборачиваясь, скользнула за очередной угол. — Я не раз пыталась бежать, но… — она сделала паузу, дав пройти мимо двум охранникам, чьи силуэты отбрасывали на снег длинные, искаженные тени, — мой артефакт меня выдавал. Она рванула с места, перебегая открытую площадку между главным зданием и складом. Хруст снега под ногами Чуи показался ему оглушительным, похожим на треск ломающихся костей. Они прижались к холодным, почти ледяным стенам амбара, грудь вздымалась, вырывая в прохладу ночи клубы пара. Сердце колотилось где-то в горле, сливаясь в бешеном ритме с чем-то странным и едким внутри. Наконец они достигли высокого деревянного ограждения, отделявшего их от свободы. Они затаились в тени, отбрасываемой навесом. Отсюда был виден угол главного здания, освещенный бумажными фонарями. Чуя сжал рукоять катаны, висевшей у пояса. Его тяжелый взгляд ушел вглубь двора, туда, где в одном из помещений остался Дазай. Вместе с Кано. С женщиной, чье присутствие заставляло его чувствовать что-то острое и неприятное, сжимавшее желудок в тугой узел. "Я не хочу уходить без него". От этой мысли его пальцы лишь сильнее сомкнулись на клинке так, что костяшки побелели. Он не отогнал её, но вместо этого она начала менять форму, извиваясь и обрастая новым слоем. Он прикрыл глаза, пытаясь заглушить то, что творилось внутри. Кончик языка непроизвольно провел по собственной губе, и память услужливо подала обжигающее воспоминание. "Не так… Я не дам ему уйти, даже если он захочет. Потому что… Он всё еще выгоден мне как лекарство". Он резко встряхнул головой, отгоняя наваждение, и почувствовал, как рядом напряглось маленькое тельце Кёки. Указав взглядом на покосившуюся тележку, стоявшую у забора, Кёка первая рванула к ней. В два прыжка они взобрались на неё и, оттолкнувшись, перемахнули через частокол, бесшумно приземляясь по ту сторону, на нетронутом снегу. Пробежав достаточно далеко, они замедлили шаг. Звон в ушах постепенно стихал, сменяясь мертвенной тишиной ночного леса. Чуя силился не оборачиваться, глотая ледяной воздух. Затылок горел, ожидая удара в спину, но опаснее него было навязчивое ощущение пустоты позади. Отсутствие Дазая. Он понятия не имел, чем тот занимается с Кано. Ушёл ли он уже из окии? Смог ли улизнуть незамеченным? Мысли кружились, натыкаясь на одно и то же. "Почему меня вообще это заботит? Какая мне разница, чем он занимается там?" Его брови сдвинулись к переносице, а на лбу залегла резкая складка. Он вспомнил, как Дазай что-то шептал Кано на улице, склонившись к её уху. Вспомнил азартный, живой огонек в его глазах, когда тот смотрел на неё. И эти картинки перед глазами принудили его резко поджать губы, дабы сдержать непонятный порыв. "Бесит его умение обращаться с женщинами… Таят возле него, как воск. Это омерзительно". Ровный снег хрустел под ногами, нарушая тишину. Ответа на свой внутренний вопрос Чуя так и не нашел, лишь раздражение, клокотавшее где-то внутри и подпитывающее нарастающую нервозность. Он беспокойно оглядывал округу, выискивая в тенях деревьев знакомый силуэт, надеясь, что тот ушёл вслед за ними. "Ну и где же ты, придурок?" Именно в этот момент раздался отчетливый хруст ветки у крупного кедра, росшего у обочины. Кёка среагировала быстрее. Её ещё секунду назад расслабленное тело напряглось, готовясь защищаться. Не успел Чуя и глазом моргнуть, как она рванула в темноту, а вскоре оттуда донесся глухой стон, звук падения и резкий шелест снега. — Ай-я-яй! Больно-то как… С каких пор майко бросаются на людей, как голодные тануки? Услышав этот голос, Чуя выдохнул так, будто его грудь освободили от каменной плиты. Все мышцы разом ослабли, и он выпустил катану из рук, ощутив внезапную тяжесть в конечностях. — Оставь его, Кёка, он с нами. Девочка, прижавшая коленом грудь высокого мужчины и приставившая танто к его горлу, недоверчиво осмотрела пленника. Дазай, распластанный в снегу, улыбался ей во всю ширину рта, и через мгновение она всё же слезла с незнакомца, отступив на шаг, более не чувствовав угрозы. Дазай с театральным стоном поднялся, отряхивая с своего дорогого, но слегка помятого кимоно редкую снежную пыль. — И давно ты здесь? — Недолго, — флегматично ответил Дазай, проводя рукой по всклокоченным волосам. — Похоже, мы разминулись, когда отступали. Пришлось идти в обход, мимо главных ворот. Скучная история. Чуя успокоился полностью, и на смену адреналину навалилась тяжёлая усталость. Он кивнул, резюмируя: — Хорошо. Сейчас нужно найти безопасный ночлег. Я вымотался. Кёка, стоявшая чуть позади, наблюдала за ними, и сейчас она вдруг ясно ощутила то, что является ненужным балластом для двоих. Её лицо, несмотря на это осознание, осталось бесстрастным, но вот в её позе и в легком наклоне головы читалась неуверенность. — Я безмерно благодарна вам, но… Наверное, мне нужно дальше идти самой. — О чём ты говоришь? — недоуменно поинтересовался Чуя, нахмурившись. — Меня наверняка ищут. Это создаст вам лишние проблемы. Дазай усмехнулся, прикрыв глаза. — К проблемам нам явно не привыкать, да, Чуя? Тот лишь коротко хмыкнул в ответ. — Это глупости. Мы и сами в бегах, а идти тебе всё равно некуда, поэтому ты не доставишь нам проблемы. Считай… — он выдержал паузу, подбирая слова. — Теперь я взял на себя долг по обеспечению твоей безопасности. Кёка застыла на месте. Для неё эти слова были чем-то абсолютно новым, будто в её мире, состоящем из обязанностей, появилось что-то иное. Что-то дрогнуло в глубине её глаз, и она коротко кивнула, снова контролируя себя. — Тогда… Я знаю, где нам остановиться. Пойдемте. Она развернулась и, не оглядываясь, зашагала по южной тропе, углублявшейся в лесную чащу. Дазай, пропуская Чую вперед, чуть наклонился к нему. — А она собрана для своих лет. — Тебе бы этому не мешало у нее поучиться, — хмыкнул Чуя, бросая на него колкий взгляд, в котором, однако, уже не было прежнего раздражения, а лишь глубокая, копившаяся усталость. … Едва глубокая ночь поглотила окраины посёлка, они устроились в своём временном пристанище. Заброшенный амбар на самой окраине – не лучшее место, но выбирать не приходилось. Сквозь щели в покосившейся соломенной кровле просачивался лунный свет, ложась на утоптанный земляной пол призрачными, пыльными прямоугольниками. Воздух был почти таким же холодным и сырым, как и на улице, но здесь, несмотря на мелкие неудобства, царило ощущение временного, хрупкого спокойствия. В дальнем углу, зарывшись в найденную, грубую джутовую ткань спала Кёка. Её лицо, обрамлённое растрёпанными чёрными прядями, впервые за долгое время, отражало безмятежность: рот был приоткрыт в беззвучном дыхании, а тонкие пальцы сжимали край покрывала, как дитя сжимает руку матери. Чуя сидел, прислонившись к стене, в нескольких шагах от неё. На него разом навалилась вся усталость прошедшей ночи. Сон сморил его против воли, погрузив в беспокойное забытье. Голова была откинута назад, обнажая мощную линию горла, но покой этот был обманчив. Между сведённых бровей залегла глубокая складка, а тёмные ресницы подрагивали, будто он вновь и вновь переживал кошмар в глубинах своего сознания. Дазай наблюдал за ним с другого конца амбара. Его маска отстранённого, почти божественного безразличия была окончательно сброшена, стоило другим провалиться в сон. В его карих глазах, обычно пустых, теперь плескалась сложная смесь из любопытства, признания и чего-то глубоко личного, давно похороненного. Он поднялся бесшумно, как ночной туман, и, минуя разделявшее их расстояние, присел на корточки перед спящим Чуей, изучая его. "Ты был куда энергичнее раньше". Взгляд Дазая скользнул по знакомым, но изменившимся чертам: по грубоватому овалу лица, по губам, сжатым даже во сне, по новым шрамам, что легли возле виска. Он видел в них свою историю, когда-то известную ему в зачатке, а теперь расцветшую пышным, ядовитым цветом. Внезапно тело Чуи дёрнулось. Немая гримаса исказила его лицо, а дыхание стало сбивчивым и прерывистым. Складка на лбу углубилась. Ему вновь снился кошмар, и Дазай уловил это без труда. Его бледная рука медленно поднялась, и длинные пальцы потянулись к резко очерченной скуле Чуи. Он не коснулся кожи, остановившись в жалком расстоянии от неё, но холодок, исходящий от его ладони, эфемерно лёг на разгорячённое лицо. Морщина на лбу Чуи плавно разгладилась. Напряжение отступило, словно морозный узор под лучом солнца и его дыхание выровнялось, став глубже и спокойнее. — Сюдзи… — слабо выдохнул он сквозь сон. Дазай резко опустил руку, сжав её в кулак так, что костяшки пальцев побелели, будто от мороза. Внутри него что-то перевернулось, рухнуло и сломалось. Первоначальная сущность безразличного наблюдателя разбилась вдребезги. Он с ужасом осознал, что хочет не изучать боль Чуи, не каталогизировать её, как диковинный экспонат в коллекции. Он хочет её облегчать. "Это совсем противоречит моей сущности… Разве видел кто-то, чтобы шинигами дарил жизнь, а не обрывал её?" Он отпрянул назад, приподнимаясь, и снова уставился в потёмки, где плясали отсветы луны, утонув в гнетущем молчании собственных мыслей.