Ты — моя слабость.

***

Прошла неделя. Семь долгих дней, наполненных тягостным молчанием, взглядами, украдкой брошенными через школьные коридоры, и гулом невысказанных слов, витавших в воздухе. Ульяна и Ева существовали в параллельных реальностях. Утро начиналось с одного и того же ритуала: Ульяна спускалась на кухню идеальной, собранной, с холодным взглядом, Ева же появлялась через несколько минут — тихая, почти прозрачная, стараясь не привлекать к себе внимания. Они завтракали за одним столом, но между ними лежала невидимая стена, возведённая из острых фраз, обид и страха показать слабость. Ульяна продолжала оттачивать своё лезвие. В школе её колкости в адрес Евы стали ещё изощрённее — не грубыми, но бьющими точно в цель. Она будто проверяла границы — и своей жестокости, и Евиной выносливости. А Ева… Ева молча терпела. Она стала мастером быть невидимой: опускала глаза, прятала руки в рукава, отвечала односложно. Но внутри это молчание копилось, превращаясь в тяжёлый камень на сердце. И вот настала суббота. Утро выдалось тихим, солнечным, лучи света играли на идеально отполированной поверхности стола, где сидели две девушки. Ульяна, в тёмно-синем шёлковом халате, медленно пила свой чёрный кофе, листая новостную ленту на планшете. Ева, в своей привычной серой толстовке, ела тост, стараясь не чавкать, не дышать слишком громко, не существовать. Тишина была настолько густой, что можно было резать ножом. И вдруг её нарушил голос Ульяны — неожиданно тихий, без привычной льдистости. — Ева, слушай… Ева вздрогнула. Она подняла глаза и увидела, что Ульяна смотрит не на неё, а куда-то в сторону окна, будто находя нужные слова на идеально подстриженном газоне. — Эм… Я бы хотела… — Ульяна замолчала, её пальцы сжали край стола. Она казалась… нервной? Нет, такого не может быть. Это Ульяна Рейнбоу. Она не нервничает. Она тяжело вздохнула, как будто делая над собой усилие, и наконец посмотрела на Еву. В её голубых глазах мелькнуло что-то сложное — неловкость, борьба, может даже искренность. — Я думаю, что ты и сама понимаешь, что если я буду хорошо к тебе относиться в школе, то нам обоим будет хуже. Голос её был ровным, но в нём не было прежней уверенности. Это была не просьба, не оправдание — скорее, констатация печального факта. Мир, в котором они жили, был жесток. Ева молча кивнула, опустив глаза в свою чашку. Кофе внезапно показался ей горче обычного. «Да, я понимаю. Я всегда понимала. Но почему от тебя это больно слышать?» В этот момент произошло нечто странное. Рука Ульяны, лежавшая на столе, медленно, почти неуверенно, сдвинулась в сторону Евиной руки. Их пальцы почти соприкоснулись — лишь миллиметры разделяли их. Ева ничего не почувствовала, она была слишком погружена в свои мысли. Но Ульяна почувствовала всё — электрический импульс страха, стыда, желания и сопротивления. Её рука дёрнулась назад, как обожжённая, и скрылась под столом. Она сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. «Что я делаю? Это глупо. Нелепо. Опасно». Она перевела взгляд на свою чашку, снова надевая маску безразличия. — Но не думай, что я хорошего мнения о тебе, — её голос снова стал холодным, отточенным, как лезвие. Но где-то в глубине, в самой потаённой части её сознания, промелькнула другая мысль, тихая и упрямая: «Даже если это так…» И в этот самый момент тишину особняка взорвал громкий рэп и визг шин под окнами. «Noize MC — «Испортить вам пати!» — узнаваемый голос рвался из мощных динамиков, заполняя собой всё пространство. Ульяна вздрогнула, а потом закатила глаза с таким выражением, будто только что увидела нечто крайне мерзкое и надоевшее. Ева подняла глаза, удивлённая и немного напуганная таким внезапным вторжением в их хрупкий и замкнутый мирок. Дверь в особняк с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в холле появилась фигура, которую невозможно было не заметить. Высокий парень со светлыми волосами до плеч, в дорогих солнцезащитных очках и с ослепительно белой улыбкой, которая, казалось, могла бы осветить всю комнату и без помощи солнца. Он был одет в яркую худи ограниченного выпуска и мешковатые штаны, кричащие о его принадлежности к миру уличной моды и больших денег. Ульяна громко выдохнула. — Господи, Мура, что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал раздражённо, но где-то глубоко под этим раздражением скрывалась… привычка? Может даже что-то похожее на снисходительную привязанность? Парень с лёгкостью вошёл в кухню, его уверенность заполнила комнату, оттеснив напряжённую атмосферу. — Да брось, будто ты не рада видеть своего братца, Рейнбоу, — он рассмеялся, подходя к ней и без разрешения обняв за плечи одной рукой. Его движения были плавными, бесцеремонными, полными обаяния наглеца, который знает, что ему всё сойдёт с рук. — Ебать, а это кто? Ульяна скривилась, но не оттолкнула его. — Не выражайся, идиот, — она с силой дала ему легкий подзатыльник, на что он лишь рассмеялся ещё громче. — Хотя бы не при мне. Терпеть не могу нецензурную брань. — Ой, да ладно, будто тебе не похуй, — он отцепился от неё. Его взгляд под очками скользнул по Еве — с головы до ног, оценивающе, с любопытством, лишённым злого умысла, но от этого не менее смущающим. — И все же, кто это? Ева почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, заливая щёки жаром. Она сжалась, желая провалиться сквозь пол. Ульяна вздохнула ещё громче, с усталым выражением лица. — Йоши, я же просила… — она предупредительно подняла палец, но парень уже не слушал. Он снял очки, и Ева увидела его глаза — ярко-голубые, живые, полные озорства и интереса. Он наклонил голову набок, изучая её, как необычный экспонат. — Серьёзно, Рейнбоу, это твой новый… питомец? Ты же обычно не заводишь друзей, разве я не прав? — он сделал паузу, выбирая слово, и широко улыбнулся, не дожидаясь ответа, и протянул руку Еве. — Йоши Мура. Старший и единственный родной брат этой ледяной королевы. Йоши Мура. Имя, которое ничего не говорило Еве, но для Ульяны, судя по её реакции, оно значило нечто между «стихийным бедствием» и «неизбежным злом». Парень стоял, ухмыляясь, его рука всё ещё была протянута к Еве в ожидании рукопожатия. Голубые глаза изучали её с неприкрытым любопытством, но без капли злобы или высокомерия, которые она привыкла видеть во взглядах других. Ева робко протянула свою руку, и Йоши сжал её в твёрдой, тёплой ладони. — Ева Крошкина, — прошептала она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Крошкина? — он поднял бровь, отпуская её руку. — Мило. Прямо как крошка хлебушка. Ульяна откинулась на спинку стула и выдохнула. — Йоши, ты здесь зачем? И, ради всего святого, веди себя спокойнее здесь. Тут нет твоих фанатов, которые обожают твой взрывной характер. Йоши спокойно выдохнул и закатил глаза. — Да ну, ты будто меня не любишь? Ладно, так уж и быть, — он улыбнулся ещё шире. — Приехал проведать сестрёнку. Слышал, у тебя тут что-то интересное происходит. Мать проговорилась, что ты кого-то… приютила. Да и дело есть к тебе. Взгляд Ульяны стал острым, как бритва. — Матери лучше бы своими счетами заниматься, а не распускать сплетни. А в дела твои я не полезу, даже не думай. — Ой, да ладно тебе, — Йоши развалился на свободном стуле рядом с Евой, разглядывая её так, будто она была редкой бабочкой в коллекции. — Так это правда? Ты, Ульяна Рейнбоу, пустила кого-то в свой священный храм одиночества? Должно быть, ты особенная, — он подмигнул Еве. Та опустила глаза в свою пустую чашку, желая исчезнуть. Всё это было слишком странно, слишком интенсивно. Присутствие Йоши было словно ураган — он сносил все барьеры, все невидимые стены, которые так тщательно выстраивала Ульяна. — Она ничем не особенная, — холодно парировала Ульяна. — Временные обстоятельства. И если ты закончил с допросом, то можешь ехать обратно к своим «интересным» делам. — Дела на этой неделе у нас одинаковые будут, сестрёнка, — вздохнул Йоши, но глаза его блестели азартом. — Ладно, раз уж я здесь, предлагаю развеяться. У тебя же есть бильярдная. Давайте сыграем! Ульяна посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Бильярд? В десять утра? Ты с ума сошёл? — А что? Это же классика! — он уже вскочил со стула. — Ну, или просто посидим там, поболтаем. Я всё равно ехать никуда не собираюсь. Ева почувствовала лёгкую панику. Бильярд? Она никогда не держала кий в руках. Мысль о том, чтобы выглядеть полной неумехой перед Ульяной и её братом, заставляла её кровь стынуть в жилах. — Я… я не умею играть, — прошептала она. Йоши повернулся к ней, и его взгляд внезапно смягчился. — Эй, всё в порядке. Я научу! Это же просто палочкой шары толкать. Ульяна наблюдала за ними, её лицо было нечитаемым. Она видела панику в глазах Евы, видел попытку Йоши быть… деликатным? Это было что-то новое. Насколько знает Ульяна, Йоши никогда не вел себя заботливо и спокойно — по крайней мере, в кругу семьи. — Ладно, — неожиданно сказала она, поднимаясь. — Бильярдная — приемлемо. Но только на полчаса. И никакого алкоголя, Йоши. Помнишь, что было в прошлый раз. Йоши сделал лицо невинного ребёнка. — Я вообще не понимаю, о чём ты. Бильярдная комната оказалась просторным помещением с тёмным дубовым паркетом, массивным столом из красного дерева и зелёным сукном, которое блестело под светом низко висящих ламп. На стенах висели старинные часы и несколько абстрактных картин в дорогих рамах. Воздух пах древесиной и лёгкой пылью. Йоши сразу же схватил кий и начал крутить его в руках, делая несколько пробных ударов по воздуху. — Вот это да… я забыл, как у тебя тут круто, Рейнбоу. Надо бы чаще приезжать. — Не надо, — буркнула Ульяна, выбирая себе кий с видом эксперта. Ева осталась стоять у двери, чувствуя себя лишней. — Ну что, Крошкина, — Йоши улыбнулся ей. — Подходи, я покажу азы. Она нерешительно сделала несколько шагов вперёд. Йоши взял её руку и вложил в неё кий. Его прикосновение было неожиданно тёплым и уверенным. — Вот так держи. Нет, немного ниже. Да, вот так. Ульяна наблюдала за этой сценой, опёршись на свой кий. Её лицо было каменным, но в глазах плескалось что-то тёмное — раздражение? Ревность? — Йоши, хватит играть в учителя. Или ты забыл, зачем приехал? — Как забыл? По делу, которое расскажу тебе чуть позже. Ну и проведать тебя и твоего нового… друга? — он подмигнул Еве. — Кстати, а как вы вообще познакомились? Наступила неловкая пауза. Ульяна отвела взгляд. — В школе. Она новенькая. — Ага, и ты сразу решила пригласить её пожить? Щедро! — Йоши рассмеялся. — Что, в общежитии места не было? — Йоши… — предупредительно сказала Ульяна. — Что? Я просто интересуюсь. Ты же всегда одна была. Теперь их двое! Можно в настолки играть, в кино сходить… или вот в бильярд! — Наши интересы не совпадают, — холодно ответила Ульяна, но её взгляд на секунду встретился с взглядом Евы. Та быстро отвела глаза. — Да брось! — Йоши отошёл от Евы и сделал свой удар. Шары разлетелись с громким стуком. — Вот, Ева, например… чем увлекаешься? Кроме того, что терпишь характер моей сестры? Ева сглотнула, всё ещё сжимая кий в потных ладонях. — Я… я немного рисую. И пишу. — Пишешь? Что, стихи? Романы? — Йоши наклонился вперёд, заинтересованно. — Стихи… иногда, — она прошептала, чувствуя, как Ульяна напряглась напротив. — Вау! Это круто! А покажешь что-нибудь? — Нет! — это вырвалось у Евы и Ульяны почти одновременно. Они посмотрели друг на друга — первый прямой взгляд за неделю — и так же быстро отвели глаза. Йоши засмеялся. — Ой, какие мы скрытные! Ладно, не буду давить. Но знаешь что, Ева? — его голос стал серьёзнее, а взгляд стал спокойнее. — Не принимай близко к сердцу её уколы. — Он кивнул на Ульяну. — Она просто… не умеет иначе. Её так научили. Всю жизнь твердили, что надо быть сильной, самой лучшей, нельзя показывать слабость. Так что её колкости — это просто… броня. Очень толстая и неудобная. Ульяна замерла. Лицо её побелело. — Йоши, заткнись. Сейчас же. — Что? Это же правда. Папаша с самого детства вдалбливал: «Ульяна, ты — исключение. Ты не должна быть как все. Ты должна быть идеальной». А идеал, по его мнению, — это робот без эмоций. — с неким раздражением рассуждал парень. — Я сказала, хватит! — Ульяна швырнула кий на стол с таким грохотом, что Ева вздрогнула. — Выйди отсюда. Йоши поднял руки в защитном жесте. — Ладно, ладно, я уже ухожу. Не кипятись. — Он поставил кий в стойку и вышел, оставив их вдвоём в тихой, наполненной напряжением комнате. Дверь закрылась. Тишина стала давящей, но теперь она была наполнена словами Йоши, которые висели в воздухе, как невидимые кинжалы. Ульяна стояла, отвернувшись к столу, её плечи были напряжены. Ева видела, как быстро она дышит. — Ульяна… — тихо начала Ева. — Ничего из того, что он сказал, не является правдой, — резко оборвала её Ульяна, не оборачиваясь. — Он просто идиот, который любит поговорить. Забудь. — Но… — Я сказала, забудь! — она обернулась, и в её глазах была настоящая ярость, но под ней — паника, как у загнанного в угол зверя. — Ты ничего не понимаешь! Ничего! Так что не делай вид, что тебе не всё равно, и не смотри на меня с этой… с этой дурацкой жалостью! Она резко вышла, хлопнув дверью. Ева осталась стоять одна в огромной, тихой бильярдной. Кий всё ещё был в её руках, тяжёлый и чужой. Она слышала правду в словах Йоши. Видела отклик на них в глазах Ульяны. Это не оправдывало её жестокость. Но это… объясняло. И это объяснение било больнее, чем все её колкости. Потому что за ними стояла не просто злоба, а боль. Та же боль, которую знала Ева. Просто выраженная по-другому. Она медленно подошла к бильярдному столу, провела рукой по гладкому зелёному сукну. Потом подняла кий, прицелилась в случайный шар и неуклюже толкнула. Шар прокатился и стукнулся о борт. Она осталась там ещё на долгое время, одинокая фигура в полумраке комнаты, слушая, как тикают старинные часы на стене. Крошкина переживала. Не только за себя, но и за ту, что пряталась за льдом и не умела просить о помощи.