The dark shadow…

Три фигуры — две Аддамс и одна Рейнхардт, с Вещью, проскользнувшим за ними, — быстро пересекли кладбище Невермора. Мокрые листья липли к подошвам, а воздух был тяжел, как будто сама земля следила за каждым шагом. Когда они остановились у древнего склепа с выщербленным гербом Аддамсов, Уэнсдей первой нарушила молчание. — Говори, — холодно произнесла она. Её голос был как натянутый лук, готовый сорваться. Анна не ответила сразу. Она спокойно посмотрела на Уэнсдей, чуть склонив голову, будто взвешивая — с чего начать. Затем неторопливо сняла маску, открывая лицо. Шрам, тянущийся от уголка губ до середины щеки, казался следом от поцелуя огня. Но сильнее всего притягивали глаза — тот самый чёрный, бездонный, и другой, ярко-голубой, почти светящийся, как кусочек замерзшего неба. — Пять лет назад, — начала Анна, — когда в нашем доме начался пожар, всё кончилось быстрее, чем кто-либо понял. Уэнсдей молчала, взгляд её был острым, как нож. Пагсли, стоящий рядом, сжал кулаки — будто хотел вернуть то мгновение, когда всё пошло не так. — Ты помнишь, как я вытолкнула тебя в окно? — продолжила Анна. — Я думала, успею за тобой. Но потолок рухнул. Балка придавила меня, а огонь сделал всё остальное. — Мы пытались тебя найти, — тихо сказал Пагсли. — Мама, папа… они всё перевернули. Анна кивнула, и в этом движении не было ни упрёка, ни жалости. — Я знаю. Но для всех я умерла. И, по сути… — она чуть усмехнулась, — это было правдой. Тишина стала густой, как пепел. — Моя мать была некромантом, — произнесла Анна. — Проводницей душ. После смерти она открыла для меня дорогу обратно. Но возвращение требует цены. Чтобы ожить, нужно разгадать собственную смерть. Я прошла через то, что даже призраки обходят стороной. Она подняла руку, и между пальцами мелькнула искра — чистая, живая молния. — Сила молнии — от моего отца. Дар мёртвых — от матери. И теперь они живут во мне. — То есть ты... собрала себя заново, — произнесла Уэнсдей почти шёпотом. — Да. Но не сразу. — Анна отвела взгляд, чуть усмехнувшись. — После возвращения я не могла даже говорить. Год ушёл на то, чтобы вспомнить, что значит быть живой. Как дышать. Как смотреть на свет, не закрывая глаза. Уэнсдей молчала. Она ощущала, как что-то ломается внутри — хрупкая, но прочная броня, которую она выстраивала все эти годы. — А потом? — спросила она, заставляя себя говорить. — Потом я нашла дедушку. — Анна посмотрела прямо на неё. — Твоего деда тоже. Он помог мне восстановиться. Полгода я провела в его доме, изучая некромантию заново. А потом он отправил меня в горы, в Китай, к монаху, который учит видеть грань между жизнью и смертью. — Звучит как семейный отпуск, — хмыкнула Уэнсдей, но её голос дрогнул. — Почти, — тихо усмехнулась Анна. — Только в отпусках не умирают по утрам и не оживают к ужину. Пагсли слушал, широко распахнув глаза. — А потом ты просто решила вернуться в школу? — Не совсем. — Анна поправила воротник. — Дед сказал, что мне нужно научиться снова быть среди живых. Невермор — идеальное место для этого. Половина студентов уже на полпути к загробному миру. Эта фраза вызвала у Уэнсдей короткий, но настоящий смешок. — Ты изменилась, — сказала она тихо. — Раньше ты говорила меньше, но язвительнее. — Просто раньше я не была мёртвой, — ответила Анна спокойно. Они стояли напротив друг друга, и в этом взгляде было всё: воспоминания, боль, вина, благодарность. Две Аддамс — две стороны одного зеркала. — Шрамы, — вдруг сказала Уэнсдей. — И глаз. Это побочные эффекты? — Нет, — покачала головой Анна. — Это следы выбора. Каждый раз, когда смерть отпускает, она забирает что-то взамен. — Пять лет, — прошептала Уэнсдей. — Пять лет я винила себя. — Не надо, Уэнс, — мягко сказала Анна. — Я спасла тебя, потому что ты должна была жить. А я... я уже знала, что мне придётся вернуться другой. Она посмотрела на Пагсли. — А ты вырос. Но глаза у тебя всё те же — живые. Не теряй их. Пагсли смущённо улыбнулся. — У тебя тоже глаза крутые, — сказал он, — особенно этот... светящийся. Анна рассмеялась, и даже Вещь одобрительно щёлкнул пальцами. — Спасибо, Пак. Этот глаз — напоминание о том, что даже смерть оставляет свет, если знать, где искать. Она достала из внутреннего кармана обугленную фотографию. — Помнишь? На снимке трое детей стояли возле убитого медведя. Мрачные, гордые и невероятно родные. — Это был ужасный день, — сказала Уэнсдей. — И всё же я скучаю по нему. — Потому что мы были вместе, — тихо добавила Анна. Молчание повисло над ними, но теперь оно не было холодным — скорее, тёплым, как ночной воздух перед грозой. — Как ты нас нашла? — спросила Уэнсдей, нарушая паузу. — Я не знала, что вы здесь, — призналась Анна. — Дедушка просто сказал, что Аддамсы живы, и что я поступаю в Невермор. Всё остальное — совпадение. Или судьба. — У Аддамсов не бывает совпадений, — заметила Уэнсдей. — Значит, проклятие, — усмехнулась Анна. На мгновение их взгляды встретились, и в них мелькнуло что-то старое — почти детское. — Прости, — тихо сказала Уэнсдей. — Я задала слишком много вопросов. Просто… я всё ещё не верю, что ты стоишь передо мной. — Тогда не верь, — ответила Анна. — Просто запомни, что мёртвые не всегда уходят навсегда. Они обнялись — крепко, по-аддамсовски, будто проверяя, что это действительно тело, а не призрак. — Когда ты стала такой сентиментальной? — с усмешкой спросила Анна, отстраняясь. — С того дня, как увидела знакомые глаза, — холодно ответила Уэнсдей, но в её голосе прозвучала нота тепла. — Тогда, возможно, я всё сделала правильно, — тихо сказала Анна. Они ещё секунду стояли в молчании, затем Уэнсдей первой двинулась к выходу. — Пора. Пока Директриса не решила, что я кого-то воскресила. — Или убила, — добавила Анна. Пагсли усмехнулся и последовал за ними. — Как было бы круто, — сказал он, шагая между ними, — если бы ты просто уехала тогда в отпуск, а не в загробный мир. Анна засмеялась. — Поверь, отпуск в мире мёртвых — не тот, что я бы порекомендовала. Когда они подошли к двору, церемония уже закончилась. Анна снова надела маску, прикрыв шрам — не потому что стеснялась, а потому что некоторые вещи проще показать не сразу. Солнце пробилось сквозь облака, отражаясь в её голубом глазе. И на мгновение показалось, что он действительно горит изнутри.

***

Во внутреннем дворике Невермора стояла странная тишина. Даже ветер будто выжидал, пока ученики закончат шептаться о сцене, разыгравшейся у подиума. За одним из каменных столиков собралась привычная компания: Энид, Йоко, Бьянка и Давина. Их объединяло одно — любовь к обсуждению чужих тайн. Особенно если эти тайны носили фамилию Аддамс. Йоко лениво потягивала из чёрной термокружки кофе и крутила в руках телефон. — Так, подождите, — она оторвалась от экрана. — Кто-нибудь может объяснить, что, чёрт возьми, только что произошло? Уэнсдей ударила новенькую. А потом обняла её. Обняла! — Я тоже видела, — Бьянка нахмурилась. — Это... ненормально. Она же обычно обнимает только топоры и судебные постановления. Давина тихо хихикнула, но глаза у неё были настороженные. — Новенькая... вроде как Анна Рейнхардт? Только имя в списке мелькнуло. Больше — ничего. Ни истории, ни досье. Пустота. — Мило, — протянула Йоко, закатывая глаза. — Может, она шпион? Или родственница? — Родственница Уэнсдей? — Бьянка фыркнула. — Тогда неудивительно, что она выглядит так, будто может тебя похоронить и сделать это эстетично. Энид молчала. Она пыталась смотреть куда угодно — на кроны деревьев, на узоры плитки, даже на свою чашку с латте — но взгляд сам собой возвращался к воротам. И вот — они появились. По дорожке к столикам внутреннего двора, шли три фигуры: Пагсли, Уэнсдей и та самая Анна. Энид не могла отвести глаз. Высокая, статная, с прямой спиной и лёгкой, почти кошачьей походкой, Анна шла рядом с Уэнсдей, будто с равной. Маска на нижней половине лица только усиливала ощущение загадочности. Из-под чёрного костюма мелькнула серебристая цепочка с обсидиановым кулоном — и солнце отразилось в её разноцветных глазах. — Ух ты... — первой нарушила тишину Йоко, приподнявшись на скамейке. — Окей, она… высокая. И мрачная. Очень мрачная. Типа: “я могу убить тебя взглядом, но сделаю это со вкусом”. — Пф, — Бьянка скрестила руки. — Ну, она хотя бы знает, что такое утюг. Это уже шаг вперёд по сравнению с Уэнсдей. — Мне не нравится это “вместе”, — бросила Давина, наблюдая, как Уэнсдей чуть поворачивается к новенькой, словно слушает её шёпот. — Уэнсдей никогда никого не слушает. — Да потому что это странно! — Йоко ткнула пальцем в сторону троицы. — Они будто уже знакомы. Смотри на них — не просто разговор, а какой-то... семейный культ смерти. — Может, она кузина или что-то вроде того, — предположила Бьянка. — У них же этих Аддамсов, как гробов на кладбище. Энид сидела тише всех. Она чувствовала, как её пальцы дрожат на кружке, а сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Почему я злюсь? — спросила она себя. Почему мне вообще не всё равно? Перед глазами всплыла сцена, где Уэнсдей обнимала ту новенькую, а в глазах — настоящие, живые эмоции. Не холод, не сарказм, а боль и... тепло. То, чего Энид не видела у неё никогда. Даже когда они были ближе всего. — Эй, Энид, — Йоко толкнула её локтем. — Что, ревнуешь? — К ней? — Энид чуть не поперхнулась. — Нет, конечно. Просто... просто интересно, кто она вообще такая. — Да-да, — протянула Бьянка, ухмыляясь. — Интерес чисто академический. — Я встречаюсь с Бруно, если ты забыла, — резко ответила Энид, отворачиваясь. — С Бруно, который каждую пятницу играет на электрогитаре возле прачечной? — уточнила Йоко. — Да, звучит как любовь всей жизни. — Заткнись, — процедила Энид, но слишком быстро, чтобы это звучало уверенно. Тем временем троица дошла до одного из дальних столиков. Анна остановилась, что-то сказала тихо — и Уэнсдей… улыбнулась. Не издевательски, не холодно. Просто спокойно. Настояще. Сердце Энид ударило сильнее. — Она... улыбается, — прошептала Давина. — Да ну, — Йоко опустилась обратно на скамейку. — Всё, теперь точно конец света. — Или начало конца, — мрачно добавила Бьянка. — Кто бы она ни была, эта Анна явно знает, как заставить Уэнсдей… чувствовать. Энид отвернулась, чтобы никто не заметил, как у неё дрожат губы. Она не знала, что именно чувствует — раздражение, тревогу или боль. Только одно было ясно: Анна вызывала в Уэнсдей то, чего не мог никто другой. И это её пугало. Йоко снова поднялась, чтобы посмотреть вдаль. — Слушай, ну она реально крутая. Спортивная, сильная, и от неё прям... энергетика идёт, понимаешь? Как у человека, который пережил пару смертей и теперь всех видит насквозь. — Отлично, — сказала Энид сухо. — Ещё одна идеальная готичная богиня в нашем скромном аду. Бьянка улыбнулась уголком губ. — Ну, если это кузина Уэнсдей, думаю, скучно не будет. Йоко протянула: — Кузина или нет, я бы не хотела увидеть её в темном коридоре. Хотя... — она хищно прищурилась, — может, и хотела бы. — Йоко! — возмутилась Энид. — Что? У нас все вкусы разные, волчица. Ты любишь мрачных, я — смертельно мрачных. Смех коротко прокатился по столику, но Энид не засмеялась. Она всё ещё смотрела туда, где Уэнсдей и Анна сидели, наклонившись друг к другу. И вдруг рядом послышался знакомый голос: — Эй, Пагсли! — Юджин Оттингер, неся под мышкой папку, махнул рукой. — Собрание младшекурсников по пчеловодству через пять минут! Пошли, пока мистер Мюррей снова не начнёт читать лекцию про дисциплину! Пагсли, до этого оживлённо рассказывавший Анне какую-то историю, вскочил. — Иду, — сказал он, коротко обнял Анну и побежал за Юджином. Энид проводила его взглядом и вернулась к кружке, уже остывшей. — Ладно, — сказала она тихо, — посмотрим, кто ты такая, Анна Рейнхардт. Йоко хмыкнула. — О, я чувствую, будет весело. Бьянка взглянула на Энид — внимательно, слишком внимательно. — Только не сделай вид, что тебе всё равно, — тихо сказала она. — Это слишком заметно. Энид промолчала. Тень от солнца легла поперёк стола, разделив их лица на свет и тень.

***

Анна и Уэнсдей сидели за дальним столиком, укрытым в тени старого вяза. Толпа постепенно рассасывалась, но ощущение чужих взглядов не исчезало. Уэнсдей казалось, будто весь двор до сих пор дышит пересудами. Анна первой нарушила молчание — в её голосе звучала лёгкая ирония: — Слушай... что-то мне подсказывает, что нам обеим сейчас не помешает что-то крепкое. Кофе? — Да, — коротко ответила Уэнсдей. — Без сахара. Без молока. Без надежды. — Отлично, — усмехнулась Анна, поднимаясь. — Я угощаю. Она направилась к небольшому вагончику в углу двора, где студент в фартуке скучающе разливал кофе в бумажные стаканы. Анна заказала: — Два двойных эспрессо. Самых чёрных, какие у тебя есть. Пока она ждала заказ, Уэнсдей машинально скользнула взглядом в сторону соседнего столика. Там, как по заказу, сидела её прежняя компания — Энид, Йоко, Бьянка и Давина. Четыре пары глаз. Четыре реакции — любопытство, раздражение, зависть и что-то, похожее на ревность. Особенно у Энид. Та не пыталась скрываться — смотрела прямо, открыто, с той волчьей настороженностью, когда в стае появляется чужак. Уэнсдей позволила себе внутреннюю усмешку. Интересно, кто из нас двоих сейчас выглядит более живой? Анна вернулась с кофе. В руках — два крошечных стаканчика, из которых поднимался пар с лёгким ароматом горьких зёрен. — Вот, — сказала она, ставя один перед Уэнсдей. — Двойной. Без всего. Я подумала, пытать себя чем-то крепким у нас у обеих в крови. — Пожалуй, — Уэнсдей взяла стакан, вглядываясь в чёрную поверхность жидкости, словно в омут. — Как ни странно, после пяти лет мертвечины ты всё ещё умудряешься быть единственным живым существом, чья компания не вызывает желание зарезать себя чайной ложкой. Анна рассмеялась — звонко, с тем самым аддамсовским оттенком, когда смех звучит почти как признание в привязанности. — Спасибо, я старалась. Хотя если бы ты меня зарезала, я бы, наверное, просто встала и продолжила разговор. — Удобная особенность, — ответила Уэнсдей, отпивая глоток. Кофе был обжигающим, густым и почти болезненно горьким. — Как ты относишься к боли? — Как к старому другу. Иногда навязчивому, но честному, — спокойно сказала Анна, глядя в сторону, где ветер трепал ветви старых деревьев. Несколько секунд они молчали, и только пар от кофе клубился между ними, словно тень воспоминаний. — Ты уже знаешь, где будешь жить? — спросила Уэнсдей, не поднимая взгляда. Анна кивнула. — Да. Разложила вещи сразу после прибытия. Башня Яго, самый верхний этаж. Говорят, её недавно отремонтировали. — Башня Яго... — протянула Уэнсдей с задумчивой интонацией, как будто пробуя само название на вкус. — Там ведь когда-то произошло несколько убийств. Одного и того же человека. На протяжении трёх лет подряд. Анна вскинула бровь. — И это должно меня отпугнуть? — Наоборот, — сказала Уэнсдей, и уголок её губ чуть дрогнул. — Там будет тихо. Ни одной живой души, которая осмелится заглянуть без стука. — Звучит... идеально, — Анна улыбнулась. — Как раз то, что нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. Уэнсдей коротко, но настоящим смехом выдохнула сквозь нос. — Ты действительно Аддамс. Пусть и Рейнхардт по документам. — А фамилия — это всего лишь слово, — Анна пожала плечами. — Главное — кровь. Она всё равно шепчет одинаково. Они обе замолчали, прислушиваясь к звукам двора — шагам, далёким голосам, стрёкотанию кофе-машины. Но между ними царила редкая, почти потусторонняя тишина. Не гнетущая — родная. Анна посмотрела на Уэнсдей поверх стакана. — Знаешь, я скучала. По этим разговорам. По твоим фразам, от которых у большинства людей случается нервный срыв. — А я скучала по тишине, которую никто другой не может выдержать, — ответила Уэнсдей спокойно. — Ты единственная, с кем можно молчать, и это не звучит неловко. Анна улыбнулась. — Пять лет — и мы всё ещё понимаем друг друга с полуслова. Это... пугающе. — Пугающе — это когда ты снова воскреснешь, — сухо отозвалась Уэнсдей. — Всё остальное я уже пережила. Они обе рассмеялись — тихо, по-аддамсовски, будто разделяли тайну, понятную только им двоим. Кофе в их стаканах постепенно остывал, но между ними всё ещё витало то, чего не могли разрушить ни смерть, ни время — старая, выстраданная связь.