Легенда о Лорелее

      Остатки ночи и раннее утро Драко провёл запершись в кабинете за массивным дубовым столом. Бессонница и мысли о Гермионе выжгли в нём всё, кроме холодной, почти механической решимости. Единственным спасением был порядок — сухие колонки цифр, безличные формулировки деловых писем, чёткие распоряжения.       Приказав слугам запереть ворота, двери и окна на все засовы, он отсёк внешний мир и погрузился в бумаги. Необходимо было подписать бухгалтерские отчёты, утвердить квартальные расходы, написать несколько срочных писем в Лондон и Лидс. Он водил пером с такой сосредоточенной интенсивностью, будто каждым росчерком пытался вычеркнуть из памяти её лицо. Но цифры расплывались перед глазами, а в строчках официальных документов ему виделись её глаза. Он с силой ткнул пером в чернильницу, оставляя кляксу на идеально расчерченной странице. Работа, всегда бывшая его убежищем, теперь стала зеркалом, отражающим его собственное смятение.       «Вы готовы закрыть глаза на условности и жениться на мне, милорд?». Её вопрос, прозвучавший тогда в полумраке галереи, прожёг его насквозь. И сейчас, спустя часы, он всё ещё горел в нём, как незаживающая рана. Всю ночь он носил его в себе, как занозу, и теперь, в холодном свете утра, он ощущал его с новой, мучительной остротой.       Драко отложил перо и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В памяти всплыло её лицо, освещённое огнями бала, когда они, опьянённые внезапной свободой, бродили среди толпы, подшучивая над условностями и играя в свою замысловатую игру. Он тогда был нарочито несерьёзен, раздавая язвительные комментарии о претендентках на его руку. Конечно, он дурачился, позволяя ей делать выбор за него. Это была дерзкая шутка, вызов всему их миру, и он наслаждался каждым мгновением, видя, как вспыхивают её глаза в ответ на его провокации.       Гермиона. Гер-ми-о-на. Он медленно прошептал это имя, растягивая слоги, как будто пробуя на вкус незнакомое вино. Сначала оно обжигало горечью, как полынь, застрявшая у корня языка — напоминание о её дерзости, её происхождении. Но стоило ему дойти до последнего слога, как вкус менялся. Горечь таяла, уступая место странной, пьянящей сладости, что разливалась по кончику языка тёплым мёдом. В этом звуке таилось эхо её смеха, отблеск пурпурного бархата на её плечах, огонь в её глазах, когда она парировала его уколы.       Драко сжал виски пальцами, пытаясь выдавить этот двойной привкус из сознания. Но оно было повсюду — это имя. Оно звенело в тиканье часов на камине, шелестело страницами книг, было вплетено в сам воздух, который он вдыхал. И он понимал, что отравлен ею до самого нутра.       Готов ли он поступиться правилами, желаниями семьи и жениться на простушке?       Правила. Ими был вымощен каждый дюйм его жизни. Они диктовали, с кем говорить, как одеваться, на ком жениться. Они были клеткой, но клеткой позолоченной, гарантирующей ему место в этом мире. Отказаться от них — значило не просто совершить скандальный поступок. Это значило добровольно стать изгоем, отвернуться от всего, что составляло фундамент его существования.       Желания семьи. Тень его отца всегда витала где-то рядом, безмолвная, но властная. Брак с Асторией Гринграсс был частью давно составленного плана — союз двух древних родов, укрепление состояния и влияния. Мысль о том, чтобы привести в этот дом Гермиону Грейнджер, компаньонку без состояния и родословной, была бы воспринята не просто как мятеж, а как кощунство. Это был бы удар по наследию, которое ему было доверено хранить. Нарцисса и вовсе сошла бы с ума, стоило бы Гермионе только появиться на пороге Уайтхауса.       И всё же. Он знал множество семей, объединённых подобными условностями, без любви, без привязанности. Браков-сделок, где супруги вежливо ненавидели друг друга за утренним кофе и спали в разных крылах особняка. Его собственные родители были живым примером такого холодного, расчётливого союза. Он вырос в этой ледяной атмосфере, дыша ею, как отравленным воздухом. Это была знакомая, серая пустота. Безопасная. Предсказуемая. Она же и стала причиной отцовского безумия.       Эта мысль пронзила его как лезвие. Люциус, запертый в браке без любви, с годами превращался в подобие гниющего портрета на стене — внешне безупречный, внутри изъеденный тоской и ревностью. Его безумие было не внезапным помрачением, а медленным саморазрушением в золотой клетке условностей. Хотел ли Драко того же для себя? Жениться на родовитой красавице с безупречной родословной, чтобы потом томиться вечной тоской по женщине, которую отверг? Стать ещё одним призраком в галерее предков, чья жизнь прошла в бесчувственном исполнении долга? — Милорд? — внезапно послышался за дверью настойчивый голос миссис Потеску, вырвавший его из водоворота мрачных мыслей.       Драко медленно поднял голову. Секунду ему потребовалось, чтобы снова ощутить жёсткость кресла под собой, холодный воздух кабинета. — Войдите.       Дверь бесшумно отворилась. Экономка стояла на пороге, её поза была, как всегда, безупречно выдержанной, но в глазах читалось непривычное беспокойство. — Прошу прощения, сэр. Но вы приказали доложить о любом движении. Люди собрались у главных ворот в конце подъездной аллеи. Пока что они просто стоят. Но… атмосфера весьма грозная. — Благодарю, миссис Потеску, я выйду к ним.       Драко уже поднялся, когда экономка, сделав едва заметную паузу, продолжила: — Это ещё не всё, сэр. Со стороны западной калитки, что ведёт через старую дубовую рощу, ждёт девушка. Мисс Гермиона Грейнджер. Попросить её уйти?       Он резко вскинул голову. — Мисс Грейнджер? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Она сказала… сказала, что ей нужно? — Нет, сэр. Она лишь попросила встречи с вами. Весьма настойчиво.       Драко нахмурился, растерянный её внезапным появлением. И в то же время его сердце, вопреки всему, совершило ликующий, предательский прыжок. Словно сама судьба, насмехаясь над его терзаниями, материализовала его самые сокровенные мечтания прямо у порога его дома. Мысль отослать её, показалась не просто жестокой — она была немыслимой. Невыносимой. — Проведите мисс Грейнджер в зелёную гостиную.       Миссис Потеску вежливо кивнула и бесшумно удалилась. Едва дверь за ней закрылась, Драко стремительно вылетел из кабинета. Вместо парадной лестницы он рванул к узкой, потайной, что вела через коридоры прислуги. Его внезапное появление заставило их разволноваться, но он только махнул на них рукой. Ворвавшись в свои покои, он с силой дёрнул шнурок колокольчика, но, не дожидаясь слуги, начал сам стягивать с себя помятую блузу и кюлоты, в которых просидел с бала. Он с отвращением швырнул одежду в угол.       Умывальник стоял в углу, и в нём, как он и надеялся, была вода. Холодная, почти ледяная — он готов был расцеловать руки прозорливой миссис Потеску. Он с наслаждением окунул лицо в воду, смывая с себя усталость и тяжёлые мысли. Капли стекали по шее на грудь, но он уже не чувствовал утомления — только лихорадочную, острую ясность.       Он быстро вытерся и, не прибегая к помощи камердинера, стал одеваться. Его пальцы, обычно такие ловкие, слегка дрожали, застёгивая пуговицы на свежей белой рубашке. Он выбрал тёмно-серый сюртук строгого покроя, без лишних деталей. Это была золотая середина между его положением и тем, кем он хотел предстать перед ней в этот момент. Перед тем как выйти, он на секунду застыл, глядя на своё отражение в зеркале. Измученное, бледное лицо. Он поправил прядь ещё влажных волос и глубоко вздохнул. Теперь он был готов.

***

      Когда он вошёл в гостиную, он намеренно выбрал ту, в которой не висел навязчивый образ Астории, а комнату, по его мнению, которая могла бы понравиться Гермионе — светлую, с зелёными бархатными диванчиками, фортепьяно в углу и небольшими стеллажами, уставленными книгами — девушка, стоявшая у высокого окна и смотревшая в сторону главных ворот, резко обернулась на звук его шагов. И они оба замерли.       На мгновение мир сузился до её лица. Драко с жадностью, которую сам бы счёл неприличной, впивался в детали, словно в последний раз. Тени под глазами, говорившие о бессонной ночи. Своевольные каштановые завитки, вырвавшиеся из строгой косы и окаймлявшие её лицо нимбом непокорности. Этот хаос в её причёске вызвал в его груди непроизвольный, болезненный прилив нежности. На её щеках пылал тот самый румянец, что появляется от быстрой ходьбы на сыром воздухе Йоркшира — или от гнева, что всё ещё тлел между ними. Но когда его взгляд, наконец, встретил её взгляд, вся мягкость была сметена. В её глазах он не увидел ни капитуляции, ни девичьего смущения. Лишь вызов, стальную решимость и тот самый безмолвный укор, что висел в воздухе с момента их разрыва на балу у Забини. Рождающаяся улыбка замерла на его губах, так и не осмелившись проявиться. — Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал низко и сдержанно. — Вы… целы? Никто не причинил вам вреда по дороге? — Благодарю за вашу заботу, милорд. Со мной всё в порядке. Только…       Она запнулась, и её зубы впились в нижнюю губу. Этот маленький, бессознательный жест невинности и сомнения, столь контрастирующий с её железной волей, обжёг его, как внезапная вспышка пламени. Он ощутил, как по его спине пробежала судорога. — Только? — повторил мужчина.       Гермиона отвела глаза, почувствовав, как под его пронзительным вниманием краснеет ещё сильнее. Её пальцы нервно сжали складки платья. Ей нужно было сказать что-то, что-то твёрдое и основательное, что вернуло бы им обоим почву под ногами, утонувшую в зыбкой трясине их чувств. — Только… я видела, — её голос дрогнул, и она заставила себя обвести взглядом полки, найдя точку для опоры, — я видела у вас том Кольриджа. «Литературная биография». Я… я как раз искала его.       Она произнесла это чуть ли не с вызовом, подняв подбородок, будто это было обвинение. Слова повисли в воздухе, жалкие и прозрачные, как паутина. Сердце её бешено колотилось. Как глупо, — пронеслось в голове, — какая несусветная чушь… Уголок мужского рта дрогнул в почти неуловимой судороге — не то насмешки, не то разочарования. Он медленно перевёл взгляд с её лица на шкафы, давая ей, себе, этой нелепой лжи, пространство для существования. — Неужели? Кольридж. Ранним утром. Я и не подозревал, что поэзия романтиков способна возбудить ваш ум… столь внезапно.       Гермиона почувствовала, как стыд жаром разносится по шее. Он видел её насквозь, и ему доставляло удовольствие демонстрировать это. — Ум, милорд, в отличие от обстоятельств, нуждается в постоянной пище, — выпалила она, слишком резко, слишком оборонительно. — И я полагаю, что «Лирические баллады»… что они куда более достойный предмет для размышлений, нежели… нежели безрассудство.       Она произнесла последнее слово почти шёпотом, и тут же пожалела Это было признанием. Признанием в том, что она знала о толпе, об угрозе, о том, что пришла сюда, движимая чем-то иррациональным, что она сама не могла назвать иначе как «безрассудством». Драко не спеша приблизился на шаг. Теперь он был достаточно близко, чтобы она могла разглядеть тень усталости в его глазах, ту самую, что, она знала, была и в её собственных. — «Безрассудство», — медленно повторил он, растягивая слово. Его губы тронула кривая, невесёлая улыбка. — Интересный выбор термина. А я бы назвал это иначе. Скажем, необдуманным риском. Или… женской слабостью к драматизму. Или, быть может, вы нашли у Кольриджа нечто, что я, по своей ограниченности, упустил? Некий рецепт, как обратить гражданские волнения в сонеты?       Наконец не выдержав, Гермиона сделала несколько нервных шагов к нему навстречу. — Всякий раз, когда мы сталкиваемся, наши беседы… наши разговоры лишены… — Искренности? — резко, почти грубо, оборвал он её. — Или, может, простой человеческой честности? Потому что мы вынуждены притворяться, мисс Грейнджер! Я — тем, что не разрываюсь на части от противоречивых желаний. А вы — тем, что ваша гордость не истерзана в клочья моим молчанием вчера вечером.       Он тоже сделал шаг, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, видела мерцающий огонь в его глазах. — Так что не говорите со мной о Кольридже, — прошипел он, и его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Не прячьтесь за его стихами. Если у вас есть что сказать мне, Гермиона, скажите это. Прямо. Или, ради Бога, уйдите и оставьте меня гнить в этой вежливой, приличной пустоте.       Его грудь тяжело вздымалась. Он назвал её по имени. Словно сорвался с обрыва. И в тишине, последовавшей за его словами, гудел только один вопрос: что она выберет — правду или бегство? — Чарли сказал… он сказал мне о людях у ваших ворот, милорд, и я… я беспокоилась. Я беспокоилась о вас, и о несправедливости подобных… — Несправедливости? Несправедливости по отношению к кому? Ко мне, который спрятан за этими каменными стенами? Или к ним, которые боятся потерять свою землю, свои дома? Или вы говорите о другой несправедливости? О той, что заставляет вас пробираться через поля в грозовое утро, чтобы проверить благополучие человека, который… — он на секунду замолчал, — человека, который не смог дать вам ответ, которого вы заслуживали. Вот что вы хотели узнать, не так ли? — прошептал он. — Не то, целы ли мои владения. А цел ли я. И теперь вы чувствуете это. Теперь вы знаете.       Гермиона молчала, застыв в ловушке собственных противоречий. Подтвердить его слова — значило расписаться в своей слабости, в этой унизительной, всепоглощающей заботе о человеке, который отверг её самые сокровенные надежды. Отвергнуть — означало солгать. Солгать тому, кто, казалось, жаждет наконец услышать правду. — Что вы планируете делать? — Она ухватилась за этот вопрос, как за спасательный круг. — С этими людьми у ворот. Лорд Малфой, — она снова использовала его титул, пытаясь выстроить стену, — это ведь не просто вспышка гнева. Они боятся потерять свои дома.       Мгновение он с нежностью разглядывал её, а потом отступил, позволяя стене вырасти между ними, и добровольно сдавая позиции. — Я выйду к ним и скажу, что уже ничего нельзя сделать. И если они не хотят моего гнева, то должны послушаться… — Нет! Они не послушают вас! Они злы и они несчастны. Ничто не способно вразумить их сейчас. Только представьте, что случается с человеком, стоит ему лишиться всего, что он столь трепетно и безоговорочно любил! Они не видят ваших титулов и ваших планов, милорд! Они видят лишь человека, который пришёл отнять у них землю их отцов! И никакие угрозы не заставят их смириться с этим. Это… это всё равно что потребовать от сердца перестать биться, потому что так вам удобнее! — Тогда что же, по-вашему, мне делать, мисс Грейнджер? — спросил он тихо. — Скажите им, что вы подумаете. — Это будет ложью. Уже всё решено. — Но Чарли сказал о плане… — Что вы заладили мне о Уизли? Каждый ваш вздох, каждое слово — Уизли, Уизли, Уизли! — Его лицо, ещё мгновение назад носившее следы размышления, исказилось горькой гримасой. — Его план? Его благородное намерение? А что насчёт моих намерений? Моих решений? Или вы, как и все они, считаете, что у лорда Малфоя не может быть ничего, кроме эгоизма и жажды власти? Вы требуете от меня сострадания к ним, — он резким жестом махнул рукой в сторону ворот, — к тем, кто пришёл с вилами к моему дому! А что насчёт сострадания ко мне? Или я не заслуживаю его, потому что ношу этот титул и живу в этих стенах? Его план… — прошептал он устало, — он хорош. Он чертовски хорош и честен. И он обойдётся мне в тысячи гиней и месяцы задержки. Но это не главное. Вы действительно не понимаете? Принять его план — значит признать его правоту. Признать, что Уизли, сын фермера, был гуманнее, дальновиднее лорда Малфоя. Это публичное унижение. Потеря лица. И в мире, где я остался совсем один, лицо — порой всё, что у меня есть.       В комнату, не дожидаясь приглашения, вошла миссис Потеску, привлекая их внимание. Скрип двери прозвучал грубым диссонансом после тихой исповеди Драко. Экономка на мгновение застыла на пороге, её цепкий взгляд скользнул по их лицам. Она на секунду замялась — редкая уступка для этой невозмутимой женщины, — а потом её взгляд, твёрдый и лишённый осуждения, устремился на Драко. — Милорд, толпа, собравшаяся за воротами, что-то кричит. Хорхе сказал, они просят вас выйти.       Драко замер, его взгляд всё ещё был прикован к Гермионе, будто пытаясь дочитать в её глазах ответ на свой незавершённый вопрос. Плечи его на мгновение сгорбились под тяжестью этого двойного давления — внутреннего и внешнего. Но затем, медленно, почти физически ощутимо, по нему прошла перемена. Мышцы на его лице напряглись, сгладив следы уязвимости. Аристократ возвращался к своим обязанностям, какими бы неприятными они ни были. Он кивнул миссис Потеску. — Сейчас, — сказал он, и его голос вновь приобрёл привычные властные нотки. Он повернулся к Гермионе. — Подождите здесь, пожалуйста. — Я выйду с вами, милорд. Они не станут причинять вам вреда рядом с девушкой. — Мисс Грейнджер… — Это не просьба.       Он усмехнулся. — О, я не сомневаюсь. Но слухи разнесутся по всему Скарборо, достигнут Лидса и Лондона в мгновение ока. Вам этого не нужно. Как и мне.       Уязвлённая его замечанием, она вдруг вновь почувствовала злость на него. Эта холодная практичность, это вечное взвешивание последствий! — Думаю, вы можете не переживать о своей репутации, милорд. Мы скажем, что я беру у вас книги. — Она выпрямилась, её подбородок дерзко взметнулся вверх. — И вскоре Чарли сделает мне предложение. Сегодня он говорил со мной о том, смогу ли я жить жизнью военного. Думаю, что… — Что? О чём вы говорите? — Я говорю о том, что выйду замуж, и никакие слухи более не будут тревожить вас.       Всё его внимание, которое уже было обращено к кризису за воротами, развернулось и снова приковалось к ней с такой силой, что воздух, казалось, затрещал. Он сделал шаг вперёд. — Выйдет замуж, — медленно, по слогам, повторил он. Его глаза сузились. — За Чарли Уизли. — Он резко оборвал себя, сжав челюсти. — Нет. Мы не закончили. Этот разговор ещё далек от завершения.       Он обернулся к миссис Потеску, всё ещё стоявшей в дверях. — Скажите им, что я выйду. — Затем он снова повернулся к Гермионе. — А вы останетесь здесь. Я запрещаю вам выходить. Это приказ.       Стремительно последовав к выходу, Драко уже почти скрылся в сумраке коридора, когда его ноги словно вросли в пол. Слова Гермионы жгли ему душу, как кислота. Картина будущего, в котором она станет женой другого, вдруг предстала перед ним ужасающей реальностью. Ревность, острая и ядовитая, смешалась с паническим страхом. Он не мог допустить этого. Не теперь, когда он едва не потерял её из-за собственного высокомерия. Драко резко развернулся. — Мисс Грейнджер, — его голос сорвался, прозвучав громче, чем он планировал. — Вы не станете выходить замуж за Уизли. И тогда… — он заколебался на мгновение, осознавая вес того, что вот-вот скажет. Это было безумием. — И тогда я готов буду обсудить его план. Принять его. Со всеми вытекающими последствиями.       В комнате повисла оглушительная тишина. Он не предложил ей руку и сердце. Он не произнёс слов любви. Он предложил сделку. Единственную, какую мог предложить в этот миг паники и отчаяния: её свободу в обмен на его гордость. Не дожидаясь ответа, видя лишь её широко раскрытые от изумления глаза, он снова резко повернулся и на этот раз действительно исчез в коридоре, оставив её одну с этим взорвавшимся в воздухе невозможным обещанием.