Легенда о Лорелее

      Ботанический зал, некогда гордость местной школы садоводства, хранил в своих стенах память о былом предназначении. Высокие сводчатые потолки были прорезаны закопчёнными стеклянными фонарями, сквозь которые теперь лился тусклый свет люстр, смешиваясь с дрожащим золотом сотен свечей. Стены, окрашенные в выцветший зелёный цвет, кое-где ещё хранили следы фресок с ботаническими зарисовками — поблёкшие венки из плюща и неузнаваемые ныне цветы. Вдоль одной из стен тянулись пустые теперь каменные грядки, где когда-то росли саженцы, а теперь на них сидели запыхавшиеся гости, отхлёбывая сидр и обмахиваясь платками.       Именно в углу, у самой большой из этих грядок, миссис Арабелла Забини избрала себе наблюдательный пост. Она восседала на принесённом для неё вольтеровском кресле, поставленном прямо на каменный выступ, с таким видом, будто это балкон королевской ложи. Её малиновое бархатное платье было самым ярким пятном в этом выцветшем интерьере. — Ну не прелесть ли это, мисс Грейнджер? — восклицала она, энергично работая веером, который вздымал облачко пудры с её парика. — Превратить этот старый гербарий в храм Терпсихоры! Право, это гениально! Дух прошлого здесь просто витает, но его перебивает запах пирогов и пота — куда более жизненный аромат, не находите?       Гермиона, стоявшая рядом с бокалом сидра для своей названной покровительницы, с улыбкой наблюдала за зрелищем. Пространство зала, разделённое аркой на две неравные части, действительно жило своей бурной жизнью. В дальней, большей части, под закопчённым стеклянным куполом, кипел настоящий водоворот: пары кружились на потёртом паркетном полу, а звуки скрипки и аккордеона отражались от голых каменных стен, усиливаясь до оглушительного, но весёлого гама. — Мне кажется, мадам, дух прошлого только рад такому оживлению, — вежливо ответила Гермиона, протягивая бокал. — Рад? Я уверена, он в полном восхищении! — Цепкий взгляд миссис Забини скользнул по толпе. — Смотрите, как эти каменные стены, помнившие лишь шёпот учеников, теперь дрожат от топота каблуков! Прекрасно! А этот шифон, которым завесили пролом от старого пожара… гениальная импровизация! Придаёт лёгкости этой грубой кладке.       Она говорила, и её комментарии расставляли в зале новые акценты, делая его ещё более осязаемым. Гермиона смотрела на гирлянды из полевых цветов, свисавшие с бывших опор для вьющихся растений, на столы с яствами, поставленные прямо на бывшие рабочие столы садовников, и чувствовала, как под руководством болтливой вдовы старый зал действительно преображался, обретая новую, шумную и гораздо более счастливую историю. Её собственное скромное мероприятие под её восторженным взглядом начинало казаться настоящим подвигом. — Но хватит о стенах, о них и так достаточно сказано! — миссис Забини отхлебнула сидра и устремила свой проницательный взгляд вглубь зала, туда, где толпа была погуще. — А вот куда интереснее наблюдать за живыми экспонатами нашей выставки. Смотрите-ка, мисс Грейнджер, тот молодой человек у дальней стены, возле того самого фрескового подсолнуха, что почти осыпался… Не кажется ли вам, что он составляет конкуренцию настенной живописи по части неподвижности?       Гермиона последовала за направлением её веера и почувствовала, как кровь бросилась ей в щёки. Указанная миссис Забини «дальняя стена» была той самой, где когда-то висели ботанические таблицы, а теперь толпились молодые люди, не решавшиеся пуститься в пляс. И среди них, действительно, стоял Тристан Локсли. Он прислонился к поблёкшей росписи, скрестив руки на груди, и его взгляд, тёмный и пристальный, был устремлён прямо на неё. — Кажется, это мистер Локсли, — проговорила Гермиона. — Локсли? Локсли… — миссис Забини на мгновение задумалась, прикладывая веер к подбородку. — А, из тех ноттингемширских Локсли? У них неплохие овцеводческие угодья, если не ошибаюсь. Но дело, моя дорогая, не в овцах, а в том, как он на вас смотрит. Это взгляд, полный немого вопроса и решимости, смешанных в равных пропорциях. Очень обещающий, как говорят в высших кругах. Он явно собирается с духом, чтобы подойти. И, судя по тому, как он сжимает и разжимает кулаки, процесс этот требует от него изрядных усилий.       Гермиона невольно опустила глаза, чувствуя себя одновременно и польщённой, и смущённой до крайности. Миссис Забини наблюдала за ней с нескрываемым удовольствием. — Ну, полагаю, в мои обязанности как вашего купидона входит создание благоприятных условий для социального взаимодействия, — с лёгким кокетством в голосе объявила она. — Я требую свежего сидра! Немедленно! Это предоставит вам прекрасный предлог ненадолго удалиться, а ему — поймать вас по пути к бочонку. И ради всего святого, дитя моё, не споткнитесь о собственную судорожную грацию! Просто улыбнитесь.       Не дав Гермионе и слова вымолвить в ответ, миссис Забини сделала такой энергичный взмах веером, что это было равносильно приказу. Гермиона, с пылающим лицом и смешанным чувством паники и предвкушения, покорно направилась к столу с напитками. Как и предсказывала женщина, Тристан оказался рядом в одно мгновение, с лёгким поклоном принимая из её рук тяжёлый кувшин. — Позвольте, я помогу, мисс Грейнджер. — Зовите меня Гермиона, — улыбнулась она, пока он разливал сидр. Молодой человек был одет в простую, но добротную рубаху цвета слоновой кости с аккуратным воротником и тёмно-синий жилет, который удивительно подчёркивал цвет его глаз. Чёрные волосы были тщательно уложены набок, что придавало его лицу лёгкую аристократическую утончённость. — Как вам наш скромный праздник? — Он восхитителен, — он поднял на неё взгляд, и в его глазах играли искорки. — Я слышал, это была ваша идея. Не знал, что вы любите подобные суматохи. — Вы меня плохо знаете, — ей пришлось говорить громче, перекрывая музыку. — В Котсуолде балы — дело обычное. Моя мама в женском совете, так что я с детства при деле. Мне нравится быть полезной. — И всё держать под контролем, верно? — он улыбнулся. — Да, верно, — она смутилась. — Но танцевать вы при этом не любите? — продолжил он, протягивая ей бокал. — Признаюсь, я больше люблю… спокойные танцы, — произнесла Гермиона.       Тристан приподнял свой кубок в молчаливом согласии. Они отпили почти одновременно. Напиток, терпкий и пряный, обжег язык и губы Гермионы, заставив её едва сдержать гримасу. Неловкое молчание повисло между ними, пока они наблюдали за мельканием пар в центре зала. Среди танцующих Гермиона заметила Джинни. Та плясала, схватив за руки юношу в круглых очках, с лицом, раскрасневшимся до корней рыжих волос. Две часа ушедшие на сложную прическу, пошли прахом — пряди выбились и прилипли ко лбу. Запрокинув голову, Джинни звонко смеялась, а её кавалер смотрел на неё с таким обожанием, что Гермионе стало понятно: это и есть то самое чувство, о котором подруга твердила с таким жаром. — Мистер Локсли… — Тристан, — мягко поправил он. — Тристан, скажите, а вы сами любите танцевать? — О, да! И мне кажется, у меня неплохо получается, — он грациозно изобразил па, и они оба рассмеялись. — Просто дама, с которой я мечтаю кружиться, предпочитает более размеренные шаги.       Его глаза весело сверкнули над краем кружки, и Гермиона почувствовала, как по её лицу расплывается широкая, почти дурашливая улыбка. «Либо он действительно мне нравится, либо я уже изрядно выпила», — мелькнула у неё в голове.       Они простояли у стола с напитками ещё добрый час. Тристан рассказывал о ферме, что кормит его с отцом и приносит стабильный доход; о матери, умершей, когда он был мал, и о своем одиночестве — ни братьев, ни сестёр.       Но когда речь зашла об образовании и он, без тени смущения, признался, что окончил лишь несколько классов деревенской школы, а всему остальному учился у отца и жизни, Гермиона невольно сникла. Она уважала труд земледельцев, но всей душой тянулась к знаниям, к остроте ума. Тристан оказался знатоком овец и севооборотов, но в устройстве мироздания или в большой политике не смыслил ничего. Вспомнив собрание, где они встретились, он лишь рассмеялся: «Я туда заглянул на минутку, чтобы похвастаться нашими новыми сырами!». И в этот миг вся его привлекательность развеялась, как дым. И симпатичное, загорелое лицо вдруг показалось ей простоватым, а речь, стоило прислушаться, — грубоватой, усыпанной странными словечками. — … а этот проказник забрался еще выше! Отец просто с ума сходил, котенок-то был его любимчиком. Что делать? Я взял стремянку, у которой верхние ступени отломаны, прислонил к стволу…       Гермиона уже почти не слушала, рассеянно бродя взглядом по залу. Внутри неё поднималась горькая волна разочарования. «Неужели я никогда не найду того, от кого у меня будут поджиматься пальцы, как описывала Джинни?» — с тоской подумала она.       Её взгляд скользнул по стайкам девушек у стены, по оживленным группам дам постарше — среди них была и миссис Уизли, уже изрядно весёлая, — и наконец остановился на большом зеркале в позолоченной раме. Оно было слегка запыленным, отчего отражение казалось призрачным, сновидным. В нём угадывалась она сама: её каштановые кудри, уложенные высоко и украшенные фиолетовой лентой, всё ещё держались безупречно. Платье Джинни, которое они вдвоем перешили, глубокого изумрудного цвета, с рукавами на тон светлее и полупрозрачной вставкой у груди, сидело на ней изящно. Сегодня она не старалась быть незаметной и, глядя на свое отражение, с удивлением ловила себя на мысли, что выглядит… хорошо. Очень хорошо.       Она улыбнулась своему двойнику в зеркале — и вдруг замерла. За её спиной, у кресла, в котором, размахивая веером, восседала миссис Забини, высилась знакомая, подчеркнуто прямая фигура в идеально сидящем чёрном камзоле. Лорд Малфой. Он стоял недвижимо, его бледное лицо было бесстрастной маской, и его холодные глаза, отражавшиеся в стекле, были прикованы к ней.       Гермиона не могла пошевелиться, не могла отвести глаз, чувствуя, как под этим ледяным вниманием по её спине бегут мурашки. Взгляд длился вечность, длился одно мгновение. Потом уголок его губ дрогнул в едва уловимой насмешке, почти неуловимом вопросе. Ну что, мисс Компаньонка? — словно спрашивал этот взгляд. Как вам нравится ваша компания?       И тут же, словно пелена спала с её глаз, Гермиона с болезненной ясностью осознала всю нелепость своего положения: она стоит здесь, с кубком дешёвого сидра в руке, слушая бесконечную историю о котёнке, в то время как он, лорд Малфой, наблюдает за ней с высоты своего положения, словно за диковинным насекомым. Стыд и гнев, острый и обжигающий, волной накатили на неё. Она заставила себя повернуть голову, разорвав гипнотическую связь зеркала, и снова обратилась к Тристану, нарочито ярко улыбнувшись. — Простите, вы говорили о стремянке? — её голос прозвучал неестественно громко и звонко. — Надеюсь, беднягу удалось спасти?       Тристан, обрадованный возвращением её внимания, с новым жаром продолжил рассказ. Но Гермиона уже не слышала. Каждым нервом она чувствовала тот взгляд у себя за спиной. Он жёг её, как прикосновение раскаленного металла. Она смеялась через силу, кивала, и все её существо было напряжено ожиданием. Но ничего не произошло.       Когда она снова, не выдержав, украдкой бросила взгляд на зеркало, мужчина уже отвернулся. Но теперь, наконец заметив её, сама Арабелла энергично замахала своим веером, призывая её к себе. На мгновение Гермиона почувствовала себя в ловушке. Бежать от Тристана к миссис Забини значило оказаться еще ближе к нему. Но отказаться было невозможно. Этот жест был спасением и приговором одновременно. — Прошу прощения, — сказала она. — Миссис Забини, кажется, требует моего присутствия. Я должна подойти.       Она сделала неглубокий реверанс и, собрав всю свою волю, повернулась спиной к Тристану. — Дитя моё, — миссис Забини обхватила её руку своими мягкими, но цепкими пальцами, сжимая её с притворной нежностью. — Когда я велела тебе пообщаться, я не думала, что этот юнец столь надолго украдет твоё внимание. Только посмотри на неё, Драко, — она обратилась к лорду Малфою, — совсем как испуганный мышонок. Ох, простите старую болтушку! Гермиона, я хотела представить тебе моего дражайшего лорда Малфоя. Я помню этого мальчишку вот таким, — она показала рукой где-то на уровне колена, — а теперь он весь такой важный павлин. Драко, дорогой, это та самая девочка, о которой я тебе говорила, Гермиона Грейндар… — Грейнджер, — немедленно поправил Малфой.       Кажется, миссис Забини именно этого и ждала. В глубине её темных, не знающих возраста глаз блеснул торжествующий огонёк. — Так вы знакомы? — Наши пути пересекались, — парировал Драко, его взгляд скользнул по лицу Гермионы, не задерживаясь. — Однако мы не были представлены друг другу должным образом. — Замечательно! — Арабелла хлопнула в ладоши. — Просто замечательно! Драко, именно Гермиона сотворила весь этот чудесный бал. Она так растрогала бедную одинокую вдову, что я тут же согласилась его спонсировать. Иметь с ней дело — одно удовольствие. — Вы слишком добры, миссис Забини. Всё решила ваша щедрость, я лишь помогала. — Ещё и скромница.       Арабелла шлёпнула её по руке костяным веером, и её громкий, вызывающий хохот прокатился по залу, заставив замолчать ближайшие группы. Гермиона поймала на себе волну быстрых, испуганных взглядов. Дамы отворачивались, джентльмены делали вид, что увлечены беседой, создавая вокруг кресла миссис Забини невидимый, но ощутимый барьер. Её, богатейшую наследницу знатного рода, здесь боялись.       Мистер Уизли, её добровольный летописец местных сплетен, рассказывал, что репутацию «чёрной вдовы» она создала себе сама, трижды выходя замуж за богатых стариков, загадочно умиравших вскоре после свадьбы. Шептались, что она ведьма, что заключала сделку с самим дьяволом. И сейчас, под прицелом этого цепкого, всевидящего взгляда, Гермиона ощущала исходящую от Арабеллы странную, почти гипнотическую силу — смесь незаурядного ума, цинизма и абсолютной власти. Но, в отличие от прочих, Гермиона заметила и другое: при всей своей скандальности, миссис Забини не была высокомерна. Её манера общения была вызывающе прямой, она относилась к людям — будь то лорд или служанка — строго так, как они того заслуживали, наплевав на условности и положение. — … а посему, Драко, ты просто обязан меня ублажить! — восклицание миссис Забини вернуло её к действительности. Хозяйка зала смотрела на лорда Малфоя с притворной мольбой, но в её глазах горел стальной приказ. — Я до смерти хочу увидеть вас двоих в танце. Столь поразительный контраст — моя слабость. Ну же, умоляю!       Музыка замерла, и в звенящей тишине Гермиона, сраженная прямотой миссис Забини, инстинктивно отступила на шаг. Её тело взбунтовалось раньше сознания, пытаясь найти спасение от сжигающего стыда. Она ждала насмешки, ледяного отказа — чего угодно, что позволило бы укрыться за стеной гордости. Но вместо этого перед ней возникла его рука в безупречно белой перчатке.       Первый вздох скрипок прорезал напряжение, и пары ринулись в вихрь вальса. Перестав бороться с судьбой, Гермиона вложила свои пальцы в его ожидающую ладонь. В тот же миг зал, свет, шепчущиеся лица — всё обратилось в размытую акварель. Реальностью стал лишь ритм, отбиваемый их сердцами, и его рука на её талии в первой же фигуре.       Мимолетное прикосновение сквозь тонкую ткань и лайку перчатки отозвалось внутри неё глухим ударом, от которого кровь бросилась к вискам. Он вел её с такой уверенной грацией, что её собственное тело, всегда стремящееся к контролю, сдалось с потрясающей, стыдливой готовностью. Она не танцевала — она парила, повинуясь едва заметному нажиму его ладони, считывая малейшее движение его плеча.       Они сходились лицом к лицу, и в эти мгновения дыхание Гермионы замирало. Он смотрел на неё так, будто стирал все условности, видя самую суть — испуг, гордыню, вспыхнувшее любопытство. И в глубине его холодных глаз она с изумлением читала ответное узнавание.       В самом стремительном па, когда он обвил её талию для вращения, его рука задержалась на мгновение дольше дозволенного. Пальцы впились в корсет с внезапной, животной силой, притягивая её так близко, что сквозь слои ткани она ощутила жесткую мускулатуру его бедра и бешеный ритм сердца. Мир сузился до вспышки его серебряных глаз в дюйме от её лица, до его дыхания, смешавшегося с её собственным. Исчезли насмешка и учтивость — осталось лишь обжигающее, чистое внимание.       Когда музыка взлетела к финальному аккорду, они замерли в поклоне. Его рука всё ещё сжимала её, и он не спешил разжимать пальцы. Тишина после музыки гудела от невысказанных слов. Наконец, медленно, будто против воли, он отпустил её ладонь. Кожа под перчаткой пылала, как от ожога. Она открыла рот, чтобы произнести заученную благодарность, но он лишь резко, почти растерянно кивнул и растворился в толпе, оставив её наедине с гулом в ушах и трепетом, бегущим по коже.       На ватных ногах, всё ещё пребывая в прострации, Гермиона с трудом добралась до стола с напитками и залпом осушила бокал прохладного сидра, пытаясь смочить пересохшее горло. Её теснили другие танцоры, смех и говор сливались в сплошной гул, но она не замечала ничего, пытаясь разобраться в хаосе собственных чувств. — Мими? — настойчивый голос прозвучал прямо у её уха. Гермиона вздрогнула. Рядом стояла Джинни, сияющая, с двумя бокалами в руках. — Папа́ настаивает, что уже поздно и нам пора. Умоляю, скажи ему, что ты останешься со мной! Ну пожалуйста!       Больше всего на свете Гермионе хотелось сейчас отвести подругу в сторону и расспросить обо всех этих незнакомых, тревожных ощущениях. Было до смешного странно — чувствовать себя абсолютно беспомощной в вопросах, касавшихся сердца. — Мими? Ты меня слышишь? — Я… я не уверена, что хочу остаться, Джинни, — честно выдохнула Гермиона, её мысли были далеко. — Мими, пожалуйста! — Джинни захныкала, делая умоляющие глаза. — Я клянусь, буду самой примерной ученицей всю оставшуюся неделю. Умоляю тебя!       Не в силах противостоять её напору, Гермиона сдалась и кивнула. В ответ она получила восторженный визг и крепкие объятия, после чего снова осталась одна в круговороте чуждого ей веселья. Взгляд её машинально устремился к креслу миссис Забини — и обнаружил, что та, склонив голову на грудь, мирно дремлет, окончательно сраженная алкоголем. Испытывая к эксцентричной женщине внезапную волну нежности, Гермиона мягко подозвала одного из слуг и попросила позаботиться о госпоже. Сама же она, жаждущая тишины и одиночества, быстро выскользнула через боковую дверь в сад.       Холодный ночной ветер больно опалил её разгоряченные щеки, и она жадно вдохнула полной грудью, чувствуя, как туман в голове начинает рассеиваться. Сумерки сгущались, окрашивая небо в глубокие лиловые тона. Гости потихоньку расходились; слышался смех, приглушенный расстоянием, цоканье копыт по мостовой. Обняв себя за плечи, Гермиона сделала несколько шагов по промерзшей гравийной дорожке, вглядываясь в уходящую вдаль дорогу.       И тут её внимание привлекло движение у края верескового поля. В сумерках с трудом можно было разглядеть четверых мужчин. Трое окружили одного. Двое держали его под руки, а третий, мощный, коренастый, с размаху бил его в живот. Жертва, извиваясь, пыталась вырваться, и в этот момент порыв ветра отбросил с его лица прядь светлых волос. Сердце Гермионы остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой, отдаваясь болью в висках. Она сделала ещё шаг вперёд, всматриваясь, не веря своим глазам, отказываясь верить. Но сомнений не оставалось. В чужих жестоких руках был Драко Малфой.

***

      Воздух за пределами бального зала был ледяным и острым, как лезвие ножа. Драко сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких душную смесь парфюмов, пота и притворства. Но даже здесь, в пронизывающей апрельской свежести, он чувствовал её — едва уловимый шлейф жасмина и чего-то ещё, чего-то сугубо принадлежавшее ей, что прилип к нему во время того проклятого танца.       Он резко дёрнул плечом, будто стряхивая с камзола невидимую пыль. Что это было? Глупость. Слабость. Очередная причуда старой Забини, на которую он пошёл, как мальчишка. Но это не было правдой, и он знал это с мучительной ясностью. Он видел, как она отступила, увидев его руку, — тот крошечный, инстинктивный жест страха. И вместо привычного удовлетворения от чужой неуверенности его пронзило что-то острое и неприятное.       А потом её тело, сначала напряженное, сдалось с такой потрясающей готовностью, что у него перехватило дыхание. Он вёл, а она следовала с интуитивной точностью, их движения сливались в единое целое. И тот миг, когда он притянул её ближе… сквозь перчатки и слои ткани он ощутил хрупкость её стана и скрытую в ней стальную волю. Это сочетание свело его с ума. Он с силой провел рукой по лицу. Глупость. Она — прислужница Уизли. Он — обрученная партия. Астория… мысль о невесте, томящейся в Лондоне, вызвала лишь горькую усмешку. Железная дорога. Сделка. Всё это было настоящим, важным. А он стоял здесь, у конюшни, разгоряченный танцем с девушкой, которую едва знал, и у которой за плечами ничего не было и не могло быть. Простушка.       Драко двинулся прочь от шумного света поместья, жестом, полным раздражения, отпуская кучера. Ему нужно было одиночество, нужна была стена из тишины между ним и навязчивым эхом вальса, что пульсировало в его крови. Мысль о городском борделе мелькнула как спасительная гавань — знакомый, лишенный иллюзий ритуал, способ стереть с кожи призрачные пальцы, впившиеся в него во время танца.       Предвкушение грубого физического облегчения на миг остудило пыл, и он горько вздохнул. Но затем взгляд его упал на белую перчатку, и он содрогнулся: ему померещилось, что он срывает её с тонких, но удивительно нежных пальцев Гермионы Грейнджер. Черт возьми, мысленный укор был резким и ядовитым. Он лишался рассудка от банального воздержания. Эта девчонка, эта девочка с глазами полными ума и вызова, была моложе его на целых шесть лет. Пропасть. — Эй, лорд Малфой!       Голос, грубый и чуждый, вырвал его из мучительных размышлений. Из сгущавшейся тьмы, откуда доносился лишь шелест вереска, возникла мощная фигура. Мужчина в грязной холщовой рубахе, не скрывавшей буграми выступающие мускулы. Лицо было ему смутно знакомо. Опасность исходила от него почти осязаемо. — Виноват, что беспокою, милорд, — голос звучал притворно-почтительно, и эта фальшь резала слух. — Беда приключилась. Вон там, у поля, мужики сцепились. Не разнять. Боюсь, до смертного греха дойдет.       Драко медленно, с холодным скепсисом, поднял взгляд в указанном направлении. Две фигуры, сюрреалистично подпрыгивающие в сумерках, размахивали кулаками в немой, неуклюжей пантомиме.       Всё это выглядело как дешевый спектакль. Его первым побуждением было брезгливо отвернуться. Но затем в нём зашевелилось что-то древнее, аристократическое — обязанность поддерживать порядок на своей земле, пусть даже силой. Маска лорда, привычная и тяжелая, вновь приросла к лицу. — Веди, — отрезал он коротко, с раздражением в голосе, делая шаг вперед.       Они шли несколько секунд, и с каждым шагом чувство ловушки сжималось вокруг Драко туже. Воздух звенел от невысказанной угрозы. «Дерущиеся» оказались такими же коренастыми и грубыми, как их «миротворец». — Немедленно разойдись, пока я не велел страже… — властно бросил Драко.       Этого мгновения хватило. Удар пришёл сбоку, стремительный и подлый. Мир взорвался ослепительной белизной. Чудовищная сила, обрушившаяся на его челюсть, сотрясла кости, отозвавшись огненной молнией в висках. Он почувствовал во рту тёплый, медный привкус крови и отвратительный хруст, от которого застыла душа. Ноги подкосились, и он рухнул на колени на мёрзлую землю, гравий впился в кожу сквозь тонкую ткань брюк.       Сознание заволокло чёрным туманом. Чьи-то грубые руки, пахнущие потом и табаком, схватили его под мышки, протащили по земле и с силой встряхнули, заставив встать на ослабевшие ноги. Драко, с трудом фокусируя взгляд, исподлобья взглянул вперед. Тот самый «великан», что заманил его в ловушку, теперь стоял перед ним, медленно закатывая рукава. Его лицо искажала расчетливая жестокость. — Вот ведь ирония, — с хриплым выдохом, сквозь кровь на губах, выговорил Малфой. — Вы так отчаянно хотите, чтобы с вами считались… но при этом делаете всё, чтобы к вам относились как к скоту. — Заткнись, — прорычал мужчина. Его глаза сузились. — Всё, что будет дальше, ты давно заслужил.       Мускулы на плече «великана» вздулись, корпус развернулся с ужасающей, отлаженной силой. И прежде чем кто-либо успел среагировать, его кулак, сжатый в каменную громадину, обрушился Драко в солнечное сплетение. Воздух с хриплым, животным всхлипом вырвался из его легких, не оставив взамен ни глотка. Тело, уже ослабленное первым ударом, согнулось пополам в немом крике, но грубые руки, державшие его под мышки, не дали упасть, с жестокой театральностью выставив его на новый удар. Внутри всё обратилось в огонь и вакуум. Сознание помутилось, поплыли тёмные пятна. Он не чувствовал боли — лишь всепоглощающую, первобытную панику утопающего, который не может вдохнуть. Не дав ему даже передохну́ть, следом прилетел второй и третий. — Стойте! Прекратите немедленно! — чей-то голос, высокий и пронзительный, пробился сквозь туман боли, окутавший сознание Драко.       Удары прекратились, и он, обессиленный, повис на руках своих мучителей. Каждый вздох отдавался огненной болью в ребрах. — Ступай своей дорогой, девчонка! — прорычал тот, кто бил его. — Не твое собачье дело, что тут происходит. — Что ж, полагаю, это дело стало моим, — прозвучал дерзкий ответ.       Драко с трудом приоткрыл глаза. Мир плыл, очертания двоились. Гермиона, стоявшая в нескольких шагах, на мгновение показалась ему призраком Астории — таким же стройным и хрупким силуэтом на фоне гаснущего неба. Но нет, это была она. «Великан» шагнул к ней, его огромная тень накрыла её, но она не отступила ни на пядь. Он грубо ткнул её пальцем в плечо, выкрикивая что-то неразборчивое. Ярость, острая и слепая, клокотала в Драко. Он попытался рвануться, но железная хватка державших его рук только усилилась. — Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я… — А что, собственно, здесь происходит? — новый голос разрезал ночную тишину.       Из темноты, со стороны дороги, вышел мужчина в форменном мундире. Он держал фуражку в руке, и его суровый взгляд скользнул по группе, мгновенно оценив обстановку. Хватка ослабла, и Драко, лишенный поддержки, грузно рухнул на землю, сдавленно застонав от новой волны боли. — Он… он приставал к этой барышне, ваша честь! — запинаясь, солгал один из них, указывая на Гермиону. — Это наглая ложь. — Мне хватило и того, что я увидел, — холодно отрезал мужчина. — У вас есть пять секунд, чтобы исчезнуть. Пока я не передумал.       Дважды повторять не пришлось. Пнув Драко сапогом в бок — прощальный, трусливый укол, — троица бросилась наутек, растворившись в ночи. Драко попытался приподняться на локте, но тело пронзила очередная волна боли. И тогда он почувствовал легкое, тревожное прикосновение. Её пальцы, холодные и нежные, коснулись его окровавленного виска, отбрасывая слипшиеся пряди волос. — Благодарю вас, мистер… — начала Гермиона, обращаясь к их спасителю. — Уизли. Меня зовут Чарли Уизли, — представился он, снимая перчатку и наклоняясь, чтобы помочь Драко подняться.