Ships passing in the night

Личное помещение Сигмы находилось в соседнем коридоре, всего в паре шагов от общих кают команды. Николай был уверен, что Сигма переделал в комнату шкаф для уборочного инвентаря — только бы не делить с кем-то пространство и сохранить хотя бы подобие личной зоны для срывов, которые Николай регулярно провоцировал. Размеры комнаты были острыми, безупречно аккуратными, прямо как и сам Сигма. Он использовал каждый дюйм пространства. Николай почти почувствовал угрызения совести, испачкав тазик с водой на тесном столе Сигмы, но не мог больше выносить грязь под ногтями и засохшую кровь в бороздках на ладонях. До тех пор, пока он не вернёт себе перчатки, он отказывался прикасаться хоть к чему-нибудь. Ну, почти ко всему. Сигма потакал себе в собирании мелких сокровищ и дорогих фамильных безделушек. Николай порылся в ящиках, которые можно было открыть без ключа. Его воодушевление быстро сменилось скукой. Ничего нового он не нашел. Но как только отмычкой вскрыл крупный шкаф, настроение тут же улучшилось: он обнаружил тайник с пропавшими бутылками, наполовину выпитыми, пара даже была из числа его любимых винтажей. Сигма осторожно относился к тому, что употреблял, хотя именно ему бы не помешал глоток. Единственная причина, по которой он мог запереть бутылки, чтобы Николай не прикончил всё за один присест. Николай постарался сохранить остатки трезвости, чтобы не валяться без чувств на койке Сигмы к его приходу. Выпил ровно столько, чтобы отогреть пальцы и позволить мыслям лениво течь. Горький привкус выгнал из горла запах крови. Пульс стал ровнее. Он полулежал на тонком одеяле, опираясь на руку, когда Сигма вернулся. И не с пустыми руками. Узкий бочонок из кают-компании наполнил тесную комнату насыщенным травяным, пряным и успокаивающим ароматом. Сигма едва заметно проглотил очередную претензию, увидев пустую бутылку, укатившуюся под койку. Не говоря ни слова, он протянул Николаю чашу с приятным на запах напитком. Чтобы не расплескать, Николай приподнялся и сел ровнее. Вместо того, чтобы пить, он просто обхватил ладонями тёплые бока сосуда. Наконец, Сигма позволил себе короткое молчание. — Я не буду делать этого снова, так что не проси, — бросил он. Николай кивнул. Он уже мысленно подбирал что-нибудь редкое и дорогое в подарок, как только они причалят для ремонта. Это едва ли компенсирует весь ущерб, который он причинил, но в отличие от извинений блестящий презент хотя бы будет принят. Николай провёл пальцем по краю чаши. Это нужно было сказать, пусть даже с разногласием. Иначе напряжение их раздавит. — Иван жив благодаря ему. И Карму он спас тоже, — сказал Николай. Возможно, из-за алкоголя, возможно, из-за собственной гордости, но слова обжигали горло, будто сдирались с кожи. Сигма фыркнул, но не отверг попытку начать разговор. — Иван всё ещё без сознания, — поправил он, чинно усаживаясь на покосившийся табурет. Он постучал безупречно чистым каблуком тонкого сапога по полу, будто ждал от Николая возражений. — Он сказал, что может снять ошейник с Кармы, — Николай не хотел превращать это в спор, но Сигма не оставлял ему другого выбора. — Ты не можешь знать этого наверняка. — Ты до сих пор думаешь, что он шпион? — Николай сузил глаза. — Я думаю, он знает, что говорить, чтобы остаться в живых, — Сигма скрестил ноги и перекинул половину волос через плечо. — Кроме того, я никогда не говорил, что он шпион. Просто не давай ему возможности им стать. Он вряд ли подходящая кандидатура для вербовки. — У него есть потенциал, — сказал Николай. — У всех он есть. — Но не такой, как у него. — Значит, ты переменил мнение, — пробормотал он, изогнув бровь и чуть склонив голову. — Если попытаешься завербовать его как медика, ты фактически отдашь ему жизни всей команды. Ты пытался его убить. Такое не забывают. — Я и не хочу, чтобы он забывал. — Поверхность напитка в чаше задрожала — Николай сильнее сжал её в руках. Его методы не сработали на Фёдора так, как он рассчитывал. Все плохо замаскированные попытки оспорить значимость символа на его шее только отвлекали Николая от истины. Но всё это не меняло формы его шрамов или декораций в его кошмарах. На борту Фёдор мог бы раствориться, как тень. Его поступки рождались не из самоуверенного безумия, а из убеждений. Николай чувствовал внутренний разлад: ему хотелось развратить это, защитить… или примерить, посмотреть, подойдёт ли ему самому после всех этих лет. — Он уже применил свои умения, не потребовав платы, — сказал Николай. — Он что-то хочет. И ты это дашь ему, хочешь или нет. Ты уже забыл, что он сбежал из камеры? Он умен. Чем дольше он с нами, тем больше проблем принесёт. — Сигма уже приготовил возражение. — Я не могу отпустить его. Пока что — нет. — Ты ведёшь себя нерационально, Николай. Не говори, что хочешь его прощения. — Сигма выдержал паузу, пока молчание не стало намеренным. — Он тебе его не даст. А если и даст — он мог предсказать, что ты об этом вообще задумаешься. — Он всё равно сделал свой выбор, — упрямо сказал Николай. — Он знал, на что шёл. И поставил на это свою жизнь. — Перестань играть с ним, — процедил он. Искра гнева исказила его губы. — Осторожнее, Сигма, — предупредил он, постучав пальцем по краю. — Это почти прозвучало как приказ. — Ты поговорил с ним один раз и уже хочешь завербовать. Ты идёшь с ним на сговор, хотя я предупреждал, кто он на самом деле, — эта искра мгновенно вспыхнула в пламя. Сигма распрямился и убрал ногу с колена. — Он подделывает свою полезность, а ты игнорируешь тот факт, что он сбежал из камеры и мог навредить любому из нас. Он влез тебе в голову, и тебе стоит быть осторожнее. Это не игра. — Игра? Нет, — спокойно ответил Николай. — Эксперимент? Возможно. — Он наблюдал, как Сигма сжимает кулаки на коленях. Пальцы налились кровью под натянутыми кольцами. — Ты хочешь сказать больше, — заметил он. — Говори прямо. — Я хочу говорить с тобой как друг, не как подчинённый, — этот призыв не сделал Сигму жёстче, наоборот, он разжал кулаки. Николай молча кивнул, чуть опустив подбородок. — Он изменил тебя, — тихо сказал Сигма. Черты его лица смягчились. Без напряжения и раздражения он выглядел просто уставшим. — У нас есть собственная цель, но в последнее время ты её игнорируешь ради этих… ставок. Да, он спас жизнь. Но он не наш союзник. — Что ещё? — Николай подался вперёд, выжидая продолжения. Сигма запнулся, прежде чем выговорить: — Я волнуюсь за тебя. Он делает тебя рассеянным. Ты перестал спать, стал чаще пить. Команда пока не видит этого, но я вижу. Ты стал другим. — Его взгляд оторвался от пола и встретился с глазами Николая на одном уровне. — Я не хочу с тобой ссориться. — Он сделал неопределённый жест в сторону пояса Николая, где ткань всё ещё помнила о его недавней борьбе с Фёдором. — Я не знаю, что произошло в Спине, — продолжил Сигма, — но ты вернулся оттуда другим. Я хочу, чтобы всё стало как раньше. Каким бы ни казался Фёдор — я уверен, он использует тебя в своих целях. Николай переваривал слова медленно. Использовать других — часть человеческой природы, но в этом не было смысла убеждать Сигму. — Это меня как раз и тревожит, — сказал он. — Мне кажется, мы с ним слишком похожи. — Не говори так. — Сигма резко покачал головой — так, что серьги запутались в волосах. — Я ещё не уверен. Я его не раскусил. Но как только пойму, кто он на самом деле, уверен, соглашусь с тобой. — Чего ты надеешься добиться? — Сигма говорил уже руками, резко, с настойчивостью, будто выговаривал не слова, а страх. Он подался вперёд, почти нависая. — Фёдор не на твоей стороне. И никогда не будет. Я боюсь за тебя. — Я справлюсь с ним, — сказал Николай. — Если он хочет завоевать моё доверие — у него не выйдет. Если он строит долгосрочную игру, его ждёт разочарование. — Ему хотелось протянуть руку, но его прикосновения всегда было лишь компенсацией, а не утешением. — Я ценю твою заботу. Но ты забыл, что я сделал с предыдущим? Было жестоко поднимать ту тему именно сейчас, когда они говорили вот так в комнате Сигмы. Ворошить дремлющие воспоминания, пропитывая ими всё пространство... Николай наблюдал, как слова оседают в Сигме и оживляют их прошлые разговоры, те, где он говорил правду, а Сигма узнавал её. Их связывало не только кровное обязательство. Общие тайны и годы истории сплавили их судьбы, как расплавленное стекло. — Именно потому что я всё помню, — тихо сказал он. Сигма не отводил взгляда, хотя ему явно было трудно. — я и волнуюсь. Скажи честно… те сны… они ведь снова? — Я больше не ребёнок, — отрезал Николай. — Я знаю, как работает его ум. К тому же, — он улыбнулся, почти естественно, — у меня есть ты. Сомнение проскользнуло по лицу Сигмы, сморщив уголки глаз. Его взгляд упал на чашу с отваром, которую Николай всё ещё держал в руках, словно для тепла. Когда Сигма не стал продолжать, Николай допил остатки настоя, поднимая чашу к губам. Сигма следил за каждым глотком. — Он желает тебе зла. Я это чувствую, — сказал Сигма, когда он закончил. — Конечно, — отозвался Николай, легко постучав пальцем по краю повязки на глазу. — Я же для него порождение дьявола. Я уже давно жду его следующего хода, будь то писание или спрятанный нож. Было бы странно, если бы Фёдор не захотел отплатить из инстинкта самосохранения или из чувства божественного правосудия. Он всё ещё держался за свои иллюзии долга и веры. Николай знал, что никакого правосудия не существует, уж слишком оно прихотливо и несовершенно, чтобы быть чем-то, кроме выдумки людей. Богом или дьяволом — вопрос лишь веры. Невинные и виновные не так уж и различаются. Если Фёдор хотел смерти Николая, то пусть сам исполнит карающую волю Всевышнего. Но Сигме не понравился его холодный подход. Он побледнел, челюсть застыла в жёсткой линии. Его чёткие черты стали резче, словно перетянутые. Эта расплывчатость передалась и Николаю и мысли начали путаться. Когда Сигма встал, движение расплывалось перед глазами. Голову повело назад, к низкому потолку, прежде чем он понял, что Сигма укладывает его на койку. Горький вкус настоя всё ещё лежал на языке плотной плёнкой. — Отдохни сегодня здесь, — мягко сказал Сигма, забирая пустую чашу. — Я сам со всем разберусь. — Я заставил тебя волноваться, — Николай вслепую дотянулся и скользнул пальцами по рукаву Сигмы. Извинение было почти рядом. Но оно ничего не стоило. Пустые извинения — дешёвая замена поступков. Они оба знали: Николай не изменится. Даже если бы это могло облегчить постоянное беспокойство Сигмы. Сигма улыбнулся, но в его улыбке была боль. — Я всегда на твоей стороне, Николай. Ты это знаешь. — Он аккуратно опустил руку Николая обратно на одеяло. Та так и осталась лежать, неподвижная, словно забытая. Слова отдавались эхом в затуманенном сознании. — Только пообещай мне, что ты тоже на моей. Он ушёл, прежде чем Николай успел поднять непослушный язык. Прерванные разговоры были для Сигмы обычным делом, но в этот раз что-то было иначе. Будто он специально не дал Николаю возможности ответить.

***

Николай понял, что это сон, когда увидел свои руки. Они были без шрамов, мальчишески маленькие. Вместо заживших рубцов от натёртых верёвками ладоней и проигранных драк, кожа была мягкой, нетронутой, как у того, кто ещё не жил. Всё, что свидетельствовало о его выживании, о выборе взять нож, а не бояться его, было стёрто. Рефлекторно он провёл пальцами по щеке и веку — теми же чужими, неузнаваемыми пальцами. Ничего. Шрамов не было. Паника кольнула в сердце. Это могло значить только одно... Вокруг была тьма, но холод был знаком. Как только Николай узнал скрип своей кожи о колючие доски пола, в пространстве возникло несколько свечей. Их янтарные огоньки покачивались, будто пьяные. Обстановка начала обретать форму, пока сон не углубился в его воспоминания. Бессмысленные, но узнаваемые детали в виде узких оконных рам с видом во двор и исхудавшего камина врезались в глаза, прямо как и углы комнаты, что, по ощущениям, не имела конца. Он почувствовал присутствие ещё до того, как увидел его. Лёд прострелил позвоночник. Позади — ничего. Только сгущённая тьма, похожая на удушливый дым, клубилась с другой стороны. Пока Николай не заметил её. Улыбка. Тонкая, серповидная, зависла в темноте и поплыла к нему, но всё было неправильно. Ему казалось, будто он летит сквозь бесконечный коридор, куда больший, чем сама комната. Стены то сжимались, то растягивались. Когда та улыбка стала ближе, он уже не знал, смотрит ли вверх — в беззвёздное небо, или вниз — в бездонную пропасть. Николай должен был догадаться: нельзя разглядывать такие вещи, будь то луна или нечто куда более прихотливое. Надо было склонить взгляд к полу, к свечам, что шевелились и извивались. Но тело не слушалось. Он был марионеткой на невидимых нитях. Разум оставался в сознании, пока голова склонялась. Его губы двигались, но он не слышал собственного голоса — он звучал как из глубины, искажаемой водой. Он мог лишь наблюдать, как тело, слишком маленькое, чтобы быть его, преклоняет колени, подчиняясь приказу, что не принадлежал ему. — Не нужно преклоняться, Микола. Почему бы тебе не подойти ближе? — когда человек заговорил, его голос был прозрачен и чист, как стекло. Николай хотел бежать. Однако тело подчинилось. Зажглись новые свечи, но тени по-прежнему густо облепляли стены. По полу к его босым ступням ползли чёрные щупальца. Тело подчинялось тихому приказу, и тогда улыбка исчезла. Человек больше не улыбался. — Ах ты, грязнуля, — произнёс он с укором. — Почему ты не умылся вместе с остальными детьми? Иди, иди, не прячься от меня. Николай отказывался делать ещё один шаг. Но тело слушалось не его, и всё равно шло вперёд, короткими, лёгкими шажками. Он хотел дотянуться до ножа, который ещё не принадлежал ему. Руки были пусты. Любая попытка противиться сну тонула в вязкой безысходности, кошмар вёл его всё глубже в память. Николай пытался зажмуриться, но глаза не слушались. Они были прикованы к руке, выходящей из занавеси теней. Он хотел отпрянуть, зарычать, показать зубы, но вместо этого на губах растянулась улыбка. Пальцы коснулись его лица с нежностью. Они провели по бледному контуру синяка, начинавшего цвести под левым скуловым костяком. Память хлынула потоком. Николай начал вспоминать и не мог понять, как раньше не вспомнил. Он не был в опасности. Он не был виноват. Пальцы были холодными, но это только напоминало: он забыл растопить очаг. Он должен был заняться этим до ужина. Николай уже собирался броситься в тень, чтобы завершить дело, но это значило бы покинуть мужчину. А Николай не хотел уходить. Почему же он хотел бежать? Он уже не помнил. — Когда это случилось? — спросил мужчина, всё ещё касаясь распухшей кожи. Николай не ответил, хоть и хотел. Почему он себя так ведёт? Сначала бросил задание и снова ушёл к ручью, теперь же он отворачивается от доброты, которую не заслужил. Он повернул голову и закрыл синяк ладонью. Старшие сироты, те, что ударили его, просто хотели выгнать из него бесов. Но это никогда не срабатывало. Мужчина тихо вздохнул, и стыд обвил Николая, словно его обнял призрак. — Микола, — сказал он, не строго, а почти ласково, — не прячься от меня. Николай хотел шевельнуться, но не мог. Имя прозвенело в костях, как церковный колокол, но он не помнил, почему. — Не бойся, — голос стал ближе, почти шепчущим. Мужчина снова коснулся его, откинул спутанные пряди с лба, заправил за ухо. Николай, наконец, повернулся к человеку в тенях. Он прищурился, вглядываясь, стараясь разглядеть сквозь тьму лицо, но так и не смог. Рука всё ещё прикрывала его глаз. Он пытался быть послушным, выполнять всё, что приказывали, но иногда бесы сбивали его с пути. Иногда он не знал, какие мысли были злыми, а какие он мог назвать своими. Иногда он думал, что не хочет слушаться, но вспоминал, что разум его проклят. Иногда бесы толкали его к воде вместо работы. Однако если он будет делать всё, как велит этот человек, то он больше никогда не ошибётся. "Пусть все демоны исчезнут", — просил в каждой своей молитве. Неважно, от огненного меча или хотя бы от простого движения десницы Всевышнего. Бог пока не услышал его, но Николай не прекращал пытаться. Мужчина говорил, что это не так работает. Демоны останутся, пока у Николая не будет совершенной веры. Николай делал вид, что понимает, но всё равно продолжал молиться. Мужчина никогда не бил его, как это делали другие дети. Он лишь велел Николаю исповедоваться, преклонить колени, произнести знакомые наизусть слова, и тогда он будет прощён. Дети были менее милосердны. Они кидались камнями, когда Николай полол двор, плевали в его кашу за завтраком, и он оставался голодным на весь день. После отбоя старшие мальчики, те, кому уже позволяли ученичество и новые рясы, рассказывали, как его плоть будет гореть в аду до костей. Николай старался держаться от них подальше. С мужчиной было лучше. — Сними, — сказал тот. Николай опустил руку. — Не прячь свои прегрешения, — сказал мужчина и положил ладонь ему на плечо. — От Дьявола не спрячешься. Ты должен стать сильнее, Микола, иначе демоны будут продолжать пиршество на твоей душе. Хватка усилилась. Николай хотел оттолкнуть её. Демоны не любили, когда их трогали. Он сидел смирно и слушал слова. Если он подчинится, то будет в безопасности. Мужчина обещал спасти его душу. — Я нашёл способ исцелить тебя. Николай верил ему. Он знал — мужчина любит его по-настоящему и не хочет, чтобы ад до него добрался. Пальцы вжались в плечо сильнее, и демоны внутри зашипели от боли, когда ногти вонзились в сосуд, что они населяли. Николай изо всех сил старался не выдать ни звука. — Ты должен быть храбрым, Микола. Демоны в твоём теле свирепы, и с каждым годом они будут становиться только сильнее. Ты понимаешь? Николай кивнул. Но от этого закружилась голова. Где-то внутри шептал страх, но он прогнал его прочь. Эти мысли были не его. Рука на плече причиняла боль, но Николай хотел доказать, что он стал сильнее. Полумесяц вновь появился. — Хорошо, — похвалил мужчина. — Скоро ты познаешь совершенство. Он отступил, и боль исчезла. Стены растянулись и исказились, когда мужчина протянул Николаю руку. — Идём. Следуй за мной. Николай хотел подчиниться, хотел ступить в тени за ним… но замер. Что-то было не так. Кожа на руке мужчины отслаивалась узкими лентами, будто шелуха пшеницы, обнажая побелевшие кости и розовые жилы. Кровь капала на пол у ног Николая, и зловоние вытянуло его ещё глубже в меняющуюся темноту. Его замершее тело больше не слушалось. Бежать было поздно. Ступни словно приросли к полу, а костлявая рука всё тянулась к нему. Из тьмы проступило лицо. Но оно было неправильным. Одна половина провалилась в окровавленную воронку, а улыбка расползлась ещё шире, обнажая белые, похожие на гальку, зубы. Они лязгнули, когда мужчина заговорил вновь: — Бог тебя не спасёт. Последняя дрожащая свеча погасла. — А я — спасу.

***

Николай рванулся за ножом, просыпаясь в один резкий рывок. Пальцы судорожно скользнули по истёртым одеялам, но ножа не было. Украдено. Виски сдавило глухими, яростными ударами. Всё тело ломило от накопленной усталости, которую он слишком долго игнорировал. Он вдохнул и вздрогнул: воздух полоснул грудную клетку тонким лезвием, которое медленно потекло по спине, пробуждая старые шрамы. От костей до кожи он сжался от накатившего ужаса. Пот проступил сквозь тонкую рубашку и приклеил её к телу, несмотря на сохраняющийся холод. Он откинул распущенные и спутанные волосы со лба. Красная лента, что обычно держала косу, лежала рядом вялой змеёй. Николай быстро вплёл её обратно, но отдельные пряди торчали, не желая слушаться. Он посмотрел на ладони: мозоли на месте, тонкие шрамы тоже. А вот дрожь под кожей была новой, она была противной, глубинной, не дающей движениям слаженности. Пара шагов и он уже у двери: маленькая комната Сигмы не требовала долгих походов. Николай распахнул её ногой, не думая, сколько времени на часах. Взгляд скользнул по общему спальному отсеку: ряды гамаков пусты. Видимо, утренние пайки были достаточно горячими, чтобы выманить всех. Николай повернулся к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Сначала он проверит, не превратил ли Сигма Фёдора в наживку для акул, а потом присоединится к команде, чтобы отвлечься от собственного напряжения. Отвар, который Сигма так старательно приготовил, не стоил последствий. Да, он проспал всю ночь, но отдохнувшим себя не чувствовал вовсе. Навигатор из Сигмы куда лучше, чем лекарь. В следующий раз Николай воспользуется своим привычным «снадобьем» — спиртом. Оно убивает быстрее, но, по крайней мере, уничтожает и сны. Цвета неба начинали смягчаться: ещё не рассвет, но уже и не ночь. Слабое рассыпание звёзд едва держалось в полосе между выцветшим синим и лососёво-оранжевым. Солёный ветер облизал кожу. Это был не тот холод из сна, он был выбранный, знакомый, приручённый. Николай вдохнул его глубоко, задержал в груди, сделал своим. Воздух согрелся и вышел обратно, свободный. Привкус свободы быстро померк. Последнее, что Николай ожидал увидеть, это Фёдора на верхней палубе. А уж тем более Карму рядом с ним. Тот покачивался на костыле, перебрасывая вес с ноги на ногу, а вот Фёдор стоял неподвижно. Порыв ветра тронул складки новой одежды: простая белая рубашка с пышными рукавами, выцветшие штаны с многократно подогнутыми штанинами, и накинутое сверху лоскутное пальто. Один рукав висел пустой, так как правая рука была плотно прибинтована к груди новой перевязью из бинтов, а не обрывка монашеской рясы. И это напомнило Николаю, что его собственное пальто и перчатки всё ещё где-то там, оставленные. Как и многое другое. Когда Николай подошёл ближе, вторичный взгляд разрушил его прежние догадки. Фёдор едва держался на ногах. Это едва ли казалось возможным, так как кожа больнично-бледная, суставы пальцев побелели от усилия, с которым он вцепился в перила. Карма, похоже, не замечал или не придавал значения тому, что Фёдор не отвечал ни на одно из его оживлённых замечаний. — Это я вывел его сюда, — раздался голос позади. Николай обернулся и увидел Сигму. Тени под его глазами были фиолетовыми, как и его жилет, расшитый замысловатыми узорами и бисером лавандового и кобальтового цветов, похожим на звёзды. Рука Сигмы небрежно лежала на отполированной рукояти меча. Сигма в ответ изучал его взглядом. Внимательные глаза зацепились за напряжённую линию плеч Николая, прежде чем тот вспомнил и заставил себя расслабиться. Взгляд Сигмы задержался, затем резко остановился, заметив дрожь в пальцах. — Не доверяешь мне? — Николай протянул ладонь, чтобы отвлечь его. — С этим? Ни за что, — отрезал Сигма, но без спора отдал нож в ножнах. После тяжёлой паузы выдавил вопрос: — Было хуже? Николай скрыл это не слишком хорошо. Он бы предпочёл спор, чем признание. Но его молчание ответило за него. Сигма ничего не сказал, и боль, гнездившаяся в коже Николая, лишь усилилась. — Думал, найду его привязанным к якорю, — он захотел поменять тему разговора. — Такая мысль у меня была не раз, — с облегчением поддержал Сигма. — Но если он не привыкнет к качке, скиснет хуже твоей дряни, которую ты называешь выпивкой. Фёдор, наконец, заметил их, и голова его чуть повернулась. Николай уловил, как в его лице что-то дрогнуло, зазеленело живым, и тут же было сметено ровной маской. Слишком знакомо. Фёдор знал, как скрывать настоящие эмоции, превращая их в оружие или щит. Карма тоже заметил перемену, но отреагировал куда менее сдержанно. Уголок его рта дрогнул в гримасе, и он поспешил отойти в сторону на пару шагов, будто хотел стереть себя с места событий. Фантомные пальцы пробежались по телу Николая, сжали его горло, осевшее внутри. Руки едва не сжались в кулаки, но он заставил себя остановиться. Вдавил обратно в тень на границе зрения. Вспомнил вчерашний день, полный нежеланных, но важных открытий. Фёдор пожертвовал своим лекарством ради Ивана и Кармы. Он больше не носил тёмные, безликие рясы. У Николая больше не было причин удерживать своё презрение. Оно с самого начала было направлено не туда. Николаю не удавалось избавиться от желания увидеть, как Фёдор сражается и одерживает победу. Пока Фёдор не найдёт свою собственную причину выстоять, он не сможет обрести свободу. И если Николай отпустит его преждевременно, он тем самым подпишет смертный приговор Ивану и Карме. Гораздо менее приятная мысль медленно всплывала из глубин вытеснённого. Сигма понял это раньше, но Николай отказывался признать. Причины, по которым он держал Фёдора на борту, были не такими уж благородными. Обладание его свободой давало власть — невыразимую, пугающую — и он был соблазнён этим. Вкус контроля одновременно тошнил его и насыщал. Почему-то было легче верить в настоящую свободу, когда он её ограничивал. Навыки Фёдора были полезны, но всё, как теперь казалось, исходило из эгоизма Николая. Фёдор не заслуживал быть мишенью его гнева. Это теперь было очевидно. Они оба несли за плечами невыразимые преступления. Возможно, делили нечто большее. Это рождало одновременно тревогу, спешку и странное облегчение. Николай хотел, чтобы Фёдор показал, что умеет бороться. Чтобы перестал верить в своего Бога. Чтобы доказал: жить на грани — это не единственный выбор. Николай сделал шаг к нему и это стало его первой ошибкой. Фёдор не отвёл от него взгляда. Он готовился. И стоило Николаю двинуться с намерением приблизиться, как Фёдор отшатнулся. Слабо и немощно, и он споткнулся. Колени почти грохнулись о палубу, но он сумел удержать равновесие. Карма потянулся к нему, но Фёдор резко, сдержанно отдёрнулся. Его пальцы вцепились в крест, будто в единственный якорь, не дающий рухнуть. Багрово-синяя гематома, расплываяся по скуле, носу и челюсти была единственным цветом на его лице. Поднятый воротник скрывал остальное. Сигма жестом велел Карме увести его в капитанские покои. — Началось заражение, — тихо произнёс Сигма, наблюдая, как их фигуры исчезают в глубине судна. — У нас недостаточно припасов, чтобы лечить его, если Иван не придёт в себя. При такой глубине воспаления ему нельзя находиться рядом с лазаретом. Думаю, он и сам это понял. Кауэризация — его единственный шанс выжить. Слова оседали с трудом. Николай до сих пор чувствовал в воздухе запах гниющей крови и жжёной плоти. До сих пор слышал, как она брызгала по доскам. Мир пошатнулся. Он хотел зажать голову руками, заткнуть уши, вытолкнуть эти голоса из сознания. — Мне, если честно, всё равно, выживет он или нет, — добавил Сигма. — Но если ты считаешь, что он может спасти Карму, я не стану мешать. Он попытался придать голосу надежду, но она звучала чуждо, словно плохо сидящий костюм: — Похоже, твоя ставка сыграла. Следов Охотничьих Псов нет, мы можем временно пришвартоваться. До ближайшего безопасного порта — десять дней. Как только сойдём на берег, достанем всё, что ему нужно, чтобы снять ошейник. — А Брэм? — спросил Николай. — Наши письма всё ещё не проходят. Я организовал курьера, который попробует сухопутный маршрут, как только мы причалим, — Сигма покачал головой. — Королевский флот рассредоточивает ресурсы по периметру блокады. Есть противоречивые отчёты о южных регионах, но, возможно, получится обойти… — Ты вообще отдыхал прошлой ночью? Или снова скорчился над моим столом? — Есть кое-что, что нам стоит обсудить, когда ты закончишь играть в врача. Мне принести каленое клеймо или ржавое? — Сигма так и не удостоил его чётким ответом. — Тебе надо поработать над чувством юмора. Может, хотя бы позавтракаю, прежде чем ты начнёшь мною командовать? — Твой информатор наконец прислал весьма дерзкий ответ. Пока ты прошлой ночью взламывал замки в моей комнате, я позволил себе пробежаться глазами. Не хочешь узнать, что он пишет? — Сигма проигнорировал его замечание и извлёк из жилета сложенный лист пергамента. Держал его, как угрозу двумя пальцами, небрежно, словно был крайне недоволен. Судя по тому, как губы Сигмы изогнулись вокруг слова «информатор», оно звучало как оскорбление, достойное кабака. — Не принимай близко к сердцу, — отмахнулся Николай с ухмылкой. — Я вижу замок и не могу удержаться. Сам виноват, что оставил меня без присмотра. Пока Сигма готовился к новой порции упрёков, Николай, смягчившись, уступил: — Ладно, клеймо пусть будет не ржавое. Но если сгоняешь на камбуз и принесёшь горшок с углями — я в твоём распоряжении. — Ах да. И скажи всем, чтобы не обращали внимания на крики. — он щёлкнул пальцами на последок. Карма стал более непокорным, стоило приказать ему что-либо. С тех пор, как Николай допустил ошибку, отправив его испортить еду Фёдора, юнга всеми силами цеплялся за свою новообретённую репутацию непокорного. Угрозы Николая утратили прежнюю силу с тех пор, как Фёдор оказался на борту. К тому моменту, как Николай почти избавился от мальчишки, Карма с упрямством прилип к дверному проёму, завидев, как Сигма несёт к постели Фёдора горшок с раскалёнными углями. После строгого взгляда Сигмы Карма безропотно потрусил следом. Фёдор израсходовал последние силы, выйдя на палубу. Теперь его тело сотрясалось от лихорадочных, натужных вдохов. Николай наблюдал за едва заметным подъёмом и опусканием его груди, прежде чем медленно опустился на край кровати. Лёгкое проседание матраса заставило Фёдора открыть глаза и дыхание его тут же сбилось. Николай изучал странный оттенок его радужек. Они были такими же глубокими, как и его синяки. — У тебя заражение, — сказал Николай. Когда слова не вызвали ни малейшей реакции, он добавил: — А куда делись те ампулы, что я помог тебе купить? Выражение Фёдора осталось неподвижным, но сложным. Капля пота скатилась по его щеке к краю челюсти. — А что случилось с твоим желанием убить меня? — прохрипел он. — Я не люблю оставлять головоломки неразгаданными. Чем меньше ты говоришь, тем дольше тебе придётся терпеть моё общество. — Мы снова играем? — потрескавшиеся губы Фёдора дрогнули в слабой ухмылке. — Это единственный способ, при котором ты со мной разговариваешь? — У меня нет интереса к праздным беседам с тобой, — Фёдор закрыл глаза, словно откинулся на подушку по собственной воле. — Твой ход, — подсказал Николай. — Я не хочу больше играть. Найди себе другое развлечение, — однако Фёдор и бровью не повёл. Он хранил взгляд в тени, не поднимая век. Николай захотел это изменить. — Ты всё ещё должен мне одну услугу, — сказал он, наклонившись ближе и понизив голос до заговорщицкого шёпота. — И это не твоё общество, если ты об этом. Простыни под руками Фёдора смялись. Бледная шея, открытая распахнутым воротом рубашки, вздулась в напряжении. Его тело застыло, словно он ждал удара. Николай даже засомневался, дышит ли он вообще. Густые ресницы дрогнули, и он вновь взглянул на Николая. — И что же у меня есть такого, — медленно проговорил Фёдор, — что тебе нужно? Николай наклонился вперёд и сбросил маску безразличия. Он снял все слои, чтобы Фёдор мог прочесть каждую тонкую грань его эмоций. Каждый гнилой след страха и вины нашёл себе угол в этом взгляде, и Николай ничем его не прикрывал. — Я хочу знать, сможешь ли ты спасти Карму. Я хочу, чтобы ты сказал мне о каждом риске. И я хочу, чтобы ты поклялся, что не солжешь. Фёдор, вынужденный столкнуться с этим обнажением чувств, отринул собственные. Николай показал слишком многое, и Фёдор пытался разобрать каждую деталь. Его лицо оставалось непроницаемым, гладким, как чистый шифер. Было невозможно понять, что он думает или что, возможно, замышляет. Николай позволил недоверию и разочарованию исказить своё лицо, не скрываясь ни на миг. — Если я сделаю это, — наконец сказал Фёдор, — мой долг будет считаться исполненным. Я больше ничего тебе не должен. У Фёдора не осталось ничего, что Николай когда-либо захотел бы взять. — Ты поклянёшься? — тихо спросил Николай. — Клянусь, — синяки на челюсти Фёдора дрогнули. — Тогда прости меня, — сказал Николай, опуская лезвие ножа в раскалённые угли. — Я не могу позволить тебе умереть. Пока что. *** Запах горелой плоти въелся в каждую трещину в деревянных досках — от него невозможно было избавиться. Сигма ходил взад-вперёд по комнате, будто надеясь найти хоть один угол, не пропитанный этим смрадом. Николай пытался заглушить чувства алкоголем, но удушливый запах, смешавшись с голодной пустотой в желудке, только сильнее напоминал, что он до сих пор ничего не ел. Он вновь сделал глоток, задерживая жгучую жидкость во рту, сосредоточившись на её чистом, стерильном вкусе. Сигма продолжал без остановки докладывать. Войдя в покои Николая, он тут же проигнорировал бессознательное тело Фёдора. Николай не знал, слышал ли он его приглушённые крики. Прижигание раны и выжигание инфекции сжигали последние силы, удерживавшие Фёдора в сознании. Сигма не стал проверять, как всё прошло. Вместо этого сразу достал письмо, спрятанное в жилете. — Если западная блокада внезапно не сменит режим, до владений Брэма нам не добраться раньше, чем через три месяца, — продолжал Сигма. — Если подойдём слишком близко к полуострову, нас накроют. Твой осведомитель должен был лучше понимать, насколько абсурден этот план. Всё, что он предлагает — это ловушка. Он, возможно, уже нас предал. Ты точно ему доверяешь? — Едва ли, — отозвался Николай, в шестой раз изучая развёрнутую карту. Края её свисали с письменного стола. — Всё, что нам нужно — это дать более щедрую взятку. Он сам в розыске. Пойти на сговор с флотом не принесёт амнистии ни ему, ни его людям. Как только он окажется в открытом море, у него больше не останется рычагов. Каждое государство с хотя бы одной шлюпкой мечтает оторвать от него по кусочку. Для Николая выйти на сушу то же, что самому взойти на эшафот. Для Мори Огая покинуть свою выстроенную утопию значит поставить под угрозу собственную свободу. Николай провёл пальцем по выступающему полуострову и проследил вдоль побережья до соединяющего залива. Узкий проход и патрулирующие королевские корабли создавали идеальную западню. Если «Мёртвые Души» будут преданы, у них не останется пути к бегству и даже от их пепла ничего не останется. — Синдикат Мори контролирует весь порт — от сторожевых башен до причалов и патрулей, — сказал Николай, очерчивая вдоль берега скрытую петлю, а затем крючкообразный маршрут, выводящий за пределы залива. — Вместо того, чтобы пытаться прорваться, он может провести нас мимо блокады. К счастью, в последние времена пошлины больно кусаются, а его карманы опустели. Торговых дорог уже было недостаточно, чтобы содержать империю, но Мори первым понял это. Он построил свою империю на жадности и превратил самое ценное — информацию — в надёжную защиту от ареста. Мори занимался не только контрабандой и убийствами. Он торговал сведениями. И это оружие делало его неприкасаемым. Он использовал свою коллекцию секретов как боезапас против коронованных держав и дворянских домов. И пока он оставался в своём логове — империи, которую воздвиг на костях предыдущего главы, якобы им же убитого — его нельзя было достать. Как только люди поверили, что могут подчинить себе воду, жадность отравила море. Граница, нарисованная на пустоте была уже не простой дерзостью, а вызов богам. Даже честная торговля стала невозможной: без королевской грамоты через западную блокаду не пройти. Это поставило выбор: обанкротиться или предать принципы. Не все торговцы были глупы. Мори использовал слабости и алчность каждого из них. Он строил свою власть на чужих пороках, и его синдикат расцветал в тени его трона. Полный контроль над самым южным портовым городом империи делал Мори Огая обладателем кратчайшего пути на западные земли. Но союз с ним был и самым опасным. Сигма был прав: стоит им пересечь край бухты и они окажутся в ловушке, уязвимы как с суши, так и с моря. Ступить на территорию Мори означало сдаться, до тех пор, пока не доберутся до открытой воды. Но у них не осталось выбора. Прошедший месяц доказал, что у них не осталось и времени. Им суждено было настигнуть Псов — вопрос лишь когда. С каждой новой попыткой ускользнуть, пираты учились, становились всё смелее, хитрее. Сигма и Николай исчерпали лимит импровизаций и отчаянных уловок. Ещё до того, как Николай отправил весточку Мори, Сигма провёл бессчётные ночи, ломая голову, как обойти блокаду и достичь владений Брэма — единственного места на свете, куда они ещё могли бежать. Их старый друг не забывал ни долгов, ни обид. Но всё это теряло смысл, если им не удастся прорваться через блокаду. Даже раньше — им нужно было выиграть время, которого у них уже не было. Каждый день играл против них. Николай и Сигма увязли в своих похожих стратегических привычках и схожих логических схемах. Рано или поздно, их хитроумные планы сгорят дотла, и они падут. Взгляд Николая незаметно скользнул прочь от карты. На другой стороне комнаты, где на постели лежал Фёдор, его лицо в забытье казалось почти безобидным. Речь Сигмы о безумии предложения Мори становилась всё более прерывистой, пока вовсе не стихла. Когда Николай вновь посмотрел на него, выражение Сигмы было непонятным. Через секунду оно вновь стало холодным и он продолжил свой монолог. — Дружить с таким человеком — верх неведения. Николай моргнул. Сначала он подумал, что Сигма всё ещё говорит о Мори Огае, но тот имел в виду Фёдора. Глухой смешок, как будто проржавевший, отозвался в рёбрах Николая болью. Он опёрся обеими руками на стол, смяв карту южных провинций. — Ты точно не выспался. Ты же обычно не шутишь со мной. — А ты всё ещё его рассматриваешь, — сказал Сигма, понижая голос до опасной грани, словно капля крови, скользящая по лезвию меча. — Ты всё ещё думаешь о нём. — Он ещё может пригодиться, — привычно ответил Николай и коснулся ножа. — Насколько я помню, именно ты предложил сделать его полезным. — Ты не умеешь сдерживаться, Николай. — А ты не умеешь доверять, — голос Николая сорвался и зазвучал как оружие, вырвавшееся из ножен. Эмоции рвались наружу, и он не мог их удержать. — Я знаю, что делаю. Я знаю, чего нам больше нельзя позволить. Пожалуйста, — сказал он. — Я хочу быть на твоей стороне тоже. Так позволь мне. Молчание между ними сгустилось, и Сигма вытянул паузу, скрестив руки на груди и вцепившись пальцами себе в плечи, — это был редкий жест, когда он пытался успокоиться. — Я поступал несправедливо, — наконец сказал он. — Я это понимаю. Он отвёл взгляд, не позволяя Николаю прочесть выражение на его лице. Слова застряли в горле, но всё же вырвались: — Ладно. Затем он повторил ещё тише: — Ладно. Между ними лежала карта мира, а первые лучи рассвета пробивались в окна, освещая её контуры. Их возможности исчезали быстрее, чем спелые плоды, сорванные с любимого дерева. Время больше не было буфером между ними и тенями прошлого. Оно стало угрозой, что вцепилась в их пятки. Впереди — последний отчаянный шанс на свободу. Позади — враг, от которого невозможно избавиться.