Двоедушник

Скоро все будет нормально Скоро все будет нормально Я не знаю: это реально? Но я очень жду‚ я очень жду © Электрофорез «Все будет нормально?»       Ваня почти не слушает, о чем говорят ученые. Прислонившись к дверному косяку и обнявшись с дипломатом, теряется взглядом в ажурных занавесках над их головами, пока Боков пытается получить хоть какую-то информацию. Стоит, наверное, сделать вид, что он что-то записывает, но в сознание стучит только один вопрос — как действовать дальше?       В постоянных сумерках серой пограничной зоны, в которой он обитает последние несколько лет, разучился и в темноте видеть: думать только с пользой для себя, и на свету теперь приходится щуриться, без возможности жить по чистой совести.       Не замечает конца разговора и уставившихся на него саентологов. Вынырнуть из собственных мыслей заставляет Боков, который проходит мимо, задев плечом, но ничего не сказав.       Он вообще не говорит: молча садится в машину, молча выкуривает несколько сигарет подряд, пока они ползут по горной узкой дороге. Только не перестает с подозрением на него поглядывать. Один поворот серпантина — один поворот головы Бокова в его сторону. Целится куда-то в висок, не на руки на руле смотрит. Значит, не боится, что Ваня сейчас психанет и решит отправиться в полет с ближайшего обрыва, попутно прихватив с собой пассажира. Что-то совершенно иное его заботит. Но что?       Заканчиваются резкие виражи, начинается горное прямое подбрюшье. Обступив со всех сторон, хочет небо заслонить, вернуть бывшую ночь, не пустить сегодняшнее утро. Тени змеями расползаются по салону. Ване теперь можно перехватить направленный на него взгляд и спросить, не отпуская. Когда Женя не выдерживает и опять поворачивает голову в его сторону, он уже готов.       Сшибаются взглядами.       Вид у Бокова… Как будто Ваня его в покер на всю прокурорскую зарплату обыграл, совершенно не зная правил.       Такой же был там, на склоне.       — Что? — все же решается Ваня, пытаясь заткнуть вновь затянувшую параноидальную ноту шарманку где-то внутри черепа.       Женя молчит невыносимо долго, за невидимый проигрыш рассчитывается, оскорбленный. Отворачивается к окну.       — Я уснул, — он не договаривает, но Ваня почти слышит: рядом с однодневно знакомым человеком. С человеком, который еще не успел заслужить его доверие. Бесплотное «Почему?» повисает в воздухе.       Ответа на неоглашенный вопрос у Вани нет, поэтому выбирает промолчать. Женя опускает стекло, которое поднимал две минуты назад, прикуривает еще одну сигарету, выпускает дым в салон. Но вместе с ним заползает в открытое окно туман, сливаются во что-то серое, маячащее перед глазами. Доносятся запахи морской зимы: разложившихся склонов и сырой плесени.       Вдруг Боков подается в сторону руля, как сначала кажется Ване, — все-таки сомневается в адекватности водителя? — но он только втягивает воздух рядом с его плечом. Ваня оборачивается, сглотнув резко вставший в горле ком, получается секунду посмотреть сверху вниз.       — Ты не пахнешь мертвечиной, — заключает Женя, отодвигаясь. Как будто это может хоть что-то объяснить.       — От меня до сих пор пахнет меновазином, — пытается отшутиться Ваня.       — Нихуя, — тянет Женя, опять очень странно ухмыляясь. — Тут все провоняли трупной вонью. Бывал когда-нибудь на вскрытых могилах? Один в один, бля. Захочешь, не забудешь и не спутаешь. Все, даже я. А ты нет. — Почему?       Не звучит это комплиментом. В его словах скорее упрек слышится.       Все замарались, все в грязи копаются. А ты чистенький остался. Как?       — Видимо, из-за того, что я не отсюда, — переводит тему Ваня, стараясь скосить под дурачка, который понимает всё буквально.       — Я думал, местный, — соглашается на другую тему Женя. — И откуда?       — Ты таких маленьких городов не знаешь, — отмахивается Ваня, тихо выдыхая. — В Сибири.       — И что там?       — Холодно. Снежно. Уныло, — загибает пальцы. — Очень старался себе перевод, где потеплее выбить, — и почти не врет даже, главный критерий действительно был похожим. Только не по температуре ориентировался, а по расстоянию. — Здесь хотя бы снега нет. А ты с Ростова ведь? По телеку говорили.       — С Ростова, — сразу слышится напряжение в голосе. Думает, про Чикатило расспрашивать будет? Только, пожалуй, это последняя тема, которую Ваня сейчас хотел бы обсуждать.       — Никогда не был. Как там?       — Там? Там хорошо, — вдруг воодушевленно отвечает Женя. Как будто у него никогда не спрашивали подобное. — Просторно, Дон там широкий. Не чувствуешь себя в каменной пизде, — крутит указательным пальцем вокруг своей оси, имея в виду то ли московские высотки, то ли местные горы. А может, и то, и другое сразу.       Как Дон и Енисей, вспоминается частая присказка деда. Разные, как Дон и Енисей. Один с севера на юг течет, другой, наоборот, с юга на север. Между ними расстояние — тысячи километров. И ничего общего.       Ваня улыбается ненатянуто, вновь чувствуя виском чужой взгляд. Он на простор вырваться так и не смог, сначала леса таежные зажимали, теперь скалистое море почти со всех сторон.       — Давно дома не был, — без знака вопроса спрашивает Женя.       — Я? — на всякий случай уточняет Ваня. — Как перевелся. Год скоро будет.       Женя кивает: «я тоже» — и замолкает, смотрит прямо на дорогу. От накрывшей неловкости Ваня прибавляет радио, там сквозь жизнерадостные песни что-то бормочет вечный ведущий.       Въезжают в городскую черту, теперь по обочинам высится не природный камень, а заводской кирпич.       Когда Боков понимает, что волна местная, заинтересовывается, выкручивает звук на максимум.       — А все это радио слушают?       — Да, весь город.       Женя о чем-то задумывается, а впереди уже виднеется первый светофор. Ваня потихоньку сбавляет скорость, чтобы он успел досоображать до следующего поворота, и сказал не ехать налево, в отделение и душный кабинет, создавать вид бурной деятельности.       Явно же куда-то собрался. Главное, чтобы его не забыл прихватить.       «Возьми меня с собой», — мысленно повторяет Ваня. Ему очень нужно знать, что Боков хочет делать дальше, и если будет находиться поблизости, то выйдет это гораздо проще.       — Знаешь, откуда он вещает? — наконец кивает на магнитолу Женя. Как будто где-то именно в ней сидит Фанин-ведущий и настраивает вручную радиоволны.       Красный вовремя становится зеленым.       Ваня сворачивает вправо, попутно кивая. Не будет он просить, сам поедет. Боков его компании не возражает. Через несколько минут подъезжают к нужному офисному зданию.       — На первом этаже у него студия где-то, — говорит Ваня, наблюдая, как Женя молча выгружается на улицу и разминает шею, осматриваясь. В ответ бросает только:       — Здесь жди, — и захлопывает за собой дверь. Отходит на приличное расстояние, но что-то вспоминает, возвращается и говорит в открытое окно:       — Никуда не съебывай, понял? — не просьба, приказ. Потому что больше он ничего слышать не собирается.       — Понял, Евгений Афанасьевич, — все же отчитывается глухой спине Ваня. — Самоубийства на сегодня отменяются.       Когда его фигура ныряет в мелькнувший на секунду черный коридор, Ваня выходит из машины, нервно барабанит пальцами по железной крыше. Почему не позвал с собой, как к ученым? Что такого секретного можно решать с Фаниным? Знает Ваня его: в начале карьеры эфиры Андрей захватывал нелегально с чердака над пятым этажом в своем же доме, только в соседнем подъезде. Умный. Когда выдали лицензию, смог арендовать целую «студию» в бывшем чьем-то офисе. Скользкий тип. Увлеченный скользкий тип. А такие самые опасные.       Опыта Ване действительно не хватает, раз даже со всеми вводными не может догадаться, что же там надумал за такое недолгое время Боков.       Значит, придётся идти за ним и подслушивать то, на что не хватило мозгов догадаться самостоятельно.       Действуя по совести, он бы, конечно, сидел и ждал. Только сейчас так не получится. Сейчас надо быть на шаг впереди всех. Брата — желательно на два. Бокова — хотя бы на половину. Сыграть в прятки в темноте: одного поймать, другому не попасться.       Засекает время на наручных часах, выжидает пять минут, дает фору, чтобы найти нужный кабинет и представиться. А вот дальнейший разговор Ване нужно знать.       Поднимается по слишком коротким бетонным ступенькам, оправдывая все бабкино неверие. Теперь, когда верят, врать гораздо легче, даже не надо в глаза до упора смотреть. И хорошо, что не надо, потому что вряд ли бы Ваня выдержал тот самый допросный взгляд, который вырабатывается автоматически у всех следаков и прокуроров при виде обвиняемого. Еще лучше, что подобный взгляд у Бокова он тоже не видел. Дай бог, совсем не увидит.       Многодверный долгий коридор проглатывает звук осторожных шагов. Зайдя с засвеченной белым улицы, приходится слегка ослепнуть. Всё закрыто наглухо, кроме одного желтого проблеска ближе к концу. Оттуда и доносятся нужные голоса.       Прижимается к стене, застывает в тени, перестав дышать. Успевает выхватить только:       — У меня нет столько денег, — сипит испуганно ведущий.       «Двоедушник», — бормочет тень мертвой бабки за его плечом. — «Я всегда это знала! И герань ты мою украл». Ваня только отмахивается от навязчивых видений списанной со счетов, отчего и обиженной совести.       — А у меня деньги есть, только я не знаю, как их отдать.       Значит, все-таки собирается выкупать, доходит до Вани. Принять условия похитителя. Может, это и к лучшему. Если Боков отдаст деньги, брат вернет девочку и уедет. Ваня заставит его уехать.       Кто-то поднимается со скрипучего стула, и тело автоматически рвется бежать на выход, но шаги не приближаются. Только стучит в ушах задержанная на мгновение кровь.       — Эти фотки я тебе вешаю… Ну, для вдохновения. Давай, давай. Времени нет. — Фанин в ответ начинает зачитывать объявление о найденной сумке.       Разворачивается, естественно, не встретив никого за спиной. Быстрым шагом возвращается к машине, глубоко вдыхая пропитанный близкой водой воздух. Ждет несколько минут, готовясь изображать скучающий вид, но Женя не появляется, видимо, все еще слушает эфир.       Он действительно не герой из телевизора, не полированный и не наглаженный, но абсолютно точно такой же гениальный. Вычислить их для него вопрос времени. Несмотря на не самые положительные условия встречи, Ваня не может не восхититься человеком, решившим за два дня больше, чем весь отдел милиции вместе взятый.       Будь по-хорошему, могли бы они стать хотя бы приятелями? Если бы Ваня не притворялся, не тянул улыбку и не вздрагивал внутренне от каждого его резкого движения?       В поле зрения мелькает синяя будка таксофона. Успеет? Стоит попробовать.       Вытягивает из дипломата на заднем сиденье минутную карту, вспоминая, предоплачивал ли ее. Подходит, набирает знакомый, когда-то свой, номер. Только бы он никуда не свалил с утра пораньше.       — Да? — трубку поднимает Дина и говорит голосом выспавшегося человека. Неужели не замечает? Или, как и Ваня, не хочет видеть? Вместе с похищенной девочкой удалось ему взять в заложники еще две души, отпустив на свободный выгул тела. Никуда они не убегут, а убегут — сами и вернутся.       — Дин, — отчего-то затравленно зовет Ваня. Перед ней ему больше всех остальных стыдно. — Дома?       — Сейчас позову, — легко отвечает она.       Пока ждет, нервно оглядывается. Пытается вывернуться так, чтобы видеть тяжелые железные двери. Хлопнут, когда выйдет, предупредят. Только заметил Ваня у Бокова отвратительное качество: либо издавать своим присутствием слишком громкие звуки, либо не издавать их вовсе. Через несколько секунд к телефону подходит брат.       — Радио сегодня послушай, — сразу говорит Ваня.       — Хорошо, — легко соглашается он. Тон у него непривычно мягкий. Давно такого не слышал.       — Что ты решил? — тихо спрашивает Ваня в пластиковую трубку и прижимается лбом к холодной металлической коробке с кнопками.       Остается ничтожно маленькая надежда, что сейчас услышит простое: «На этом все». Тогда не придется судорожно думать, что же делать с ним дальше.       Не перепрыгнуть эту пропасть, стоя на ее краю. Но в объезд не успеешь, а по дну утонешь.       — Получу зарплату, — усмехается. — И все.       Ваня закрывает глаза, сжимает пальцами переносицу. Верить?       — Пожалуйста, — просит он. Был бы перед братом сейчас, на колени бы упал. «Остановись на этом», — не договаривает, но Иван прекрасно его понимает.       Это игра в крестики-нолики с заведомо расставленными в клеточки ноликами и крестиками. Никакого эффекта неожиданности. Раньше, в детстве, они часто могли ничего вслух не произносить — понимали друг друга и так. А если говорили, говорили одинаково. За год молчания ментальный кабель оборвался, остался один тонкий проводок под высоким вольтажом. Резани и током прошибет до самой земли.       Ване сейчас — последний шанс. Ивану — шанс последний.       — Хорошо, — легко соглашается он. — Конечно, Вань. Это все. Правда, все. Я двинулся немного, надо заканчивать.       — Уезжай, — выдыхает Ваня в трубку. — Я постараюсь…       Закрыть дело и забыть о нем навсегда.       — Постарайся. Мы с Диной уедем. Опять ты мой патрон, Вань. — Это вместо пресловутого «Спасибо». Не разучился понимать его.       Бабушка в детстве часто повторяла, что Иван должен был стать защитником небесным своему близнецу на земле. Чтобы путь вышел проще. Но раз передумал умирать, то должен оберегать брата рядом, а не наверху. От чего именно Ваня тогда не очень понимал, да и не нравилось советским детям вычурное «ангел-хранитель». Но сама концепция с защитой друг друга — вполне. Поэтому выбрали себе другое, древнеримское и мифическое «патрон». Вроде и с военным делом связано, но и смысл гораздо глубже, как тогда казалось.       А сейчас больше насмешкой звучит.       Ослабляется натяженный провод, гудит в нем электричество.       Можно не резать, можно оставить себе на всякий случай. Чтобы хоть иногда по нему доносились обрывки мыслей друг друга. Чтобы даже на расстояние говорить одинаковыми словами и смеяться беззвучно. Возможно?       Возможно.       Кто-то стучит по прозрачному козырьку, и Ваня почти подпрыгивает на месте. Оборачивается. Боков, сложив руки на груди, прислоняется к кирпичной стене здания, смотрит на него, слегка запрокинув голову. Недоволен.       Что у него за сверхспособности-то такие блядские?       — Отвлекаю? Да ты говори, говори.       Ваня быстро возвращает трубку на место, делает шаг назад. Сердце начинает учащенно толкать кровь в груди. Не слышал ведь?       — Я тебе сказал, где меня ждать?       Не слышал. Можно выдохнуть.       — Да я отошел всего на сто метров!       — Вот ты человек, — зло усмехается Боков, отталкивается и идет вперед, на него не оборачиваясь, — непонятливый.       — Мне позвонить надо было. В чем проблема-то? — пытается на ходу оправдаться Ваня за меньшее из зол.       — Очень надеюсь, что по делу.       — Нет. Деду. Я еще вчера обещал. Он бухает, как черт. Его периодически контролировать надо. — Где-то очень далеко дед, который за жизнь не пил ничего крепче кваса, забился приступом икоты. — Он там один. Мало ли, дом спалит и себя заодно.       — Ехай-ка ты, дружок… К деду, раз такой сердобольный. Я тебе быстро перевод оформлю.       Подходят к машине, Ваня обгоняет и останавливается перед пассажирской дверью. Закрывает проход. Смотрит в карие, почти чёрные глаза. И видит в них совсем не раздражение из-за невыполненного приказа.       — Извини, в последний раз такое, — а значит, можно постараться смягчить.       — Еще раз не найду тебя там, где оставил, — говорит Боков, — наручниками к рулю пристегну. Будешь исполнять роль исключительно извозчика. Понял? В гостиницу меня подкинь и пиздуй работать.       Конечно, работать он не едет.       Высаживает Женю, отъезжает к ближайшим дворам, бросает там машину. Возвращается и на выверенном для наблюдения расстоянии следит за входом. Бредовая страшная ситуация. Боков скоро появляется с дорожной сумкой и тормозит такси.       Если он не привез с собой вместо вещей пару сотен тысяч долларов, то, кажется, Ваня догадывается, куда он собирается.

***

      — Мастерски, Евгений Афанасьевич, — Ваня скрещивает руки на груди, наблюдает с усмешкой, как Боков замирает со вскрытой пломбой в пальцах. Когда медленно оборачивается на него, ухмылку с лица Ваня успевает стереть. — Научите также?       Как и предполагалось, отправил дежурного по каким-то важным делам, чтобы сделать не менее важные свои. Рискованно. Потому что сейчас вместо Вани мог зайти кто-то, настроенный менее доброжелательно.       В безлюдном хранилище вещдоков может Женя вполне себе ебнуть его, а потом свалить все на него же, вдруг думается Ване. Но Боков подставился. А Ване до невыносимого зуда в груди хочется его уколоть.       Прикусив беззубым ртом, просто обозначив возможность, Ваня проходит вперед, останавливается между соседними стеллажами ровно напротив него, на расстояние забитых доказательных полок. Делает вид, что заглядывает в сумку и убитые уже деньги.       — Вань, — зовет Женя тихо и следит за каждым движением. — Давай не…       — Меня здесь не было, — перебивает Ваня и пытается не улыбаться так самодовольно. — Быстрее, отвлеку пока.       Его доверие — возможность замять дело.       Иван уедет, и Бокова Ваня тоже постарается спровадить домой, когда прекратится… Всё это. Глухарей не любит никто. Хотя в данном случае это самые привлекательные птички.       Специально сталкивается с бегущим по коридору дежурным. Забалтывает «срочными» вопросами, пока тот пытается всеми силами от него отвязаться, но нервы туманят разум, а значит, Ване получится подержать его еще немного. Потом отпустить и уйти самому.       Боков появляется в кабинете ближе к вечеру только на импровизированную планерку с остальными. Сканирует каждого, впивается взглядом в Райкину, не замечает в ней напряжения, отпускает, переводит на Ваню. Ваня улыбается в ответ, ему теперь все белым-бело. Потому что почти закончилось. Боков завтра выкупит ребенка, прослывет героем. А маньяк-похититель исчезнет навсегда, как страшный сон перед самым пробуждением.       — Спасибо, — одними губами неожиданно выговаривает он.       Ваня кивает. Пожалуйста, Евгений Афанасьевич. Скатертью вам дорожка. Цена его приезда вышла невысокая — всего две бессонные ночи.       Живой, сука доебистая, предполагает первую давнюю жертву. Откапывает своими заметками похороненное без креста и траурных лент. Вытаскивает и являет всем на свет.       Хорошая была девчонка. Ее вина только в пустых обещаниях. Но если за такие грехи по высшей мере спрашивать, никого на земле не останется.       Она провожала их на вокзале, смеялась, клялась ждать любимого. Мог тот Иван на заметенном желтыми листьями перроне не верить ей? Конечно, не мог. Мог тот Иван, почти пустивший слезу, убить ее за неверные клятвы? Нет.       Они разъехались по разным концам страны и вернуться должны были в одно время. Ваню отпустили, а брата официально задержали, неофициально миловали. Так и возвращались: Ваня приветом, Иван сюрпризом.       Что там с ним происходило за весь срок службы? Что его так изменило? Почему не ответил ни на одно письмо? Почему не смог свести всю свою злость в суеверные бабкины проклятия или обычный запой? В материны обиженные, жалеющие себя истерики? Отцовская агрессия помешала? Выросло в нем что-то страшное и не позволило ни один из этих сценариев.       Ваня, дурак трусливый, не спрашивал.       Когда он не явился на похороны, прикрываясь официальным отсутствием, Ваня не спрашивал. И потом тоже. Не хотелось верить, но не моглось забыться.       Будь сегодня Иван на его месте, почувствовал бы что-то? Способен он теперь на жалость или сожаление?       — Я вот за свою жизнь понял одну хорошую вещь: когда люди слишком хорошие, вот это уже пиздеж, обычно такие самые мерзавцы, — Ваня оборачивается на Женин голос, сталкиваются взглядами. Понимает, что Боков опять смотрел ему в затылок, а он, задумавшись, даже не ощутил и не успел напрячься.       Когда Надежда Семеновна дает всем отмашку расходиться, наблюдает, как не торопится Женя, и замедляется сам. Складывает в стопку бумаги, собирается помыть чашку.       — Вань, ты идешь? Подбросишь? — спрашивает уже в дверях Живой. Ваня быстро выхватывает на переферии зрения силуэт Бокова, развернувшегося к ним спиной и дочитывающего один из последних отчетов.       — Не, я это… Проверить еще кое-что нужно. Сам сегодня, — Живой в ответ хмыкает, но уходит.       Кабинет, опустев, погружается в тишину тикающих настенных часов. И говорить первым почти невозможно.       — И шо ж ты проверять собрался? — все так же спиной спрашивает Женя.       — Да просто везти его не хотел.       Женя поворачивается, выпускает из рук бумажки и неспеша подходит ближе. В полусмазанном теплом свете только одной настольной лампы выглядит он совершенно просто и неопасно. Облокачивается на его стол, упирается ступнями в ножки стола напротив, перекрывает выход и даже слегка улыбается.       — Думал, сдашь.       — Почему? — Ваня так и остается стоять с кружкой в руках в случайно созданной Боковым западне.       — Правильный, — пожимает плечами он. — Такие на законы обычно смотрят, а не на настоящее положение дел. И мамку с папкой сдадут, если те шо-нить нарушат.       — Ну спасибо, — фыркает Ваня, на что Боков только пожимает плечами. — Ты не для себя ведь, — да даже если бы для себя. Будь Боков одним из зачастивших в последнее время взяточников, готовых на все закрывать глаза, было бы гораздо проще. А неподкупных подкупать приходится честностью.       — А если для себя? — усмехается он одним уголком губ. — Знаешь ты меня, что ли? Шоб так судить?       — А если для себя, Евгений Афанасьевич, то придётся делиться, — улыбается Ваня.       — Какой-то ты сегодня слишком радостный, — криво улыбается в ответ. — Отпустило?       Ваня кивает, молчит несколько поворотов секундной стрелки, потом спрашивает на всякий случай:       — Что планируешь делать дальше?       — Отдать деньги, забрать ребенка. Наде, соответственно, знать об этом не стоит, — заключает Женя, а потом зевает. Как-то очень по-человечески. — Вот опять в сон тянет.       — Опять с тобой спать? — говорит Ваня быстрее, чем успевает додуматься, как прозвучала эта фраза. — Ой, я не…       Женя разрождается глухим смехом:       — Спать не надо, а вот до гостиницы подбрось. Если тебе, конечно, проверять ничего не надо.       — Конечно, не надо.       Второй раз за день наблюдает, как Женя заходит в гостиницу. Выдыхается державшее целые сутки на ногах напряжение. Может, выспаться сегодня получится не только у Бокова. Потому что и ему теперь можно заснуть с получистой совестью. С отпустившей на несколько часов передышки виной.

***

      Он врал. Он ненавидит дождь и молится о снеге. С ним было бы не так страшно.       — Не плачь, пожалуйста, — Ваня неумело баюкает хныкающую девочку на руках. Ждет, когда объявится Райкина.       Вчерашний день заканчивался слишком хорошо только для того, чтобы сегодняшний начался со звонка о новой жертве. Не обещанной ему.       Пытался до последнего с ней не соглашаться, пока ехал на место преступления, но когда увидел тело, пришлось поверить. Пришлось посмотреть вылезшей из сточной канавы смерти в глаза и больше взгляд трусливо не отводить. Не истерить и не жалеть себя.       Он тогда пообещал самолично брата ей привезти. Отдать той, кто заберет душу без суда и следствия, а тело закопать под горой, чтобы вечность давил груз черной вины. Останавливала только заложница, находившаяся до сих пор в его руках.       На месте сожаления закипал гнев, сжирая оставшиеся чувства. Отступила тревога, пропал страх ошибиться. Слишком долго он стоял на краю и жевал сопли, поэтому пришел тот, кто не вытянул, а столкнул вниз.       Поганая изморось, пахнущая кровью, пропитала одежду, серую землю и людей. И благодаря ей все вокруг окрасилось в красный, чертовым знамением грядущих катастроф.       Все, что он мог в это проклятое утро, — сжимать пальцы в карманах пальто, сминая плавящиеся жвачки. Не дышать и не думать, просто существовать.       Не заметил, как прошипел сквозь плотно сжатые зубы только одно слово:       — Тварь.       — И надо эту тварь поскорее найти, — услышал Надежду Семеновну рядом. Посматривала она на него в тот момент с каким-то материнским сочувствием.       Пришлось ждать целый день, пока Боков разберется с выкупом. Приводить к изувеченному телу опознавателей и терпеть слезы, в которых он и виноват.       Извиняющийся голос брата, искорёженный телефонным динамиком, уверял, что действительно отдаст Бокову ребенка. Ему, в целом, все равно, у кого деньги забирать. Хоть у ментов, хоть у несчастных родителей.       Время обещания конца растянулось на невыносимо долгие минуты ожидания его звонка. Сидел весь вечер на полу в коридоре, вместе с котом беспомощно смотрел в темноту. Пустая злость заточенными когтями драла нутро.       Ничего хорошего в трубке не услышал: Бокова повязали свои же. И ни денег, ни человечка не оставили. Но оказалось, что еще утром на Ивана вышли бандиты, обещали сумму больше назначенного выкупа. И теперь он решил, что им отдаст. Ему, опять же, все равно, кому.       Ваня уже заряжал пистолет и собирался идти его убивать, но вовремя вспомнил, кто постоянно с криминалом местным якшался. Бывший начальник рассказал ему тогда по большому секрету, а уж для Райкиной вряд ли это так и осталось тайной. Поэтому вызвался «помочь» в передаче ребенка.       Все последние шансы проебаны, уцелел только черный тупик с заваренным аварийным выходом.       Если сейчас приедут бандиты, никакой сделки не состоится, возьмет девочку и поедет во всем каяться.       Если Надежда Семеновна, то получится занять немного времени на подумать.       — Не… — Ваня вынимает у девочки изо рта опиумную соску. — Не надо. Это вредная гадость.       Глаза у нее остаются завязанными, и она даже не пытается стащить повязку. Скорее всего, брат успел накачать ее нужной дозой заранее. Только мокрые дорожки на щеках не высыхают. Ваня вытирает их каждую минуту, кутает ее с головой в одеяло, которое догадался взять из дома.       — А дядя злой больше не пъидет? — впервые подает голос она, тонко надрывая тишину темного пустыря. Источников света нет на ближайшие десятки километров, кроме виднеющихся в проплешинах туч звезд. Хорошо, что ничего не видно, иногда зрение лучше отключить, чтобы избежать травматизации.       — Нет, сейчас придет добрая тетя и тебя заберет. — Наверное, она запомнит его голос, наверное, встреч с ней в дальнейшем надо избегать любыми возможными способами.       — Ты дед Моъоз? — Она поднимает голову с его руки, слепо крутит по сторонам. Полностью проснулась, значит.       — Да, — Ваня поворачивается спиной к ледяному порыву ветра, продолжает крепко сжимать ее в объятиях, пытается успокоить нервную дрожь. И свою, и ребенка. — Скоро Новый год. Ты какой подарок хочешь?       — Домой, — она всхлипывает, прижимается щекой к его плечу. — Домой хочу.       — Тише, тише. — Гладит ее по волосам. — Дома ты скоро будешь и без деда Мороза. А из игрушек? Я вот в детстве ролики хотел. У нас дома набережная была дли-и-инная, я планировал по ней туда-сюда кататься, — он слегка раскачивает ее на руках, имитируя движение и отвлекая от страха. — А ты?       Девочка задумывается, а потом вдруг говорит:       — Кабъиолет. Ъозовый. Для баъби. — Разрывается что-то в груди и разливается горечью.       — Записал, — судорожно смеется Ваня. — Получишь, значит. Только веди себя хорошо. Договорились?       Она кивает, всхлипнув.       — Ну-ну, тише, тише, — продолжает качать ее Ваня. — Тише, мыши, кот на крыше, а котята ещё выше. Кот пошёл за молоком, а котята кувырком.       Он повторяет и повторяет эту детскую считалочку, пока ребенок не затихает и не начинает мирно сопеть, уткнувшись ему в грудь.       — Кот пришёл без молока, а котята: «Ха-ха-ха», — искусственный смех вылетает из легких глухим лаем.       В полной тишине ходит кругами по голой земле, пока не затекают руки. Лег бы снег, вдруг думает он, было бы не так отвратительно жутко. Потом опускается в ползущий рваными клочьями у ног туман, укладывает ребенка на колени. Опять начинает повторять и повторять мышиное предостережение. Впадает в прострацию. Без мыслей, без колыхающих внутренности чувств. Цепенеет.       Не замечает, как вместо считалочки лезут слова проклятий. Выплевывает их с языка, с зубов, но они, как чертова резина, цепляются обратно. Вспомнить бы хоть одно бабкино. Может, сработало бы лучше.       — Умри сегодня, — просит Ваня, — а я завтра.       Начинают мерзнуть щеки. Проводит пальцами по одной, размазывая влажный след.       Неправильный он, Евгений Афанасьевич, ой неправильный.       Только спустя час слышит милицейские люстры. Укладывает девочку на землю, забирает одеяло. Отходит в густую ночную пустоту. Ждет.       Первыми рвут кинологов вперед служебные собаки. Только ищут они преступников, а Ваню, даже если и учуют, не обратят внимания, потому что знают слишком хорошо. Из животных его только коты не любят.       Вместе с Райкиной появляется не арестованный Боков, позволяет выдохнуть и опустить сведенные судорогой руки. Закутывает ребенка в свою тяжелую куртку.       А трясти перестает Ваню.       Ему выделили еще немного времени. Совсем чуть-чуть, только для того, чтобы перевести дыхание.       Забирает машину, брошенную в паре километров. Едет домой.       Кот приходит на кухню и смотрит в упор на него и на бутылку водки на столе. Не осуждающе, но и не поддерживающе. Решил, мол, или опять думаешь?       — Расскажу. Правда, расскажу, заебал, — отвечает ему Ваня. От выпитой стопки плывет голова, и он убирает початую чекушку обратно в холодильник. Следующий черный день, скорее всего, настанет уже завтра.       Отпускает только слегка: разжимает ребра и согревает тело. Кружит голову. Но бабка за спиной продолжает бормотать разочарования во всей их поганой породе. Братцы, блять.       Он продолжает сидеть на темной кухне в ожидании утра нового дня. Хочется спать, но уснуть теперь невозможно. Пытается собрать мысли в хоть какой-нибудь план действий дальше.       Брат потащит его с собой на дно. Не отпустит, потому что Ваня тоже его не отпустил.       Если сдаваться, то сдаваться вдвоем.       Если врать до конца, то не за брата теперь, а только за себя.       Убедить всех, что ничегошеньки Ваня про брата-маньяка не знал, а как только догадался, сразу во всем признался. Он же правильный, блять. Смешно, но Райкину, Живого и Варю обмануть еще возможно. А Бокова? Одно дело глухарь, на которого он рассчитывал вчера, тогда в открытую и врать бы не пришлось. Здесь же… Пройти по самому краю, выстрелить в себя же и надеяться, что не на смерть.       Кто-то упорно и долго жмет на звонок, вырывая Ваню из водочного морока. Пока идет до двери, прикидывает, кто бы мог быть с той стороны подъезда. Вариантов оказывается немного: либо опергруппа по захвату преступника, либо сам преступник. Решает сегодня не открывать никому, кроме…       Смотрит в глазок. Ну да. Кроме него.       — Жень? — Отпирает он дверь. — Ты чего?       Тусклая лампочка под потолком высвечивает тени на его лице.       — Не ожидал, — говорит Боков, потирая челюсть, — такой подставы от тебя.       Кажется, что кто-то сжимает сердце, отдирает от артерий и вен, запускает по лестнице вниз и давит каблуком ботинка. Все? Можно даже не пытаться?       — Ты о чем? — заторможено спрашивает Ваня, чувствуя, как запястья сковывают невидимые, но ощутимые наручники.       — Думал, не догадаюсь? Настучал, — кивает сам себе. — Молодец, бля! Павлик, сука, Морозов ты.       Эхо его голоса раздается на весь сонный подъезд.       — Жень, — зовет Ваня, понимая, что претензии, кажется, все-таки не по делу. — Я? Кому?       Боков щурится недобро, разочарованно качает головой. В словах или прямом взгляде Ваня ошибся, поэтому отвешивают ему хлесткую оплеуху тяжелой рукой. Приходится смотреть в пол.       — Даже смелости не хватает признать? Кому настучал? Райкиной, еб твою мать. Вовремя так еще. План перехват объявить успела.       — Ты решил, это я ей сказал, что ты деньги забрал? — на всякий случай уточняет Ваня, аккуратно поднимая глаза на него. Щека горит, но он ее игнорирует.       — А кто еще? Знаешь, Вань. Похуй на меня. Решил выслужиться? Пжалста! Двигайся, получай звездочки, как тебе, сука, угодно. Хоть головой, хоть жопой. Мной, коллегами прикрывайся. Но не жизнью ребенка.       — Зайди, я объясню, — осторожно просит Ваня.       — Иди ты нахуй, Ванечка. Думал, ошибся на твой счет. — Женя разворачивается, чтобы уйти, но Ваня успевает схватить его за локоть. Вряд ли бы он так поступил полностью трезвый, но сейчас можно. Сейчас разрешено.       Ждет, что сразу же прилетит еще раз, но Боков только недоверчиво смотрит и позволяет втащить себя в квартиру. Опасаться нечего. Что правильный Ваня ему сделает?       — Бухой? Празднуешь уже? — спрашивает он почему-то понизив голос. Опасно понизив голос. — Молодец, празднуй. За здоровье девочки выпей.       Выбегает в коридор Кот, оскорбительно резво начинает отираться о его ноги. И смотреть совсем не осуждающе, мол, все верно, еще сильнее въебать этому долбоебу нужно было.       — Выпью. Обязательно, — соглашается Ваня, пытаясь сообразить, как его убедить, что обвинения не по делу. — Одну минуту мне дай.       Телефон в коридоре выглядит благословением. Вряд ли бы Боков согласился тащиться в комнату.       — Одну минуту, — просит Ваня, хотя звучит больше угрожающе. — Блять, пожалуйста.       Разжимает сведенные судорогой пальцы, отпускает его рукав. Подходит к устаревшему аппарату, зажимает трубку плечом, крутит один из выученных наизусть номеров.       — Алло? Надежду Семенну позовите, пожалуйста, — кажется, ее сестра вздыхает недовольно и зовет Надю. Ваня оборачивается на Бокова, тот безучастно смотрит на него, уперев руки в ремень. Пытайся, пытайся. Ничего у тебя не выйдет. Все равно тебе пиздец.       — Да? Кто?       Ваня делает шаг в его сторону, натягивает крученый провод до предела, фиксирует трубку между ним и Женей. Чтобы тоже слышал. Тот продолжает сверлить его недовольным взглядом.       — Надежда Семеновна, здрасьте. Злобин.       — Что еще случилось? — устало спрашивает она.       — Ничего. Надежда Семеновна, вы скажите, пожалуйста, вам кто сообщил, что Евгений Афанасьевич деньги из вещдоков забрал?       — Злобин, — замолкает на секунду она, а потом задает самый логичный в данный момент вопрос: — Ты ебанулся?       — Нет. Вы скажите только, ради бога, это я вам сказал?       — Ты пьяный что ли? — Боков поддерживающе кивает.       — Скажите, пожалуйста. Я? Я вам сказал?       Она молчит, и Женя делает шаг назад, потому что все здесь становится понятно.       — Не ты, конечно. Есть у меня информаторы.       — Спаси… — Боков забирает трубку, кладет обратно на телефон. Ваня, наконец, прижимает тыльную сторону ладони к горящей щеке, смотрит ему в глаза.       — Фанин, сука. — Громко выдыхает Женя и проводит ладонью по волосам. — Колени ему прострелю.