Ships passing in the night

Трудно было понять, беспокоила ли ещё Карму его лодыжка или же такая пружинистая походка у него была всегда. То ли от возбуждения, то ли от нетерпеливого рвения, Карме с трудом удавалось усидеть на месте, пока Фёдор проводил предварительный осмотр. Как и ожидалось, стремительный бег пульса мальчишки принёс ему дополнительную дозу настойки, которую Фёдор заранее приготовил. Очищенные лепестки мака — сильное опиатное средство — и масло лаванды варились вместе, чтобы придать настойке седативные и обезболивающие свойства. Карма сморщил нос от резкого запаха, но вежливо проглотил без единой жалобы. Фёдор следил за изменением формы зрачков и держал два пальца на его запястье. Рядом терпеливо ждали таз с чистой водой и бутылка спирта. — Постарайся расслабиться, — велел Фёдор. — Пульс у тебя всё ещё быстрый. Карма устроился на низком столе, изо всех сил стараясь подчиниться в течение тех минут, что потребуются настойке, чтобы подействовать. Он стал дышать медленнее, но его ноги продолжали дёргаться в беспокойных подёргиваниях. По лицу скользнула неровная ухмылка. Последнее проявление храбрости. — Думаешь, у меня шрам останется? — спросил он. — По крайней мере, жизнь у тебя станет длиннее, — рассеянно ответил Фёдор. Зрачки Кармы начали изменяться, и Фёдор снова потянулся к тазу, чтобы ополоснуть руки. Разговоры о шрамах или незаживающих ранах были не слишком удачной темой, чтобы успокоить нервы, но Карма, похоже, не был обеспокоен. — Я думал, сдохну в этой проклятой штуке, — сказал Карма. — Но когда капитан приютил меня, я решил, что всё не так уж и плохо. Веки взяли верх в борьбе. Голова мальчишки сползла на стол, а слова потянулись в ленивую невнятность: — По крайней мере, я бы умер свободным... Фёдор подождал. Дольше, чем требовалось. Лекарство подействовало, и Карма потерял сознание. Фёдор поднял клинок из закалённой стали, спрятанный до этого из виду. Зловещий край был так же бледен, как и кожа самого Фёдора. Замка на ошейнике не было. Его предстояло высекать ножом. Карма был ещё достаточно юн, чтобы поддаваться детским мечтам. У него оставалось время, чтобы осознать истину этого мира. Время, проведённое рядом с Николаем, лишь искажало его потенциал. Он заслуживал будущего, свободного от страданий, что несла бы жизнь преступника. Николай мог бы оказаться таким же, но утверждал, что его душа безвозвратно лишена искупления. Фёдор отогнал из головы мысли о суде и справедливости. Его задачей было лишь дать возможность выбора. Его целью было уничтожение дьяволов, а не людей. — Милостью Всемогущего, — прошептал Фёдор, — исцеляется всё. — он опустил нож и попробовал его на ржавом ошейнике. — По Его милости всё возродится в Его свете.

***

Фёдор оттирал кровь с рук. Жёсткая тряпица, усеянная грубыми волокнами, покрасила его кожу розовым. Под ногтями запеклась и осыпалась корка, пересохшая от плеска спирта. Болело плечо. Каждый удар пульса врезался в синяки и пятнистую плоть. Под его пальцами рубцовая рана покрывалась жёсткими полосами. Нож Николая прижёг нервные окончания, но боль оставалась. Пока она ещё не успела как следует затянуться, разорванные сосуды сочились кровью, окрашивая ключицу, грудь и участки руки. Когда можно было, Фёдор старался не смотреть на неё. Шнурки на его рубашке всегда были завязаны, рукава длинными. Он скосил взгляд на неподвижное тело Кармы. Узкая грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в медленных, поверхностных вздохах. Во время процедуры Фёдор дал ему ещё одну дозу опиума. Держать Карму без сознания дольше, чем требовалось, было куда безопаснее, чем рисковать его пробуждением в момент, когда горло зашивают ниткой. Фёдор потерял счёт времени. Если ночь ещё не наступила, то наверняка уже сгущались сумерки. Масла в лампах хватало ещё на несколько часов света, но тело Фёдора было выжато. Он прожил на борту слишком мало естественных дней, и его внутренний ритм только начал выравниваться после того, как ему позволили выходить на верхнюю палубу. Вместо того чтобы искать Николая и докладывать о завершении процедуры, он позволил себе ещё несколько минут покоя и одиночества. Методично почистил инструменты и разложил всё в медицинской сумке. Это успокаивало воспалённое раздражение мыслей. Пара кусков угля помогла бы справиться с неотвратимой сыростью, но перспектива идти в камбуз за неразожжённым жаровнем казалась неприятной. Он всё ещё помнил запах плавящейся плоти и фигуру Николая, склонившегося над ним. Подавить крики оказалось невозможно. Он размотал неуклюжие повязки Николая с руки и осмотрел порезы. В основном неглубокие, кроме двух, и уже перестали свободно кровоточить. На всякий случай он нанёс тонкий слой мази из тысячелистника. Слабое состояние его крови делало его особенно уязвимым к инфекции и синякам. Следовало ожидать, что момент уединения будет нарушен. Дверь в лазарет распахнулась. В комнату вошёл Сигма с преднамеренной спокойной решимостью. Его взгляд сразу упал на лежащего на столе Карму. Бесстрастная каменная маска выражения Сигмы дрогнула, когда глаза зацепились за один единственный узел из чёрной ткани, свисающий с пояса Фёдора. Сигма пришёл не один. За ним вошёл Пушкин, но тот не поднимал взгляда. Он быстро захлопнул дверь и замялся перед ней неловкими шагами, словно ожидая нагоняй. — Николай вас прислал? — спросил Фёдор, хотя и знал ответ. — Я ведь ясно сказал: Карма не может принимать гостей, пока не проснётся, и я не проведу повторный осмотр. Сигма не ответил, но его глаз дёрнулся при резком акценте в речи Фёдора. Убедившись, что Карма действительно жив, он лениво щёлкнул пальцами, и Пушкин распрямился. — Свяжи его, — приказал Сигма. — Заговорит — перережь горло. Фёдор был скорее раздражён, чем удивлён. Когда Пушкин подошёл ближе, в его редких бровях проступила складка сомнения. Фёдор молчал, но и покорно не поддался, когда тот схватил его. Захват был рассчитанным: Пушкин намеренно обошёл больное плечо. Сигма вытащил меч и выставил его против Фёдора, сжимая пальцы на рукояти. — На колени, — потребовал он. Пушкин оставил Фёдору возможность повиноваться, но тот отказался принять оскорбление. Сигма вскинул подбородок, давая знак Пушкину лишить его выбора. Тот колебался мгновение, но подчинился. Однако вместо грубой силы, как прежде, он опустил Фёдора вниз крепким нажимом, больше напоминающим уверение, чем угрозу. В таком положении Фёдору пришлось поднимать взгляд вдоль вытянутого клинка Сигмы, чтобы встретиться с его глазами. Отполированный кончик коснулся его горла. Лёгкое движение кисти, и сталь прорежет кожу, перережет артерии и нить жизни. Сначала укол, а затем вязкое тепло потечёт по шее. Сигма явно сдерживал руку, чтобы не возить лезвие глубже. — Твоя жизнь для меня ничего не стоит, — пробормотал Сигма. — Убить тебя — лишь лишняя хлопота. Но если ты причинишь ему вред, я не поколеблюсь. Достаточно клинков и бездарных угроз было наведено на Фёдора, чтобы вкус их стал пресным и до смешного предсказуемым. Он не сомневался в решимости Сигмы и не спешил её отрицать, но внимание его было косвенно приковано к Пушкину. На протяжении всей неприятной сцены тот так и не взглянул на Сигму, но когда он смотрел на Фёдора, он глазами умолял его повиноваться. — Моя жизнь может быть тебе не нужна, — сказал Фёдор, — но мои навыки нужны. Лезвие резануло глубже, и он был вынужден замолчать. Он знал, что Сигма уже заметил чёрную ткань у него на поясе — знак особого значения для Николая. Фёдор ждал момента, чтобы посыпать этой солью свежую рану верности Сигмы. — Я не дурак, — тень Сигмы вытянулась и дрогнула по стене, делая его внушительнее. — Будь ты единственным лекарем на этом корабле, уверен, нас всех уже ждала бы казнь. — Ты предлагаешь мне подтвердить свою компетентность? — С тех пор, как ты здесь, у нас одни неприятности, — отрезал Сигма. — Как только Карма полностью оправится, ты станешь бесполезен. Считай себя удачливым. Ты первый, кому сохранили жизнь и даровали свободу. — яд закапал с его слов, губы скривились в презрительной усмешке. — Разве не этого ты добиваешься? — А Николай в курсе этого «устроя»? — лицо Фёдора сузилось в колючую точку. Попадание в самую цель ударило по авторитету Сигмы. Презрение исказило его лицо в гримасу. — Капитан, — поправил он холодно, — понимает, что некоторые решения лежат в моей юрисдикции. Я бы не позволил такой незначительной мелочи отвлекать его. Слово «отвлекать» он выплюнул, словно во рту остался горький привкус. — Тогда тебе также должно быть известно и о соглашении между ним и мной, — насмешливо поддел Фёдор. Это вынудило Сигму снова взглянуть на чёрную ткань у его пояса. Когда Фёдор уловил его ошибку, он ударил сильнее. — Если ты не заметил, в своей пустой браваде, Николай и я уже пришли к взаимопониманию. Это, впрочем, тебя никак не касается, так что неудивительно, что он не счёл нужным посвящать тебя в условия нашего союза. Каждое тщательно подобранное слово было острым ножом, вонзающимся в трещину, которую Фёдор выковыривал днями. Сигма замер. Откровение оказалось неожиданным, как Фёдор и предвидел. Но Фёдор не собирался останавливаться. Это было молчаливое признание. Смелая демонстрация, будто он сумел найти рычаг влияния на Николая, раз заключил с ним сделки. Сигма мог убить его за одно только дерзновение, но верность Николаю оказалась сильнее ненависти к Фёдору. Осознание этого нахлынуло, закрепилось и не оставило ему иного выбора, кроме как уступить. Лезвие отступило, жжение сменилось пульсирующей болью, а челюсти Сигмы стиснулись в хрупкой ярости загнанного в угол. — Отпусти его, — приказал он. Пушкин подчинился, хотя его робкая хватка за плечо Фёдора и не была стеснительной. Он отступил на шаг, позволяя Фёдору подняться. Это расстояние походило на извинение. — Я не трачу дыхание на пустое бахвальство, — прошипел Сигма. — Я не позволю тебе оставаться на этом корабле. Знай своё место. Если тронешь его хоть пальцем— Фёдор шагнул ближе. Его язык был самым острым оружием, и он обнажил его безжалостно: — Он прекрасно может защитить себя сам, тебе не кажется? — улыбка была слишком соблазнительной, чтобы её проигнорировать. Он выставил её напоказ, как угрозу. — Интересно, — он щёлкнул языком, — а он сам знает, что ты думаешь иначе? Сигма метнул на него мрачный взгляд, без сомнения жаждая вонзить клинок ему в горло и навсегда заставить замолчать. — Твоя преданность достойна восхищения, — продолжил Фёдор. — Жаль, что он не может позволить себе ответить тебе тем же. Сигма не стал отвечать, понимая, что Фёдор больше не выдаст ни крупицы информации. Он сцепил руки за спиной и позволил любому оскорблению или колкости задохнуться за стиснутыми зубами. Не зная масштаба сделки между Фёдором и Николаем, он осознал собственное невыгодное положение и благоразумно отступил. Фёдор хотел, чтобы столкновение затянулось, но Сигму не удалось спровоцировать на ответ. Он позволил ему самому домысливать и катастрофизировать, развлекаясь лишь мыслью о том, какой разрушительной могла бы оказаться воображаемая сделка с Николаем. Какой бы вывод ни сделал Сигма, краска ушла с его лица. Порывистая злость сменилась выражением мрачного страха. — Ты прав, — сказал Сигма. — Я не должен сомневаться в способностях Николая. Ты скорее досадная помеха, чем что-то полезное. Уверен, когда он устанет от игрушки в твоём лице, он тоже это осознает. Он подал знак Пушкину следовать за собой и быстрым шагом покинул лазарет. Пушкин, бросив поспешный взгляд на Фёдора, двинулся следом, ступая осторожно. Лицо Фёдора чуть смягчилось. Нейтральная линия рта опустилась в тень недовольства, прежде чем он отогнал мысли о раздражительном старпоме. С Николаем иметь дело было почти терпимее. — Это звучало не слишком хорошо. Фёдор обернулся, слегка расширив глаза. — Давно ты не спишь? Карма поднялся на локти, сонно застонал. Он медленно моргал, словно заново вспоминал, как держать глаза открытыми. — Не знаю, — пробормотал он. — Голова, как свинцом налита. Он и не заметил, что Фёдор поддерживал его, помогая сесть, и проверял пульс на запястье. — Постарайся воздержаться от разговоров, — сказал Фёдор. — И не двигай головой слишком резко. — Даже ты теперь приказываешь мне? — Карма проворчал, но послушно замер. — Приказ врача, — уточнил Фёдор. Это был самый важный приказ. Карма окончательно начал просыпаться, когда Фёдор поднёс к его носу открытую бутылку спиртного. Резкий запах помогал прогнать тошноту. Карма тихо застонал и потянулся к горлу, но Фёдор остановил его. — Повязки останутся ещё пару недель, — пояснил он. — У меня есть лекарство, которое облегчит боль. Не волнуйся, шрам будет выглядеть достойно. Карма улыбнулся и отмахнулся. Он спустил ноги с края стола и на мгновение замер, собираясь с силами. Плечи качнулись, но он устоял. — Я знал, что капитан согласится, — сказал он, шатаясь и держась за край стола. — Ты был рождён, чтобы быть в нашей команде. Он даже позволил тебе завязать свой первый узел раньше меня. Фёдор промолчал. Если бы он искал символа статуса, были бы способы проще. Это был лишь очередной встречный ход. Сигма видел в этом истину, но его подчинённые нет. Пусть думают, что он один из них. Так следующая партия с Николаем окажется куда проще.

***

Известие о выздоровлении Кармы разнеслось по кораблю, словно зараза. Вскоре оно превратилось в повод для веселья на главной палубе. Шутки перетекали в пьяные песни и громкий смех. Алкоголь развязывал языки и тела. Холодный ночной ветер одних заставлял жаться в тесные ряды на лавках, других же подталкивал пить ещё больше, чтобы согреться изнутри. С поднявшейся как никогда моралью команда, казалось, напрочь забыла о том, какой узкий побег им недавно удался. Фёдор сидел на лавке, одолженной из общей столовой. Не слишком близко к чадящим клубам дыма от жаровни, но и не настолько далеко, чтобы не чувствовать тепла трескучего огня. Всё, что не было окрашено в оранжево-жёлтые тона, тону́ло в густых тенях. Ночи на открытой воде были беспощадны, но, похоже, никто из команды не замечал стихии. Карма рухнул рядом. Он грыз шампур с обугленным мясом. Желудок Фёдора болезненно скрутило. Перед тем как покинуть лазарет, он принял ещё одну дозу. Стоило пропустить хотя бы одну, и терпимость не успела бы выработаться вовремя. — Наслаждаешься? Николай протянул Фёдору маленькую чашку. Содержимое, скорее всего, противоречило обетам Фёдора. И всё же он её принял. Карма рядом увял. Ещё раньше ему предлагали немало праздничных кружек, но Фёдор не позволил. Он пообещал, что после снятия швов Карма сможет выпить, но алкоголь слишком рано грозил опасными последствиями. — Думал, тебе будет приятно что-то знакомое, — сказал Николай. С изящным взмахом он расправил полы плаща и сел с другой стороны. — Квас у вас, кажется, довольно распространён, верно? Фёдор заглянул в чашку. Жидкость была светлой, оттенок усиливали отблески огня неподалёку. Николай сам припал к фляге. Глотал жадно, пока не перехватило дыхание. На губах его заиграла улыбка, он подался вперёд и облокотился на колени. Несмотря на опьянение, двигался он не так неуклюже, как его люди, и речь держалась стройной. Фёдор невольно подумал, сколько кружек ему понадобилось, чтобы предстать перед ним пьяным, когда сам Фёдор ещё носил цепи. На себе он ощущал несколько взглядов. Провёл глазами по рядам раскрасневшихся и побитых холодом лиц. На одних отпечаталось подозрение, на других же любопытство. Многие задерживались на его выражении, но кое-кто опускал глаза ниже — к чёрной полоске ткани на его бёдрах. Через палубу, закутавшись в потёртое одеяло, сидел Сигма с кислой миной. У его ног стояло несколько бутылок. — Они ждут, — прошептал Николай. — Им любопытно, что ты выберешь. — он приподнял бровь с вызовом. — Мне тоже. Тошнота усилилась, но Фёдор собрал волю. Это был новый экзамен. Посвящение уже началось. Он поднял чашку к губам и спокойно опрокинул содержимое в горло. Вкус был горек, словно кровь. Николай не отвёл взгляда. И не произнёс ни слова, что могло значить всё, что угодно. Вокруг кивали одобрительно или просто отворачивались, переключая внимание на очередные пьяные разговоры. Однако кое-кто не спешил убеждаться — внимательные взгляды сузились, шёпот зашуршал в отдельных кучках. Жгучая жидкость стекала в глотку. Под рёбрами расходилось тепло, будто тонкие жилы расползались по телу. На нёбе осел странный сладковатый привкус, приторный, словно перезревший плод. Нечто знакомое, и всё же Фёдор не помнил, чтобы когда-либо пробовал подобное. Горло стало сжиматься. Мышцы содрогнулись в острой судороге и тут же обмякли. Тонкая ткань рубахи казалась слишком толстой, душной, несмотря на ночной ветер. Рука потяжелела, будто отлита из железа, когда он потянулся к горлу, пытаясь стереть липкость напитка. Что-то было не так. Мысли его начинали кружиться, но тело будто отставало на целые века. Он чувствовал себя слишком медленным, пульс был слишком слабым, адреналин не мог пробиться в мышцы и сухожилия. Фёдор лихорадочно перебирал варианты. Николай бы не стал его травить. Слишком скучная смерть, чтобы доставить удовольствие. К тому же он не чувствовал ни головокружения, ни обморочного состояния. Его тело просто не слушалось команд разума. Разрыв был чисто физическим. Он сжал горло, пока неестественное тепло продолжало распространяться по телу. Его мучения, должно быть, были заметны. Звук прерывистого дыхания невозможно было скрыть ни от Кармы, ни от Николая. — Не обязательно было пить, — сказал Карма. — Если ты слабак на выпивку, мог бы и прямо сказать. В смутном сознании Фёдор понял, что Николай всё это время наблюдал за ним, словно ждал чего-то. Чувство глупости разлилось в нём: он должен был догадаться, что всё не будет так просто. Фёдор ссутулился, обхватив себя руками, когда тело начало трясти от непонятного напряжения. Пот выступил на коже, несмотря на ночной холод. Жар проник всё глубже, пробираясь под нервы и вызывая непроизвольные реакции. Щёки горели от прилива крови. Смутное воспоминание пронзило его: вкус во рту и предательская реакция тела слишком напоминали удушливый аромат в борделе. У него холодком провалился живот. Николай не мог решиться на такое. Неужели он неправильно оценил Николая? «Немыслимо», — подумал Фёдор, тут же отгоняя подозрение. Николай мог быть развращённым, но не опустился бы до этого. Сомнение разорвало жалкое оправдание. Он цеплялся за ложную логику. Николай и раньше его унижал. Чем это должно было отличаться? Позади послышалась пьяная возня: пара пиратов покачиваясь направилась к пустым скамьям. Один оступился и врезался прямо в Фёдорину спину, удар пришёлся в уязвлённое плечо. Он захлебнулся беззвучным криком и прикусил губу изнутри, сгибаясь пополам, пока кинжалы боли пронзали плоть. Паника сменилась ужасом: стоило открыть глаза и он увидит кровь, почерневший гной, сочащийся сквозь рубашку. Рана наверняка разошлась, несмотря на ожоги, что скрепляли её. — Что с тобой? — Карма бросил взгляд через плечо, но пара пьяниц уже скрылась. Николай наклонился ближе, протянув руку, чтобы поддержать его. Прикосновение обожгло руку Фёдора. Он подавил очередной звук и резко отдёрнулся, но сделал это неуклюже. — Не трогай меня, — прошипел Фёдор, отшатнувшись от попытки Николая. Кровь грохотала в висках. Что бы ни было в напитке, оно сжимало каждую нервную клетку, и теперь любое движение отзывалось тысячей иголок, пронизывающих жаром. — Спокойнее, — сказал Николай. — Я подумал, тебе не помешает что-то, чтобы снять напряжение. Нет причин для паники. Фёдор каким-то образом поднялся на ноги. Ошибка. Сил хватило лишь на два шага, прежде чем тело предало его. Николай поймал его, не дав упасть на палубу бесформенной грудой. Карма хотел было помочь, но Николай отмахнулся. Игнорируя слабые протесты Фёдора, Николай закинул его руку себе на шею. Жалкие попытки сопротивляться нисколько не мешали ему вести его к корме корабля. Со стороны всё выглядело так, будто он помогал подвыпившему другу добраться до койки. Когда они проходили мимо Сигмы, тот лишь отвернулся и потянулся за новой бутылкой. Фёдор думал, он вмешается, но Сигма оставался безразличным к происходящему. Жар от прикосновений Николая был невыносим. Наркотик путал сигналы тела: делал его мягким там, где он хотел биться; разжигал беспокойство. Под пупком нарастало мучительное давление, и внизу пробуждался какой-то древний инстинкт. Фёдор зажмурился, сосредоточившись на том, чтобы подавить изуродованную работу нервов. С каждым шагом боль становилась острее, а любое прикосновение невыносимее. Фёдор распахнул глаза, и пульс в панике взлетел. Николай привёл его в свои покои. Без предупреждения Николай отпустил его, и Фёдор пошатнулся, едва не рухнув на стол, но сумел удержаться, вцепившись руками в край. Он опёрся на него всем весом, заставляя себя стоять, пока Николай закрывал дверь. Но его показное самообладание быстро рассыпалось. Ноги задрожали, и он осел на пол. Новая волна обжигающего жара захлестнула его. — Кажется, ты сам не прочь, чтобы твои люди думали неправильно, — с трудом выдавил Фёдор, дыхание рвало фразы на части. — Я и не делал ничего подобного, — равнодушно отозвался Николай. — Они и так знают, что ты привык стоять на коленях. Улыбка, с которой он предстал перед командой, сменилась скучающим выражением. Николай облокотился о дверной косяк, сунул руку за жилет и достал знакомый нож. Он рассматривал лезвие с тем же равнодушием, что и ноготь, только что подрезанный. Фёдор подогнул под себя ноги, собираясь найти силы подняться. — Хочу понять, — сказал Николай. — Ты не дёргаешься, когда у меня в руке нож, но паникуешь, когда у тебя встаёт? Фёдор едва сумел сжать руки в кулаки. Его полностью переиграли. Он забыл, что Николай не действует по общим правилам. Ему было всё равно, если он сделает шаг назад лишь бы самому развлечься. Николай убрал клинок обратно, но уже через миг снял и жилет, и плащ, бросив их на кровать. Белая рубаха на груди была расстёгнута, и Фёдор успел заметить шрамы. — То, что ты выпил, это обычный наркотик в тех самых борделях, которые ты так рыцарски избегаешь, — пояснил Николай. — Он делает удовольствие ярче. Говорят, с партнёром он быстрее выходит из крови. Хотя… для девственников держится дольше всего. Николай сделал шаг к Фёдору, не обращая внимания, что его взгляд стал похож на кинжал. Потом ещё шаг с мерзким наслаждением. Очертания его рта показались странными. Фёдор не пытался подняться — его отвлекала непривычная пустота на лице Николая. Тот не выглядел довольным, хотя именно это и должно было быть целью. Николай стоял над ним. Садистская улыбка так и не появилась. Жар пригвоздил рубашку к груди Фёдора. Каждое слово давалось с трудом, но они были его единственным оружием. Если Николай добивался реакции, он её получит. Безразличие лишь подтолкнуло бы его к изобретательности. — Этого не было в нашей сделке, — процедил Фёдор. — Ты что, собираешься просто смотреть? — Я могу больше, чем смотреть, — ответил Николай. Он опустился на корточки, перекатываясь на пятках. — Это ведь ты хотел, так что не вини меня, что я решил начать наш первый урок с небольшой мотивации. Фёдор ждал удара. Ждал, когда ухмылка перекосит лицо и превратит его в очередную маску. Но Николай лишь смотрел. Коса свесилась ему на плечо. Лента, вплетённая в пряди, напоминала открытую вену. Рядом поблёскивала рубцовая ткань, словно безошибочное доказательство того, что Николая можно ранить. Он мог истечь кровью. Он не был неуязвимым. — Хочешь научиться побеждать? — сказал Николай. — Начнём с этого, чтобы ты понял, каково же это сражаться, когда тело не подчиняется. — он повторил недавнюю атаку Фёдора, поднёс ладонь к его горлу, словно осколок стекла. — Я предлагаю тебе подумать. Как бы ты выбрался из безвыходной ситуации? — Кто сказал, что я не смогу? — Фёдор вцепился в его запястье. Слабое, отчаянное сопротивление. Он понимал, что Николай прав. Даже без наркотика в крови он не смог бы победить. Всегда найдётся кто-то быстрее, сильнее, лучше натренированный. — Ну давай, попробуй, — сказал Николай, сжимая его горло и резко рывком поднимая его на ноги. Фёдор впился ногтями в его запястье, царапая под перчаткой, но Николай не отреагировал. Он развернулся, игнорируя слабые удары ногами по щиколоткам и голеням, и толкнул Фёдора к кровати. Фёдор проклинал себя. Его измождённое тело словно забыло, как напрягаться и выворачиваться. Чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее действовал наркотик. Мышцы становились мягкими, податливыми. Жар и мучительное трение рушили любую стратегию, которую он мог бы придумать. Даже его дыхание звучало чужим. Он мог бы признать поражение. Мог бы сдаться и вытерпеть позор. Возможно, именно этого и добивался Николай. Мучеников учить было бессмысленно. Ощущение чего-то недосягаемого — детали, которой не хватало в простой формуле, — бесило куда сильнее, чем грязная реакция в крови и неумолимое давление тела Николая, вынуждающее признать провал. Цель Николая была не в унижении, а в уроке. Он чего-то добивался, как и Фёдор. Он читал его всё это время, возможно, ещё до того, как Фёдор совершил ошибку и пригрозил ему прямо на его корабле. Николай прижал его запястья к постели. Резкий угол усилил боль в плече. Фёдор вогнал колено ему в бок изо всех сил, какие только остались, но этого было недостаточно. Его ноги лишь бессильно путались в теле Николая. — Ты обещал мне ответы, значит, это и есть наша сделка, — сказал Николай низко, без эмоций. — Если я чего-то хочу, ты отдаёшь это, не пытаясь торговаться. — Всё равно взял бы, — процедил он, отвернувшись от его тёплого дыхания, скользящего по коже. — Именно. Важно послушание. Я знаю, с этим у тебя проблемы, так что считай это последним напоминанием. — его хватка усилилась. — Бои никогда не равны. Ошибочный расчёт может стоить жизни. Фёдор с неохотой проглотил эти слова. Его привычная выносливость уже не помогала. Теперь приходилось терпеть не только боль, но и унижение, ощущение полной беспомощности. Когда он обмяк, равнодушие Николая дало трещину. Тот надавил сильнее, ища сопротивление, но Фёдор уже принял неизбежный урок. — Ты уверен, что хочешь заключить со мной сделку? — нервный спазм пробежал по челюсти Николая. Боль раскрылась в груди Фёдора. Ничто не могло отвлечь его от этого. — Дело не в желании, — тихо ответил он. Это было честнее, чем он сам хотел признать. Николай вынудил его полностью. — Ты прав, — сказал Николай. — Дело в уроке. Ты хочешь контролировать исход как и все остальные. Чтобы его получить, нужно быть безжалостнее всех. Давление на конечности исчезло, но боль лишь усилилась, когда Николай отстранился. — Вот тебе совет, — произнёс он, будто издалека. — Чем сильнее ты чего-то хочешь, тем быстрее это у тебя отнимут. Не показывай свои карты раньше, чем блефуешь. Николай поправил одежду, на удивление целую и почти не сбитую, тогда как Фёдор тратил последние силы, чтобы оторвать плечи от постели. Его пальцы скользнули по груди, нащупали металл креста, но прикосновение обожгло, и он не позволил осквернить его разгорячённой кожей. Раньше он отрицал это, но теперь понимал: именно тело губило его. В пальцах прятался страх, когда они упирались в грудь, ища источник боли. Тело всегда было клеткой, равнодушным свидетелем. Проклятием. Оно лишь предавало. Его молитвы не дойдут до небес, пока он не освободится от него. — Не смотри так, — сказал Николай. — Это была всего лишь мысль. — он протянул руку, и Фёдор зажмурился, готовясь к касанию. Но ожога не последовало. Николай лишь поднял свою одежду и накинул белый плащ на плечи. Поправил повязку на глазу, глядя вниз, на половицы. Фёдор пошевелил ногами, но скрыть стыд было невозможно. Трение одежды о простыни перехватило дыхание и выжало из груди короткий вздох. Он отвернул лицо, чтобы Николай не увидел унижения, искажённого на его чертах. Тишины не существовало. Фёдор слышал каждый тяжёлый толчок крови в ушах. Считал секунды и начинал заново, как только мысли сбивались. Выдержать часы в этом липком жаре и гнетущем давлении было немыслимо. И спустя всего несколько минут подозрение пересилило его попытку сосредоточиться. Он открыл глаза, оглядел комнату и понял, что Николай ушёл.

***

Главный парус хлопнул на ветру, когда Николай поднялся по лестнице на бак. Там, ближе к носу, было самое дальнее место, куда Сигма мог уйти из кают Николая, не спускаясь ниже палубы. Годы, проведённые рядом, позволили Николаю выучить его привычки: Сигма всегда искал уединения, когда пил. Алкоголь делал его ещё и подозрительным. Тогда он выбирал стратегическую точку, но в таком состоянии уже не мог взобраться по вантам в вороний клюв. Николай готовился к худшему. Если Сигма напивался дешёвым пойлом, значит, дело было совсем плохо. Сигма не выглядел особенно довольным, что его так быстро нашли. Он сидел, прижав колени к груди. Подбородок уткнулся в них, скрывая половину лица. Длинные распущенные волосы спадали на плечи и спину, пряча пылающие от вина уши. Лёгкие языки пламени в жаровне на главной палубе высвечивали пьяный румянец на его щеках. Николай опустился рядом, вытянув длинные ноги на верхние ступени. Сигма следил за ним краем глаза, пока Николай ставил между ними бутылку редкого вина как безмолвное предложение. Николай хотел бы насладиться редкой тишиной, но тревога не отпускала. Едва он успел подыскать слова, которые не сделают только хуже, как Сигма выхватил бутылку и сорвал пробку. — Да хоть трахайся с ним, — пробормотал Сигма. — Валяй в постели, сколько влезет, только сердце держи при корабле. Последнее, что нам нужно это превратить миссию в чёртово паломничество. Николай застыл. Все слова, что он готовил, высохли на языке, как песок. Тепло алкоголя, разлившееся по венам, исчезло, оставив его голым перед холодным ветром. Лишь с третьей попытки он смог выдавить тихий ответ: — Всё не так. Сигма резко обернулся, скривив губы. — Я видел, как ты на него смотришь. Ты любопытен. Если не сейчас, то потом. — он сделал резкий глоток, вытер рот тыльной стороной ладони, и голос стал ещё жёстче: — Хочешь слушать или нет, но я всё равно скажу. — Ты неправильно понял— — Я достаточно заметил, — перебил Сигма. — Я хочу верить тебе, но я слишком хорошо тебя знаю, Николай. Он тебя завораживает. Но он никогда не даст тебе того, что тебе нужно. — И ты знаешь, что мне нужно? — Николай вспыхнул от обиды. Он не ожидал, что Сигма так откровенно признается, что думает о нём настолько плохо. Вместо ответа Сигма выдержал паузу, позволив тишине сказать за него. Он перевёл взгляд на главную палубу. Глаза были покрасневшими, под стать носу. После тяжёлого глотка голос его дрогнул: — У него есть вера. У тебя — команда. — он царапнул ногтем горлышко бутылки. — Он тебе на самом деле не нужен. Ты просто хочешь удовлетворить своё тщеславие и привлечь его внимание и разрушить то, чего не можешь иметь. Слова ударили в больное место. Николай попытался не показать, как сильно кольнуло. Плотнее закутался в плащ, пальцы свело старой болью. Шёпот пронзил голову, лишая воздуха, но он оттолкнул его прочь. — Я не хочу его так, — резко бросил Николай. — Ты вообще не должен его хотеть, — сказал Сигма. — А ты всё же поддаёшься его играм. Он не поверил. И не заметил, как Николай молча умолял его остановиться. Николай впился ногтями в руки. Вину он повернул на себя: Сигма был не виноват и всё равно никогда не смог бы до конца понять, сколько бы ни знал. — Я думал, мы просто выпьем вместе, — сказал Николай. — Но, похоже, я тут лишний. Сигма сделал короткий глоток и поставил бутылку между ними. Николай не понял, что это значило, а Сигма продолжил ненужные уколы: — Он только запутает тебя. — его голос стал тише. — Не забывай, откуда он. — Как я могу забыть? Как я могу забыть всё это? — Он ранит тебя. Он уже причинил достаточно зла. Если тебе нужен он только для постели, то ладно. Но остынь, пока он не потребовал большего. Боль стала резче. Николаю хотелось вырезать её ножом, изуродовать кожу и стереть следы. — Я уже сказал, — глухо произнёс он. — Всё не так. Это прозвучало почти убедительно. Он не мог вернуться в свои каюты. Там был Фёдор. Его жаркая кожа, короткие прерывистые вдохи под действием наркотика, всё ещё стояли перед глазами. Он боролся, даже лишённый выбора. Смотреть на это было мучительно. Без мрачных, гнетущих одежд он казался почти человеком. Это ему не шло. Когда Фёдор толкал его, пытаясь сбросить, панический ужас в глазах был слишком знакомым. Слишком уязвимым. Но именно так Николай и умел учить, всё же урок выживания можно было понять только телом. Фёдор завязал свой первый узел. Принял из рук Николая чашу, несмотря на обеты. Прошёл обряд посвящения. Упер нож в его горло, чтобы доказать решимость. Это была опасная игра, от которой Николай не мог уйти. Он знал с самого начала: внимание Фёдора — наркотик. Но возможность его верности оказалась куда сильнее. Николай поднял бутылку к губам, но замер. Он никогда не забывал иронии: его единственное лекарство было ядом. Оно глушило воспоминания, дарило забвение в беспросветном сне или случайном удовольствии. Когда-нибудь этого станет мало. Однако сегодня он мог притвориться.