Ships passing in the night

Три дня. Всё, что он смог выторговать. Следы дыма всё ещё отравляли каждый порыв ветра, скользящий между деревьями. Кроны поднимались над ними, загораживая небо и любые видимые ориентиры. Фёдору не нужно было солнце или звёзды, чтобы ориентироваться. Когда Николай дал ему доступ к карте, Фёдор запомнил не только изрезанную береговую линию и непостоянные приливы портового города Мори. Карту теперь можно было вызвать в памяти так же легко, как любимое стихотворение. Раскидистые горные цепи и дикие реки, прорезающие ландшафт, были выгравированы у него на веках — каждый миг моргания вёл его ближе к границе. Он принял последнюю дозу перед тем, как покинуть корабль Фукучи. Дрожь в мышцах можно было принять за усталость, а не за жар. Желудок сводило, пот блестел на лбу. Он жёг глаза, но вытереть его рукавом Фёдор не мог, так как пришлось бы отпустить Николая. Он лишь сжал челюсти и двинулся дальше. Скоро они должны были выйти к пресной реке. Каждый вдох звучал как приглушённый стон. Запасные ботинки, которые Фёдор натянул поверх ран Николая, лишь подтверждали, что он предусмотрел всё. Рука Николая сползла чуть ниже по плечу Фёдора, это был первый признак того, что тот начинал вновь контролировать свои конечности. Значит, боролся с действием препарата, несмотря на предупреждения. — Тебе ведь нравится это, да? — пробормотал Николай, слова расплывались. — Уверяю тебя, нет, — выдохнул Фёдор, приглушённо, перенося его через особенно запутанную сеть корней. Николай что-то пробурчал себе под нос, возможно, очередное проклятие с его упоминанием. — Никогда больше не вздумай меня травить. Дыхание Николая жгло ухо Фёдора. Слишком рано для признаков заражения, но Фёдор уже мысленно составлял рецепт, как только они найдут место, где можно будет остановиться и прийти в себя. Они не спали больше суток. И хотя было бы куда удобнее снова усыпить Николая той же паралитической настойкой, Фёдор не мог, так как запасы закончились, а вернуться в лазарет корабля было невозможно. — Думаешь, я не заметил? — Николай нарушил тяжёлую тишину, наполненную лишь их прерывистым дыханием и гулом далёкого потока. Он предпочёл не экономить силы, ему было важно высказаться. — Мы не вдоль побережья ползём, — процедил он. — Мы движемся вглубь: туда, куда как раз не должны. — Я всё объясню, — повторил Фёдор. — Ты едва держишься на ногах, так что сначала— — Хватит прятаться, — резко оборвал Николай. Он оттолкнулся, разрывая хватку Фёдора рывком. Следующие слова сорвались со шипением сквозь сжатые зубы, боль пронзила, когда вес тела снова пришёлся на повреждённую плоть. — Я больше не убегу от него. Это было до безрассудства упрямо, почти по-детски. Фёдор не стал отвечать. — Тогда он получит, чего хочет, — сказал он спокойно. Это была правда. По крайней мере, так он мог бы выиграть для Николая ещё немного времени. — Доверься Сигме, пусть он делает своё дело, а ты своё. Николай развернулся к нему, пошатываясь, но гнев заслонил боль, что должна была разрывать его раны. — "Доверься"? — слово прозвенело, будто наточенный клинок о камень. — Не тебе мне говорить о доверии. Это было опасное мгновение, Фёдор узнал этот тон. Он был на грани, вот-вот сорвётся, обнажив то, что ещё рано. И пути назад не будет. Как и в тот раз, когда Фукучи слишком охотно рассказывал о слабостях Николая — о его ранимости. Фёдор настаивал, что тот мальчишка давно мёртв, но в глубине души знал: страх не забывается так легко. И Фукучи оставил на нём след. Если бы Николай действительно изменился, на плече Фёдора не было бы шрама, доказывающего обратное. Николай мог считать его лжецом или трусом, это всё равно ничего не меняло. У них оставалось слишком мало времени. Три дня это всего три дня. Этого едва хватит, чтобы добраться до провинции Брэма, но с ранами Николая Фукучи позаботился, чтобы тот далеко не ушёл. Если Фёдор не вернётся с Николаем через три дня, Фукучи наплюёт на политику и вторгнется в земли Брэма, чтобы вернуть его. Это означало бы войну между благородными домами. И круг насилия никогда не закончится. Сначала Фёдору нужно было отделить Николая от его союзников и врагов. Уговорить Фукучи было непросто, но потребовалось всего несколько выверенных перекрутов правды. Фёдор не был связан с Николаем ничем иррациональным вроде преданности или долга. Он провёл дни в цитадели, выстраивая доводы и делая своё предложение неотразимым. Как только Фёдор показал шрамы от ножа, Фукучи оказался готов поверить, ведь это приближало Николая к тому наследнику, которого Фукучи годами выковывал. Три дня. Этого никогда не хватило бы, чтобы убедить Николая подчиниться воле Фукучи, но Фёдор и не собирался выполнять свою часть сделки. Николай больше не верил ему. Объяснения чего-то большего чем его роли, когда они пересекут границу лишь разожгли бы спор. Если Фёдор признается в переговорах с Фукучи, Николай откажется сделать ещё шаг. Николай перенёс вес и оттолкнул Фёдора назад, прижав его спину к шершавому стволу дерева. Отслоившаяся кора впилась в кожу и прорывала рубашку. — Если ты хочешь, чтобы я пошёл на это, — сказал Николай, — между нами больше не должно быть лжи. Фёдор сдвинул ногу, пытаясь найти опору, но Николай воспринял это как сопротивление и надавил, чтобы пресечь. Фёдор тяжело вздохнул, когда почувствовал, как рёбра Николая скользнули по нему. — Ты хранил от меня свои секреты, — спокойно сказал Фёдор. — Мне нужна была информация, и Мори привёл меня к тому, кто мог её дать. Фёдор заметил едва уловимое дёргание губ Николая, и то, как он сглотнул. — Он всё тебе рассказал? — прозвучало почти выдохом. — Он рассказал достаточно. — Фёдор был должен Николаю ответы. Было эгоистично требовать объяснений в первую очередь. — Я и так догадывался о многом из того, что он сказал. Ты привык торговать копейками и мог понять диалект моего письма. Нет, это были не только безличные наблюдения. Раз узнав правду, всё стало очевидно. — Я видел твой стол, — тихо произнёс Фёдор, словно каждое слово снимало по кирпичику с стены Николая, словно каждая деталь срывала с него одежду, оставляя обнажёнными перед друг другом. — Я знаю, что ты умеешь писать на языках стран, где никогда не бывал. Такое не свойственно обычным пиратам. Тебе дали образование, но ты не из знатного рода. Он не стал упоминать шрамы на его руках. Было неправильно признавать их сейчас, но он обошёл правду чем-то, возможно, ещё более болезненным. — Это не единственное наследие, которое у нас общее, — сказал Фёдор. — Тебя учили притчам— — Если ты уже знал, зачем же было идти на такие ухищрения, чтобы это подтвердить? — Николай выглядел так, будто Фёдор удрал ему пощёчину. Кожа его покрылась румянцем гнева, как распускающаяся синяком отметина, и глаза заострились. — Я хотел узнать не столько о тебе, — ответил Фёдор. — Я знаю, как он мыслит, чего хочет и какой план ведёт к этому. Фукучи был не просто фанатиком, поглощённым мечтой, или командиром, жаждущим войны, которую не смог бы выиграть. Для него всё было личным. Он не руководствовался рассудком или раскаянием, он действовал так, как приносило ему наибольшее удовлетворение. Люди вроде него самые опасные и грозные противники, потому что их прихоти не подчиняются последовательной логике. Николай поколебался. Снятие давления было неоднозначным: будто он вдруг вспомнил, почему плохо трогать Фёдора, или что он превысил предел терпения, и шаг назад был реакцией тела. — Стоило ли оно того? — спросил Николай. Это была самая малая правда, которую Фёдор мог признать, но она была самой болезненной для Николая. Фёдор отвёл взгляд, не желая видеть перемену в выражении его лица. — Стоило. Он думал, Николай бросится, найдет уязвимое место в его горле и вырвет возмездие. Но Николай ничего не сказал. Он проглотил и осуждение, и гнев. Нельзя было различить, что именно сжимало его пальцы в кулаки. Тишина была отравлена. Слова, которые следовало бы произнести, имели вкус застоявшейся крови, свёрнувшихся сгустков. Фёдор вырвал сердце Николая из его кобуры. Пули должны были прошить Фёдора, наказать его за ошибку, которую нельзя было исправить, но Николай держал ствол, направленный на себя. Он отказался прикоснуться к нему. Это было хуже, чем если бы он попытался убить. Тогда Фёдору было бы проще принять неизбежное наказание. Фёдор не был уверен, прозвучало ли это как просьба или как приказ. Ему нужно было заняться ранами Николая до того, как начнётся воспаление или гниение. Николай ни не принял, ни не отверг помощь, когда Фёдор повёл его к рощице у береговой линии. Расстояние было небольшим, но давалось тяжелее, чем весь их путь через каменистую местность. Когда Николай опустился на серый камень, обросший мхом, он замер с выражением лёгкого раздражения. Как только Фёдор опустился перед ним на колени, снял сапоги и закатал штанину, чтобы добраться до краёв перевязок, он почувствовал дрожь раньше, чем заметил её. Осознание окатило его, как вода по мокрой глине. Раньше он не имел возможности наблюдать, а может, был слишком сосредоточен на подавлении собственных симптомов, но теперь понял, что Николай умел притворяться. Его мастерство обмануло даже опытного врача. Николай испытывал сильную боль. Его нервы не поддавались так же легко, как выражение лица. Сигма успел оказать лишь минимальную помощь, когда время уже нельзя было тратить. Крупинки песка въелись в промокшие бинты, и Фёдор осторожно разматывал их с ног Николая. Кровотечение остановилось, но дать порезам затянуться до очистки от мусора было опасно. Фёдор покопался в скромных запасах, бросая неоднократные взгляды на банку с засолёнными лепестками курша. В итоге он выбрал густую мазь и последние капли опийной настойки. — Твои манеры лекаря оставляют желать лучшего, — сказал Николай. — Если будешь и дальше смотреть на меня так, у тебя останется вечная гримаса. — Придётся очистить раны. Это будет неприятно. — Фёдор нахмурился ещё сильнее. Николай сдвинулся на камне, расправляя плечи, будто насильно разблокируя мышцы. — Постарайся не получать от этого удовольствие, — пробормотал он. — Сначала выпей это. — Фёдор подал настойку и приготовил стерильную полоску ткани. Николай посмотрел на флакон с недоверием. Фёдор замер, рука зависла над жестяной банкой с мазью, потом он потянулся обратно к настойке. — Если не хочешь, думаю, я найду ей другое применение— Николай выхватил у него из рук. — Твой наставник, должно быть, сошёл с ума, имея такого ученика. — он сжал губы, потом поднял флакон ко рту. Внутри хватало лишь на один глоток — разве что слегка притупить боль. Пока Фёдор ждал, когда начнётся действие, он изучал разрезы. Когда он надавил большим пальцем на свод стопы, разорванная кожа отслоилась, обнажая под ней частицы грязи и тёмные сгустки крови. Каждый раз, когда Фёдор касался его слишком близко, Николай издавал звук между стоном и раздражённым выдохом. Кровь снова заполняла разорванную плоть под давлением, она была густая, ярко-красная, без следов гноя. — Пульс сильный, — тихо заметил Фёдор, промакивая края с точностью. — Кровообращение восстановится быстро, швы не нужны. — Он ведь не хотел калечить меня до неузнаваемости, — хрипло ответил Николай. — Ублюдок знает, насколько глубоко резать. Фёдор ногтем выскреб последние мазки из банки и густо нанёс их, размягчая запёкшиеся слои. Николай стиснул зубы, но не шелохнулся. Прошло несколько минут осторожных движений, поддеваний, промываний, перевязки, прежде чем Фёдор остался доволен. Его пальцы были облеплены кровью и мазью, когда он снова обмотал ноги свежими бинтами. Когда Фёдор поднялся, Николай схватил его за запястье. — Куда ты идёшь? — голос прозвучал почти требовательно, но под ним звенела тревога. С каждым морганием Николаю приходилось заново фокусировать взгляд. Настойка замедлила его реакции и приглушила нервы. Для большинства это было бы облегчением, но Николай, очевидно, ненавидел эффект, который она оказывала на тело. Фёдор освободился. Ему казалось, ответ очевиден. — Руки, — сказал он. — Нужно смыть кровь. Останься здесь и наблюдай. Николай заметно сдержал протест и коротко кивнул. Когда Фёдор двинулся дальше вверх по течению, следуя извилистой линии берега, он позволил своим мыслям течь вместе с шагом. Мгновение одиночества словно сняло с его плеч невидимую тяжесть. Так долго он находился под наблюдением, под вопросами, втянутый в интриги, начавшиеся задолго до того, как он впервые ступил на корабль несколько месяцев назад. Всё это так отличалось от его тихой, ничем не примечательной жизни в родной деревне. Ополаскивание рук успокаивало разум. Он проделывал это движение десятки раз, но, несмотря на привычку, легче не становилось. Кровь была упряма и не желала уходить из-под ногтей, а когда он тёр слишком сильно, бледная кожа вспыхивала розовым и красным, и Фёдор уже не мог различить, где грязь, а где его собственное пятно. В речном течении он мыл руки, пока не перестал чувствовать кончики пальцев. Холод щипал кожу. Обычно он счёл бы это болью, но сейчас лишь наблюдал за ощущением. Он задержался дольше, чем нужно. Николай скоро заметит, действовало ли ещё зелье, или уже прошло. Фёдор не хотел возвращаться. Не хотел снова разрезать тишину напряжением ещё три дня подряд. Каждый их разговор был переполнен скрытым смыслом. Усталость пожирала обоих, и терпение Фёдора подходило к концу. Не успев осознанно принять решение, он зашёл в воду, закатал штанины, оставил сапоги и сумку на берегу. Собрал волосы и перевязал их верёвочкой, найденной в одной из пустых банок. Пряди упали на шею, щекоча влажную кожу. Он никогда не делал этого сам, но видел, как старшие мальчишки в деревне устраивали из этого некое подобие обряда зрелости, доказывали свою «мужскую силу», хотя ростом едва доходили до локтя стариков. Фёдор скопировал их широкую стойку, отложив стыд, и попробовал поймать что-нибудь, что насытило бы их желудки лучше, чем горсть найденных орехов и ягод. Успех был сомнительный, зато появилось время подумать. Мысли тянули вниз, и пока он размышлял, больше дюжины рыб ускользнули от его рук. Каждый раз, как ладонь касалась поверхности, серебристые спинки разбегались одним взмахом хвоста. Странно, но это оказалось сложнее, чем спарринг с Николаем. Он услышал его раньше, чем увидел. — Не думал, что священники умеют сами себе ужин добывать. Николай должен был оставаться ниже по течению, наблюдать. Это должно было занять его, дать отдохнуть и держать подальше, но, в сущности, было бессмысленным поручением. Фёдор заранее убедился что их никто не станет искать. Даже собаки Фукучи. — Кажется, я велел тебе не двигаться, — сказал Фёдор, неловко поскользнувшись на гладких речных камнях. Николай медленно пробирался вдоль линии деревьев, опираясь на ветки и стволы. — Ты велел наблюдать, но я ведь не соглашался, — отозвался он. Пряди волос падали на лицо Фёдора, и чем сильнее он пытался откинуть их, тем сильнее они липли к мокрой коже. — Мне нужно проверить твои повязки. Не ходи без разрешения. Николай его проигнорировал. Осторожно ступая по камешкам, он добрался до воды, опуская ладонь на стволы для опоры. Зашёл в реку, не подвернув штанов. Лицо чуть дрогнуло от холода, но вскоре расслабилось. Холодная вода, вероятно, помогала воспалению. Это немного успокоило Фёдора, но не заглушило внутреннего порыва подойти ближе и убедиться, что тот не делает себе больно. — Я пришёл не для того, чтобы допрашивать тебя, — сказал Николай достаточно громко, чтобы Фёдор не спутал его слова с шумом течения. — Я подумал, что стоило бы искупаться, так что не позволяй мне мешать твоим… попыткам. Жар выступил на лице Фёдора, когда Николай указал на его неудачи и пустую воду. Он отказался снова нагибаться, не собирался позориться, пока тот так пристально наблюдает. — Вот, — предложил Николай, подходя ближе. — Покажу тебе, как надо. Фёдор не доверял лукавой ухмылке, тронувшей губы Николая, но и не отказался. Упрямство здесь означало бы остаться голодным. Николай потянул его к середине реки и велел Фёдору опустить руку под воду, чтобы остудить кожу. Тепло, исходившее от его крови, лишь отпугивало рыбу. Спустя несколько минут, когда пальцы Фёдора окоченели от холода, Николай показал, как нужно согнуть палец и двигать им, имитируя движение добычи. Вскоре это привлекло серую рыбу. Николай метнулся и схватил её за раздувающиеся жабры. Рыба яростно билась, когда он поднял её над водой. Её трепещущее тело окатило Фёдора брызгами. На лице Николая вспыхнула мальчишеская улыбка, и он покачал рыбой перед ним. Фёдор едва не поскользнулся на скользких камнях, инстинктивно отшатнувшись от хлопающего пастью создания. После быстрой капитуляции, под смех Николая, Фёдор снова опустил руку в реку. Вскоре улов Николая обеспечил им ужин. Рыба была скользкая, словно покрыта маслом, её чешуя сверкала в пятнах солнечного света, пробивавшихся сквозь густую листву. Тёплые лучи касались кожи Фёдора, когда он выбрался на берег и сел напротив плоского камня, готовя рыбу к готовке. Он достал нож Николая из сумки с лекарствами, оставленной рядом. Каждый раз, когда его тяжесть ударялась о бедро во время переходов, Фёдор вспоминал, что нужно вернуть его владельцу. Соскребая чешую с рыбы, он вдруг заметил отблеск белого. Николай стоял несколькими шагами ниже по течению. Вода доходила ему до голеней, вялое течение мягко обвивало их. Он наклонил голову вперёд и потянулся к ткани рубашки, смятой у шеи. Одним плавным движением снял её, освободив руки. Кончик ножа сорвался и заскрежетал по камню. На спине Николая тянулись тонкие шрамы, разные по длине и направлению. В отличие от рук, здесь не было системы. Некоторые были бледными, будто от лезвия ножа, другие же были грубыми, утолщёнными, — словно следы от верёвок. Когда Николай наклонился и зачерпнул воду ладонями, изящная линия его спины дрогнула, и рубцы потянулись кривыми линиями. Фёдор поправил угол ножа, провёл лезвием от хвоста к голове. Смотреть было неправильно, но отвести взгляд невозможно. В тусклых комнатах он видел только шрам на груди Николая, проходящий через сердце и тянущийся к ключице. Разрез рубашки скрывал конец, но Фёдор понимал что рана была серьёзная. Николай расплёл косу. Красная лента, удерживающая волосы, соскользнула, распустившись под ловкими пальцами. Волосы ниспали на плечи и спину мягкими волнами, кудрясь у лица, касаясь скул. Нож снова соскользнул под неуверенным хватом и ударил о камень. Николай обернулся, всё ещё перебирая пальцами пряди. — Никогда раньше не разделывал рыбу? — с усмешкой спросил он. — Фукучи называл тебя другим именем. Ты раньше о нём не говорил. — Фёдор снял очередной пласт чешуи в ответ и быстро сменил тему. — Мне оно никогда не нравилось, — ответил Николай после короткой паузы, той, что обычно сопровождает ложь. Но Фёдор не стал настаивать. Николай ополоснулся быстро. Напряжение вернулось в тело, движения стали более скованными, холод теперь приносил не облегчение, а боль. Он потянулся к рубашке, лежавшей на покрытом мхом камне. — А ты? — спросил он с ленивым любопытством. — У тебя есть уменьшительное имя? Фёдор остановил нож, прежде чем зацепить желчный пузырь и испортить еду. — Федя, — не делая паузы, ответил с той же спокойной интонацией, — Мать любила это имя больше, чем полное. Старейшина Лермонтов начал так называть его только в последний год учёбы. Николай тоже, но лишь в шутку. Сейчас он будто вспомнил об этом, глядя на Фёдора, и на лице промелькнуло выражение, которого тот ещё не видел, какое-то неясное, непривычное. — Понятно, — тихо сказал Николай. — Твоя мать… она… — Нет, — перебил Фёдор, аккуратно вырезая внутренности и переходя ко второй рыбе. — Она умерла. Он никогда не произносил это вслух. Это признание казалось ему слишком простым для того, что произошло. Мать была не первой, кого он погубил по ошибке, но её смерть преследовала сильнее любой другой. — А твой наставник? — спросил Николай. Старейшина Лермонтов уже болел, когда Фёдор сбежал ночью. Болезнь была непонятна, как и у прочих. Фёдор думал, что тот неуязвим, ведь жил с ним под одной крышей много лет, но признаки оказались всё теми же и столь же неизбежными. — Меня больше никто не ждёт, — Фёдор покачал головой. Николай больше ничего не спрашивал, хотя Фёдор был готов ответить на всё. Странным образом это напоминало ему времена, когда между ними всё было иначе. Угрозы сменились подколками и острыми ответами, а вместо тревожного ожидания, будет ли пойман на лжи или допрошен о прошлом, осталась почти скорбная тишина. Когда-то это было игрой, обменом. Теперь, не требуя ответа взамен, Фёдор делился без удержки. После того, как Фукучи раскрыл все его тайны, он считал себя обязанным Николаю за любой вопрос, и за любое молчание. Им не на что было рассчитывать в защите от стихии, когда они устраивали лагерь. Без подстилок и припасов, им предстояло спать под открытым небом, на мхе и листьях. Свежий ветер нёс в себе предвестие перемены погоды. Фёдор подумал, что это всё же куда лучше, чем гнить на грязной соломе в сыром углу. Когда они вернулись в укрытую рощицу у берега, Фёдор собрал опавшие ветки и сучья для костра. Запах жарящейся рыбы густо наполнил воздух, сжимая желудок Фёдора в узел. Он прошептал короткую молитву, когда Николай протянул ему слегка подгоревшую рыбу, нанизанную на ветку. Николай молча наблюдал, как он ест. Первый кусок расплавился на языке, и Фёдор понял, что голод действительно лучшая приправа. Этого было едва достаточно, чтобы немного утолить аппетит и заглушить спазмы в животе. Сумерки опустились на них медленно, а потом внезапно стало темнее. Без открытого неба солнечный свет быстро стал редким гостем. Тлеющие угли костра давали достаточно тепла, чтобы ночь не казалась мучительной, но плащ был всего один. Без своего длинного пальто Николай проведёт холодную ночь в борьбе. Фёдор уже заметил, как тот едва заметно придвигается ближе к огню. Фёдор поднялся и взял сумку с лекарствами. Смахнул с одежды прилипшие кусочки листвы. Даже не заглядывая внутрь, он знал, что запасы подходят к концу. Чтобы избежать воспаления, нужно было пополнить травы ещё до того, как они покинут лес. Он бросил свой свернутый плащ Николаю, словно ненужную тряпку. — У меня заканчиваются запасы, — сказал Фёдор, закидывая ремень сумки на плечо. — Вернусь через час. — Я пойду с тобой. Николай уже попытался подняться, но Фёдор пересёк расстояние между ними за пару шагов и остановил его. Любое усилие только усугубит раны. Он проигнорировал раздражение, кольнувшее пальцы. — Если не доверяешь мне, я оставлю вещи здесь, — предложил Фёдор. Николай бросил на него странный взгляд. — Это территория бандитов, — сказал он. — Но, думаю, я тебе всё равно не особенно помогу. Его взгляд скользнул к сумке, висящей на бедре Фёдора, и задержался там чуть дольше, чем следовало. — Держи нож под рукой, — добавил он. — И не заблудись в темноте. Необычное чувство, редкое для Фёдора, поднималось в груди, будто сдерживаемый кашель. Быть рядом, видеть Николая, становилось и просто невыносимо. Он воспользовался темнотой, чтобы уйти. Попытка собрать травы оказалась почти безрезультатной. Большинство нужных растений росло в более мягкой местности. Те, что удалось найти, он аккуратно уложил в сумку. Времени на правильную обработку не было, так что придётся довольствоваться тем, что есть. Этого хватит до завтра. Всё, что останется после двух дней, испортится. Пальцы коснулись того самого стеклянного сосуда с хрупкими, оранжевыми лепестками. Решение, которое он не хотел использовать так рано. Но даже если всё пойдёт по плану, второго шанса может не быть. Лучше применить это сейчас, пока есть возможность. Иначе сосуд станет обузой, а не преимуществом. Когда Фёдор вернулся к реке, Николай уже лежал на боку, отвернувшись от углей и чёрного пепла. Его плащ так и остался сложенным рядом, нетронутым. Фёдор тихо выругался и сунул банку обратно во внутренний карман своей сумки.

***

На второй день капризное солнце отвернулось от них. Крупные капли дождя били по их головам и плечам, промачивая до костей и приклеивая тонкую одежду к холодной коже. Земля под ногами теряла форму и текстуру, размягчалась в грязь, чавкала под промокшими ботинками, требуя вдвое больше усилий за каждый шаг, который всё равно заканчивался скольжением. Спускаться с холма было ещё хуже. Николай не раз бы потерял равновесие, если бы Фёдор не служил ему противовесом, опорой против ярости стихии. Беспокойный ландшафт словно вел с ними войну, но Николай не издал ни слова жалобы и не показал признаков усталости. Дрожь, что не покидала его тело, можно было бы списать на холод, пробирающий нервы, но Фёдор подозревал другое. — Ищи укрытие, — сказал Фёдор. — Переждём, пока не утихнет. Его каблук скользнул в обманчиво глубокую лужу, но Николай успел ухватить его за локоть. — Бури в этих местах могут длиться неделю, — покачал головой Николай, и с его волос брызнули капли, ударив Фёдора по щеке. Он несколько раз моргнул, стирая пелену воды с глаз; между бровей углубилась складка, а шрам едва заметно дрогнул. — Мы уже должны были пересечь границу. Он был прав. Однако без подробной карты было трудно определить, когда они наткнутся на дорогу. Лорд Брэм Стокер был известен своей затворнической натурой, и его земли отражали это сполна. Ближайшая провинция, достойная хоть какого-то обозначения на карте Николая, находилась в нескольких лигах от границы, в самом сердце густой сельской местности. Всё же, если им удастся выйти на торговый путь, должно было попасться хотя бы придорожное постоялое. — Мы едва ли видим что-либо, — заметил Фёдор. — Даже если найдём дорогу, то просто не узнаем её. Он подбирал слова, зная, что Николай не остановится по собственной воле, несмотря на то, что каждый шаг по грязи и под ливнем наверняка разрывал старые раны. Избыточная влага и напряжение грозили воспалением, а ботинки уже набрали воды, как ведра. Ещё час под таким дождём, и они рискуют потерять силы идти дальше. — Если будем себя изнурять, путь только затянется, — тихо сказал Фёдор. Очередная волна дождя окатила их ледяной хваткой, превращая открытую кожу в узоры из инея. — Неразумно сохранять прежний темп в такую погоду. Найдём укрытие, чтобы хотя бы восстановить силы, пока буря не уляжется. — Если ты устал, так и скажи, — отозвался Николай. Он откинул ветку, пропуская Фёдора вперёд, и отпустил, позволив ей хлестнуть по воздуху, разбрызгав капли шторма в темноту. — Не нужно витиеватости. Ты ведь предпочитаешь простоту, да? Так говори прямо. Фёдор сомкнул губы, чувствуя вкус соли и жгучий укус дождя. Акцент стал плотнее, тяжелее на языке. — Либо ты переоцениваешь мои способности, либо считаешь их чем-то само собой разумеющимся. Если продолжим в таком темпе, ты скоро не сможешь ходить. А если начнётся инфекция, мне придётся вырезать мёртвую ткань. Вместо того чтобы поскользнуться, он прочно упёрся в грязь и схватил Николая за мокрую рубашку, заставив его остановиться. Это вынудило и взглянуть на него. Фёдор приблизился настолько, что в капле, скатывающейся по гладкой спинке носа Николая, отразился осколок его собственного лица. — Ты можешь больше не слушать мои советы, — произнёс он, перекрываемый ливнем. — Я знаю, что ты их всё равно игнорируешь. Но своей упрямостью ты наказываешь не меня. Он отпустил Николая прежде, чем тот успел оттолкнуть его, и отвернулся, не желая видеть, какое выражение скользнёт по его лицу: раздражение, презрение или что-то иное. Мокрая одежда тянула вниз, мешала шагу. Фёдор подошёл к размытому выступу скалы, чувствуя, как на нём смешались грязь, дождевая вода и пыль беглеца. Буря лишила его рубаху плотности и вместе с ней приватности. Николай уже видел его тело прежде, но теперь это ощущалось иначе: не лицом к лицу, не как вызов, а со спины, словно он позволял смотреть, но не приближаться. Остаток его рясы трепетал на ветру, завязанный вокруг пояса, бесполезный, но напоминающий, что каждый шаг, каждое решение привели его сюда. Он знал, что Николай следует за ним, но не стал оборачиваться. Впереди, наперекор стихии, возвышалась плита эродированной породы. Полузасыпанный склон образовывал углубление, раскрытое, как пасть. Пещера уходила внутрь на несколько шагов. Изогнутые стены и массивный свод защищали от ветра и дождя, но предлагали мало комфорта. Внутри валялись принесённые ветром листья и щепки — жалкие остатки хвороста. Всё остальное было слишком сыро, чтобы гореть. Фёдор собрал, что смог, в небольшую кучу. Он достал из своей сумки флягу Николая: ту самую, что держал при себе с тех пор, как Карма завершил посвящение и отпил из неё. Холодный порыв ветра вырвал из его груди вздох; он плеснул немного содержимого на хворост, чтобы тот вспыхнул. Глотка кваса хватит, чтобы завести огонь. Остаток они могли бы выпить для тепла, для иллюзии сытости. Когда сухие листья загорелись, а веточки начали чернеть, Фёдор протянул флягу Николаю. И этим жестом раскрыл старую рану между ними. Николай принял флягу, но не поднёс её к губам. Он выбрал каменный уступ вместо того, чтобы приблизиться к потрескивающему огню. Что-то вновь проявилось на его лице, словно всплыло со дна и заставило его застыть. Фёдор отвернулся, стряхивая с себя неуверенность. Он снял грязную, промокшую рубашку и выжал её крепким поворотом рук. Дым от умирающего костра впился в влагу, запах копоти останется на коже, но это было лучше, чем запах крови. Он снял сапоги, вылил из них воду. После перехода через дикую местность стыд будто стёрся: казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как он прятал кожу под рясой, надеясь, что это удержит проклятие на расстоянии. Потерев руки, чтобы вернуть пульс тепла, Фёдор надел обратно влажную, посеревшую рубашку. Поставив сапоги у огня, он взглянул на Николая, тот не двигался. Сапоги всё ещё были на нём, а вода, сочившаяся из одежды, стекала по камню и темнила выступ под ним. Фёдор подошёл осторожно, как к раненому зверю. Бледность кожи Николая пробудила в нём врача, но ещё больше тревожило молчание. Он знал симптомы вины, слишком долго жил с ними, чтобы не распознать. Он знал и привычки Николая. Фёдор опустился на колени в грязь и молча взялся за его перепачканные сапоги. Грязь въедалась в ладони, когда он осторожно тянул за кожу, будто снимая доспехи, приросшие к телу. Он не касался кожи и Николай его не оттолкнул. Они оба молчали. Разумнее было бы заставить Николая снять промокшую одежду, выжать её и согреться, но Фёдор не сказал ни слова. Он поставил сапоги рядом со своими, ближе к дыму, где треск от пламени обжигал и сушил глину, превращая грязь в растрескавшуюся корку. Затем снова опустился на колени и достал из своей сумки склянку и свёрток сухой ткани. Лодыжки Николая посинели от холода или от прилива синяков. Фёдор сначала коснулся ткани, чтобы познакомить кожу с её прикосновением, и лишь потом осторожно спустился ниже, разворачивая повязки с точностью хирурга. В некоторых местах кровь пропитала бинты, и, как бы бережно он ни действовал, приходилось всё равно тянуть за живое. Нога Николая дёрнулась от боли, но он не отстранился. Кроме глубоких порезов на ступнях, кожа оставалась целой. Фёдор приложил чистую ткань, смыл грязь и кровь. Его касания разгоняли кровь, не давая холоду вцепиться в мышцы. Переходя к своду стопы, он напомнил Николаю удерживать равновесие, легко касаясь косточки у внутренней стороны щиколотки. Под слоем крови кожа оставалась того же синевато-белого оттенка, либо Николай не чувствовал боли, либо кожа Фёдора казалась ему раскалённой. Он достал маленькую баночку с засушенными, сморщенными лепестками. Их хрупкие, оранжевые морщинки были тоньше бумаги. Смешав их с настойкой календулы и розмарина, можно было свести шрамы к минимуму и защитить раны от воспаления. Фёдор готовил всё молча. Он не знал, наблюдает ли Николай или просто смирился с тем, что тот делает. Оба понимали: других вариантов у них нет. Без предупреждения Николай разорвал край своей рубахи. Вырвал длинную полоску, пальцы обмакнул в дождевую воду. Не говоря ни слова, он подался вперёд и дотянулся до пояса Фёдора, за чёрный узел ткани. Он переплёл белое с чёрным, свяжав их короткими, но крепкими узлами. Жест был прост, но смысл — нет. Рядом с ним лежала брошенная, неиспользованная фляга. — Я знаю, что для последних обрядов уже поздно, — сказал Николай. — Но ты можешь что-нибудь сделать для него? Фёдор опустил взгляд на завязанный шнур. Его жизнь теперь была не единственной, что он нёс на себе. Он будет жить с напоминанием о своей ошибке до конца. Он кивнул, как склоняют голову в молитве. — Сделаю, что смогу. Фёдор уже много лет не находил утешения в молитве, особенно за умерших. Он стал забывчив и небрежен в своей вере. Больше не было нужды просить ни мужества, ни милости. Всё, что ему теперь оставалось просить, было проще и для этого не нужен был Всевышний. Он отложил неоконченную настойку, как Николай отложил флягу. Разорвал полосу своей рубахи. Стоя на коленях в грязи у ног Николая, он поднял ткань и повторил его жест, завязал её быстрыми, точными движениями, как зашивают рану. — Он говорил о тебе с теплом, — сказал Фёдор. Сам не знал, почему выбрал этот момент, но слова нарастали, как волна. Он поднял голову и столкнулся не с ненавистью, не с наказанием, которого ждал, а с болью, притупившейся, но не исчезнувшей. Рана утраты. Николай не оттолкнул и не отверг этот дар. Он провёл пальцами по новой, изношенной ленте на поясе. — Он что-нибудь сказал… перед тем, как… — Нет, — ответил Фёдор. — Всё произошло быстро. Он не мучился. Николай промолчал. Фёдор заподозрил, что на этом их короткий, но честный обмен закончился. Он не смел ожидать таких вещей после всего, что случилось, но не мог отрицать лёгкое распрямление где-то в груди. Это ощущение заставило его потянуться к фляге, чтобы удержать его. Он сделал длинный глоток, несколько раз сглотнул и почувствовал, как жидкость оседает внутри. То, что прежде казалось неконтролируемым, стало чем-то знакомым. Алкоголь хотя бы был предсказуем, в отличие от всего остального. Он провёл рукавом по губам и протянул флягу Николаю. — Поможет от голода, — сказал он. — И от холода. Когда Николай снова взял флягу, Фёдор не позволил их коже соприкоснуться дольше секунды. Николай поднёс флягу ко рту, но Фёдор не стал смотреть, как его губы касаются металла. Он отдёрнул руку и вернулся к своим припасам, наклонив голову. Волосы упали на щёки и глаза, но он не стал их убирать, оставил как есть, небрежными, спутанными. Ему было всё равно, если это делает его вид усталым и неухоженным. Николай уже видел его в худшем состоянии. Он растёр лепестки в пасту, разделил дозу, какую-то часть для наружного применения, часть для настойки. На пустой желудок вряд ли Николай сможет удержать в себе столь сильные травы достаточно долго, чтобы они подействовали. Придётся подождать, пока они доберутся до более подходящего места. По крайней мере, он мог перевязать раны Николаю защитной мазью — временным барьером. — Ты мне ничего не должен, — сказал Николай, прервав мысленные расчёты Фёдора. — У тебя нет причины делать всё это. Почему ты до сих пор не ушёл? Руки Фёдора застыли над тихой работой. — Выпей ещё, — сказал он ровно, будто не заметив вопроса. — Говоришь не в своём тоне. — Наоборот, — ответил Николай. — Это впервые за много лет я чувствую себя собой. Жалкое, правда, открытие? — он потянулся к ткани, привязанной к связке шнуров, и Фёдор краем глаза заметил, как тихо скользит его палец по узлу. — Думаю, благодаря тебе он умер свободным, — продолжил Николай, словно потерявшись. — Это больше, чем я мог ему дать. Я думал, ошейник убьёт его раньше, чем я успею что-то сделать. Поняв, что ночь обещает быть трезвой, а не облегчённой пьяной неясностью, Фёдор забрал флягу и вылил остатки на кусок ткани. Там осталось всего немного, но хватит, чтобы продезинфицировать. — Тебе нужно отдохнуть, — спокойно сказал он. Фёдор прижал ткань к ранам Николая, и тот едва дёрнулся. Когда Фёдор нанёс мазь, Николай даже не сопротивлялся жжению. — Мне следовало быть осторожнее с ним, — сказал Николай. — Фукучи был прав. Во всём — Фёдор прервал боль намеренным сжатием. Его пальцы скользнули выше, нашли участок чистой кожи и усилили давление. — Николай, — сказал Фёдор настойчиво. — Тебе нужно отдохнуть. — Забавно, — выдохнул Николай. — Кажется, я никогда раньше не слышал, как ты произносишь моё имя. Тишина, которую квас до этого насильственно усмирял, была нарушена. Без тупящей усталости, отвлекавшей внимание, Николай погружался глубже в себя, в отступление. Сладковатое тепло стянуло грудь Фёдора, делая каждый выдох тяжелее. Порыв ветра почти погасил скудный огонь, превратив пламя в дым и пепел. Холодная дрожь пробежала по его искривлённой спине, пока он стоял на коленях, разрываясь между разумом и ложью — ложью, что всё может быть как раньше, когда они говорили откровенно и без страха. Фёдор не мог позволить себе ещё одну ошибку. Именно так рождаются просчёты и непоправимые последствия. Он знал свою голову, но никогда не понимал прегрешений сердца. Если он вновь решится на притворство, то должен быть готов к расплате. — Карма не на твоей совести, — тихо сказал Фёдор, доставая последние обрывки бинтов, которых должно было хватить на их последнюю попытку. Он перевязывал ноги Николаю, отрицая яд, что тек по его венам и не знал лекарства. Он снова рискнул, хотя точно знал, куда это приведёт. Чего он не знал, — это то, насколько больно будет. — Если есть что сказать, — произнёс он медленно, — сейчас последний момент. Им некуда было больше бежать: ни от мира, ни друг от друга. — Я не могу, — признался Николай, выдыхая как после долгого бега. Фёдор поднялся на ноги. Огонь был у него за спиной, и тени, отбрасываемые им, ложились на Николая, затемняя тусклый, дрожащий в свете костра взгляд. Это исказило его собственное желание дойти до конца. Фёдор изменил угол тела, босые ступни заскрежетали по земле, и он опустился рядом с Николаем, прежде чем успел вспомнить точные слова, которыми Фукучи всё ему рассказал. — Возможно, во время нашего бегства ещё кто-то из твоих людей погиб, — предположил Фёдор. Это было рассчитано на провокацию, на разжигание, но Николай цеплялся за молчание, как за последнюю преграду, что его защищала. Фёдор продолжил, не заботясь о последствиях, одержимый желанием пробить эту стену. — Мои действия подвергли всех их опасности. Если он ещё жив, Сигма велел бы меня выпороть. Но ведь ты понимаешь, что меня не сдвинуть простой жестокостью. Фёдор не стал бы спорить с наказанием Николая. Он не собирался избегать искупления за проявленное милосердие, которого не заслужил. Его молитвы иначе никогда не достигнут небес. Николай не поддался на приманку. Он видел насквозь каждое слово, едва оно слетело с губ Фёдора. — Говори без сдержанности. Моей жизни ты жаждешь? — Фёдор нажал на рану, ещё открытую и не зажившую. — Ты сам сказал, что умереть мне позволено только от твоей руки. И что я не первый из моей веры, кто вкусил лезвие твоего клинка. Фёдор помнил всё. Особенно остро то время, когда он выживал как пленник, а не как соучастник. Николай всегда выдавал больше, чем намеревался. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы это понять. И теперь Фёдор обернул это против него, хотя и знал, насколько жестоко напоминать Николаю о словах, сказанных когда-то, но обращённых к тому, кого он уже убил. Николай напрягся рядом. Его грудь поднималась чаще, дыхание стало короче и мельче, слишком очевидным признаком того, что удар пришёлся туда, где не было защиты. — Это постыдно, — сказал он. Его дыхание было неровным, и дрожь в нём отразилась в голосе. Он звучал моложе, чем был. — То, чего я хочу, непростительно. — Тогда исповедайся мне. Фёдор понял, как это прозвучало, слишком поздно. Казалось, стены пещеры сменились на расписные витражи, окрашенные сценами из кодекса, в который Николай уже не верил. Истлевший огонь и едкий дым превращались в густые, серые клубы ладана, тянущиеся из качающихся кадильниц. Его мокрые одежды тяжело темнели, превращаясь в удушающие чёрные ризы. И вместо теней по углам теперь прятались нераскаянные исповеди. — Тебе стоило уйти. Вместо этого ты решил мучить меня, — Николай отвернулся, всё ещё отказываясь. — Если мои слова причиняют тебе муку — прекрати их, — Фёдор придвинулся ближе, не позволив Николаю уйти, избежать этого разговора. Он хотел покончить с наказанием, пока не стало слишком поздно и у него не иссякло мужество искупить вину. — Я сказал, говори, так исповедайс— Николай поцеловал его. Лёгко, быстро, почти незаметно. Касание тепла скользнуло по губам Фёдора: он не понял, то ли это было онемение, то ли жжение. Тепло осталось, может, от дыхания Николая, может, от привкуса кваса, что связывал их обоих. Всё закончилось прежде, чем Фёдор успел подумать о том, чтобы отстраниться. Его тело, наоборот, будто не желало двигаться дальше, даже тянулось ближе, когда Николай внезапно отпрянул. Фёдору было трудно собрать слова в связное предложение. — Я не думал— — Я не хочу это обсуждать, — Николай уже полностью закрылся. Между ними теперь было достаточно расстояния, чтобы Фёдор мог усомниться, случилось ли это вообще. Фёдор ожидал наказания или извращённого признания. Но то, что сказал Николай, оказалось куда хуже. — Если мы не поговорим об этом сейчас, это проявится, когда будет менее уместно, — услышал он собственный голос. Это прозвучало неуклюже — он не мог себя за это оправдать, но не успел собрать мысли, чтобы сказать хоть что-то более разумное. Николай уставился на угасающее пламя, челюсть его была сжата от сдерживания. — Я осознаю неудобство, — произнёс он. — И ничего от тебя не ожидаю. Так что обсуждать нечего. Оно выскользнуло из рук Фёдора. Вместо верёвки нить истончилась и растаяла, превратившись в воду. Он подставил ладони, пытаясь удержать хоть что-то, но жидкость утекла сквозь пальцы. — Больше тебе нечего у меня отнять, — сказал Фёдор. В его голосе зазвенело острое, рассекшее то, что он прятал глубоко внутри. — Я служил за твоим стратегическим столом и в лазарете. Я принёс тебе присягу— — И я не должен был этого позволять, — резко обернулся Николай, прицелив на него взгляд, острый, как лезвие кинжала, приставленного к горлу. В его глазах, пропитанных отблесками огня, горела боль, с которой Фёдор не знал, как обращаться. Но он не обратил внимания. Злость была легче, легче, чем слабость, прятавшаяся под ней. — Я спас тебе жизнь, — произнёс Фёдор с холодной точностью, — но теперь ты хочешь, чтобы я грел твою постель? — Это не то, чего я хочу, — что-то проскользнуло на лице Николая: почти как судорога. — Ты хочешь меня. Николай больше не мог ни уворачиваться от ударов, ни отвечать на них. Из его губ вырвался неровный выдох. — Я же сказал, — повторил он. — Мне стыдно. — Потому что я отступник-священник? — Фёдор вонзился в это, как безжалостное лезвие между рёбер. — Потому что ты страдал от моей руки, — ответил Николай, отводя взгляд, погружая его в чёрную, выжженную глубину. — Убьёшь меня — не освободишься. Переспишь со мной — не станешь больше мужчиной. Шрам дёрнулся по щеке Николая. Он резко отпрянул, будто Фёдор ткнул его ножом. — Если бы хоть одно из этого могло избавить меня от муки, — тихо сказал он, — я бы давно это сделал. — Оскорби меня сильнее, — резко бросил Фёдор. — Если тебе не нужна ни моя жизнь, ни моё тело, что ещё ты собираешься отнять? Или ты думаешь, что раз я предан своей вере, то всё забуду? — Я не прошу прощения, — ответил Николай, — и не жду, что ты забудешь. Фёдор не отступил. Он разрывал всё, как мёртвое тело, вскрытое голыми руками. Он чувствовал, как ткань этого — их — разрывается под давлением. Повреждение было непоправимым, и причинил его он сам. Николай просто ещё не хотел это видеть. — Я не думал, что ты дурак, но знал, что ты трус, — сказал Фёдор. — Тебе мало было прижать меня к кровати? Предпочёл бы, чтобы я сопротивлялся? — насмешка обожгла его самого. Слова Фукучи зазвучали в голове вновь, отравляя всё, что он пытался сказать. Он провалился глубже, в ту же мерзость, из которой хотел выбраться. — Ты был слишком труслив, чтобы взять желаемое, теперь надеешься, что я сам лягу, и— Он не успел увидеть удар. Голова дёрнулась вбок, и по щеке расплескалась боль. На языке он ощутил привкус крови, такой же, как в тот первый раз, когда Николай вошёл в его камеру и прижал лезвие к его языку. Может, это просто горечь слов, сгнивших в горле. Николай ударил не сильно, но в теле проснулись десятки забытых воспоминаний. Забыть боль было невозможно. Фёдор помнил каждый синяк, каждую отметину, каждый шрам, каждое пятно крови. Ему было нужно хуже. Ему нужно было чувствовать это каждой порой. Искупление должно было перекрыть его ошибку и выжечь новый, ещё более глубокий урок. Пальцы Николая дрожали. Он смотрел на ладонь, будто кожа Фёдора оставила на ней грязное пятно. — Твой язык — яд. — А ты ведь не вырвал мне клыки. Видимо, тебе они нравятся. — Фёдор коснулся щеки, не позволяя себе даже удовлетворения от жжения. Николай не мог от него сбежать. Возможно, именно это ощущение и искал Фукучи. Всегда Фёдор был в проигрыше, за решёткой, за преградой, лишённый знания о Николае, его происхождении, его желаниях, его слабости. Теперь, когда всё раскрыто, он должен бы чувствовать удовлетворение, как будто наконец завершил головоломку, имя которой Николай. Но вместо этого его терзала беспокойная, болезненная дрожь. И всё же, несмотря на то, чего хотел, Николай сопротивлялся. Он должен был понять лучше всех зачем Фёдор бил именно по незажившим ранам: чтобы вызвать отклик. Боль — это урок. Орудие. После всего, что сделал Фёдор, после того, что он собирался сделать, Николай должен был желать причинить ему страдания, убить даже, но вместо этого он его поцеловал. Это было хуже, чем если бы он содрал кожу с его спины. Николай отодвинулся по камню, создавая больше расстояния, будто не мог больше выносить их близость. Фёдор не знал, что теперь думать. Николай признался, что хочет его, ударил в ответ, и снова отступил. Он всегда был непредсказуем, но никогда не был слабым. Николай не должен был быть тем, кого развращает нечто столь ничтожное. Николай отпустил застрявшее в плечах напряжение. Фёдор наблюдал, как оно опустилось вместе со взглядом Николая. — Я не имел в виду это как оскорбление, — пробормотал Николай. Фёдор предпочёл бы, чтобы он был язвительным, а не извиняющимся. — Не ври, — Фёдор нарушил дистанцию, которую Николай бережно сохранял между ними, одним движением, подталкивая Николая на край, но этого было недостаточно. — Ты правда думаешь, — он говорил медленно, — что я не замечу, что тот мужчина, которого тебе предоставили, похож на меня? Николай раскрыл рот, чтобы возразить, но не смог. Фёдор словно пригрозил дотронуться до него, приблизиться ещё и этим подавил любую жалкую попытку развеять намёк, воплощённый в теле Фёдора, медленно тянущемся к нему. — Когда он раздвигал ноги перед тобой, ты представлял, что это я? Николай не мог пошевелиться. Его конечности словно были прикованы к одному месту. Сопротивление вытекло из него, как цвет, стекающий с побледневшего лица. Его губы шевельнулись, но ни звука не сорвалось. Он не воспротивился напору Фёдора, едва дышал, когда тот, с преднамеренным рывком и безжалостным наклоном, оказался сверху. — Опиши это мне, — Фёдор подстрекал дальше, поднимая руку к его шее. Его ногти поцарапали кожу, размазывая капли дождя по его кожи. — Такое ты ему тоже позволял? Когда Фёдор поцеловал его, в этом не было и тени прежней осторожной невинности. Это была не милость — это было нападение. Николай был беззащитен перед ним. Фёдор почувствовал проявления сопротивления ещё до того, как он увидел их. Дыхание Николая сбилось над губами Фёдора, и его руки царапали камни, пока он подавлял инстинкт отомстить, взять инициативу в свои руки или поцеловать его крепче. Николай позволил Фёдору делать всё, что тот захочет, и это лишь заставляло Фёдора двигаться ещё яростнее. Он обхватил пальцами горло Николая, овладел порывом, переполнявшим их тела, и прижал их ближе, расчетливо надавив бедрами. Давление ног, раскинувшихся на коленях Николая, и трение одежды обжигали их обоих. Николай не пытался изменить угол атаки Фёдора, хотя их зубы скользнули друг о друга. Он не двигался и не осмеливался ответить на непреклонность Фёдора. Фёдор ожидал, что Николай оттолкнёт его и превратит это в состязание в силе, но Николай позволил ему взять, взять под контроль ритм и глубину. Даже когда Фёдор усилил хватку и провёл ногтями по пульсирующему пульсу Николая, тот лишь задыхался. Он целовал без всякого умения и цели, стремясь лишь к теплу Фёдорова рта и жестокому натиску его языка. Когда Фёдор прикусил губу Николая, желая попробовать на вкус его кровь вместо предостережения, в ответ он получил вздрагивание. Николай издал звук, походивший на боль и удовольствие. Когда Фёдор пошевелил тазом, снова прижимаясь к нему, он понял, что это было сочетание того и другого. Николай смягчался с каждым поцелуем, становясь податливым и восприимчивым, но постоянный жар и давление веса Фёдора вызывали иную реакцию. Между ног Николая появилась безошибочно узнаваемая твёрдость, которую Фёдор задевал каждым резким движением. Николай шевельнулся, ответил под ним, его ноги раздвинулись ещё шире, открывая жажду тела и место, где трение ускользало под слишком плотной одеждой. Фёдор не мог даже представить ничего ужаснее, чем тела, что открыто выдавало желание, без способности скрыть его. Он был знаком с механикой соития и последствия возбуждения. Это позволило бы Николаю проникнуть в него, получить удовольствие от его тела и нарушить последний обет Фёдора ничего не желать, отвергать плотские наслаждения. Это было бы больно, возможно, больнее всего, что он испытывал прежде. Но эта боль была бы наказанием. Это было бы искуплением. С этим он мог бы обрести покаяние. Напряжение ощущалось в его жёстких мышцах и скованном позвоночнике. Фёдор пронзил себя этим осознанием и поцеловал Николая ещё яростнее, позволяя мыслям утихнуть и погаснуть. Его девственность станет платой за ошибку. Губы Николая были мягче, чем должны были быть. Воплощённое желание, толкающее Фёдора, не соответствовало медленным, невинным скольжениям его губ, заставляя Фёдора раствориться в размытом ощущении, ощущая лишь жар и трение. В следующем судорожном вздохе Николай не смог сдержать инстинкт. Его бёдра рванулись вверх, ища неизбежного для мужчины, желающего найти освобождение в покорной партнёре. Он скользнул вдоль Фёдора, издавая нечленораздельные звуки, когда его руки скользили по согнутым бёдрам Фёдора, цеплялись за бёдра и скользили по соблазнительным изгибам. Это разрушило решимость Фёдора терпеть. Напряжение прокатилось по его ногам там, где их касался Николай. Он не мог представить, как поддастся чему-то столь навязчивому и необратимому. Неужели Николай склонит его, когда их влажная одежда всё ещё липнет к холодной коже? Возможно, Фёдору будет достаточно использовать руки. Он предполагал, что так обычно и происходит между двумя мужчинами, пока Николай не дал ему понять, что есть и другой способ удовлетворить желание. Здесь нет места сомнениям… Фёдор отпустил шею Николая. Он не помнил, как другой рукой касался его лица, но его пальцы распутали мягкие пряди волос. От влаги они слегка завивались вокруг скул. Следующее прикосновение инициировал Николай, наклонившись и окунув губы в шею Фёдора. Он поцеловал его так нежно, что не оставил следа на коже, и провёл языком по тёплому пятнышку. Слабый выдох сменил жар на холодный укус, от которого Фёдор невольно сдавленно застонал. Не раздумывая, он выгнул спину, а бёдра дернулись в непреднамеренном рывке. Николай довольно промычал и поцеловал его в шею, медленно и снисходительно. Его ладонь скользнула вверх, скользнула под рваный подол, коснулась рёбер Фёдора, отследила ритм его дыхания и нашла место над сердцем. Пальцы коснулись серебряного распятия, замерли на мгновение, а затем отодвинули его, чтобы почувствовать неудержимый пульс. Фёдор стиснул зубы и потянулся к нему. Он провёл руками по животу Николая, прежде чем нащупал линию его брюк. Это было неловко и лишено чувственной утончённости, но зато эффективно. Николай напрягся. Он слегка отстранился, ошеломлённо нахмурив брови. Фёдор начал расстёгивать штаны спереди, и Николай освободился от власти той осторожности, которая держала его неподвижным и податливым. — Нет, — Николай вздохнул, сжимая рукой изуродованное запястье Федора. — Не делай вид, что ты хочешь этого. — Не делай вид, что ты не хочешь этого. Его хватка была достаточно слабой, и Фёдор легко высвободился. Он ещё сильнее прижал Николая, зафиксировав его запястье на камне. Без обеих рук это было бы сложно, но он импровизировал. Николай инстинктивно сжал губы, пытаясь издать звук, когда Фёдор не сдался. Намереваясь погубить Николая, Фёдор стал грубее, царапая пупок и опускаясь всё ниже. Он скользнул пальцами по стыду Николая, словно пытаясь что-то доказать. Паника, словно рана, открылась в теле Николая. Глаза его слегка округлились, но зрачки поглотили радужные оболочки, выдавая его желание. Впервые Николай пошевелил бёдрами, словно пытаясь уйти от сбивающей с толку тяжести и безжалостных прикосновений Фёдора. Он положил руку ему на талию. Это показалось ему предупреждением, но Фёдор проигнорировал его. — Я знаю, чего хотят мужчины, — сказал Фёдор. Слова скользнули в ухо Николая, когда Фёдор снова прижался к нему, и Николай больше не мог отрицать своего желания.. — Я хуже многих мужчин, — прошептал Николай, задыхаясь и разрываясь на части. — Ты хочешь трахнуть меня. Фёдор не позволил своему тону дрогнуть. Удовлетворение смешивалось с тем, что он осквернил свой рот той же вульгарной речью, которую Николай когда-то использовал как насмешку. Ещё приятнее было видеть, как Николай вздрагивает, и отслеживать каждый последующий эффект. — Я не стану этого делать, — сказал Николай. Но отрицать не стал. — Квас тебе мозги портит. Ты не мыслишь трезво. Фёдор нуждался в этом больше, чем этого хотел Николай. — Это не имеет значения, — сказал Федор, — мыслю ли я трезво или нет. Николай крепче сжал талию Фёдора, пытаясь подавить его намерение чем-то отвлекающим, а не наказанием. Фёдор предпочёл бы, чтобы Николай перестал сдерживаться. Они были не равны, даже с израненными ступнями Николая. Большой палец Николая скользнул ниже, когда Фёдор качнул бёдрами. Он уперся в тазовую кость Фёдора, и от этого простого прикосновения его пронзила волна страха. — Ты не хочешь этого, — отчаянно попробовал снова Николай. — Твои обеты— — Ты касался меня и прежде, — Фёдор вцепился в рубашку Николая, видя лишь белизну, пока перед глазами всё плыло. От разочарования руки его были в крови, а кулаки сжались. — Ты использовал это против меня, — сказал Фёдор. Шнурки на ключицах развязывались под каждым толчком. — Или ты забыл, что ты приковал меня цепями, прежде чем разрезать мою мантию? Что накачал меня наркотиками, прежде чем пригвоздить к кровати? Мне даже не пришлось раздвигать ноги, чтобы ты мог представить, как берёшь меня… — Н-нет, это— — И ты сейчас хочешь притвориться, что тебя волнуют мои обеты? — рубашка чуть не сползла с плеча, обнажив пестрый край шрама. — Ты хочешь отомстить Всевышнему, но я — не Он... — Нет, подожди… Николай снова остановил его, но на этот раз схватил Фёдора за запястья, не желая отпускать. Тепло его пальцев просачивалось сквозь шрамы, и Фёдор рванулся вперёд. Николай перевернул их, прижал Фёдора к негнущемуся камню и позволил Фёдору извиваться под собой. Это было более привычно. Фёдор понимал, как приятно пробовать запретное, уничтожать нетронутое. Николай думал, что контролирует ситуацию, но у Фёдора было преимущество. В том, чтобы быть желанным была его сила. Тени извивались по стенам, погружая их в картину разворачивающегося кошмара. Импульс задержался между ними, маня сблизиться, а не отстраняться. Николай подавил сопротивление Фёдора своим телом, но Фёдор и не думал, что сможет победить его. — Не наказывай себя этим, — вдруг сказал Николай. Он искал что-то в выражении лица оппонента, но Фёдор не мог понять, нашёл ли. Его бледная коса, перевитая атласной лентой, ниспадала на плечо, и Фёдор представлял, как она мягка под кончиками его пальцев, когда он позволял себе отвлечься. Фёдор старался дышать неглубоко, иначе его грудь касалась груди Николая. Они были слишком близко друг к другу, но почему-то всё было терпимее, когда решение принимал Николай. Фёдор был более готов нести ответственность, если мог обвинить Николая как ответственного. — Ты пытался защитить его, — пробормотал Николай, нарушая синхронный ритм их дыхания. — Теперь я это понимаю. Вина лежит на мне. Фёдор резко дёрнулся, когда тупой нож вошёл ему между рёбер. — Ты снова ошибаешься, — выдохнул он тихо, с хрипом. Ошибка была необратима. Его искупление неизбежно, накажет ли его Николай сейчас или в другой раз. — Я не повторю ту же ошибку, — пробормотал Фёдор, пробуя ослабить хватку Николая, хотя знал, что это бесполезно. — Прекрати это, — сказал он, — Я не позволю тебе навредить себе. Это было до нелепости сентиментально, и Фёдор едва не фыркнул. Вместо того чтобы открыто насмехаться над Николаем, он изогнул губы в надменной усмешке. — Вот чего ты хотел от меня с самого начала, не так ли? — произнёс он. — Доказать, что овладел свободой воли, отнимая её у других? Отомстить самому Богу? — с этой издёвкой Фёдор без труда придал лицу нужное выражение. — Убить меня или уложить в постель… Разве есть разница, если именно этого ты добиваешься? Вместо той реакции, которую Фёдор хотел вызвать, Николай вновь погрузился в молчание. Гневом легче управлять, его проще использовать, ибо он отсекает голову от сердца. Но Николай был далёк от ярости. Он словно утратил связь с реальностью, и Фёдор понял, что тот уходит в воспоминания. Он наблюдал, как это происходит, не зная, как остановить и не поздно ли уже. Хватка Николая ослабла, но Фёдор больше не сопротивлялся. Взгляд Николая потускнел, затуманился, будто он сражался с призраком, которого уже не существовало. — Я ошибался, — сказал Николай, едва слышно, несмотря на то, что между ними оставалось всего несколько дюймов. Он отстранился от Фёдора, словно вырываясь из пут, и между ними вновь раскрылся разлом. Повернувшись спиной, он обхватил себя руками, будто за это короткое время из него вывернули слишком многое. — Если ты ищешь спасение, то ищи его в другом месте. Я — не твоё искупление. Дождь лишил и Николая права на уединение. Сквозь тонкую мокрую рубашку Фёдор видел его спину, пересечённую шрамами разной длины и жестокости. Импульс протянуть руку был ошибочным, совершенно неуместным. Его любопытство выглядело бы как унижение. Фёдор не хотел, чтобы его видели; Николай не хотел, чтобы к нему прикасались. «Не пытайся выманить иной результат», — однажды сказал старший Лермонтов, когда Фёдор изучал яды и противоядия. Ни один из них не был способен на это. Николай путал развращение с желанием. Фёдор — слабость с раскаянием, а боль — с искуплением. Их грехи никогда не могли быть мягкими, только жестокими. Любая молитва была бы лишь шёпотом во тьме. Их проклятия отрезали их от остального мира, возможно, и от спасения, и от проклятия тоже. Они застряли в чистилище, созданном своими руками. Их пути не должны были пересечься — их корабли должны были разойтись в ночи, — и всё же они были единственными, кто мог понять друг друга. Несчастье следовало за Фёдором, как несмываемое пятно. Карма не смогла уйти от него, и Николай страдал каждую минуту, пока Фёдор оставался рядом. Фёдор думал, что его проклятие спадёт, если он спасёт достаточно жизней или уничтожит худших из дьяволов. Но дьяволов не существовало. Так же как Всемогущий создал человека по своему образу, люди создали дьяволов по своему. Завтра был третий и последний день. Николай не вернётся с ним в гавань. Это была жестокая ирония — потерять свободу в тот самый миг, когда он наконец её заслужил. Он был так близко, почти держал её в ладонях, сжимая крепко, чтобы больше никогда не потерять из виду, но завтра всё исчезнет. Николай решит, что его снова бросили, что Фёдор нарушил клятву и предпочёл бежать, а не остаться и терпеть рядом. Всюду ждало разрушение, какой бы путь он ни выбрал. Судьба расставила такие засады, чтобы испытать душу. Фёдор не мог отдать Николая. Он не мог позволить Фукучи действовать безнаказанно. Этому не будет конца. Не существовало мира, где оба могли бы жить. Было бы легче, если бы Николай его ненавидел. Было бы проще, если бы позволил Фёдору наказать себя за то, что тот собирался сделать. Гораздо менее мучительно провести последнюю ночь вместе, чем потом быть преследуемым призраком того, что могло бы быть, если бы у них было больше времени, если бы они были другими людьми, если бы встретились мальчишками, а не беглецами. Это была глупая мечта — для неё не осталось места в мире. Но она была его. И делиться ею он не собирался ни с кем.