Ты — моя слабость.

***

Ночь уже полностью вступила в свои права, когда Ева спустилась на кухню за стаканом воды. Дом был погружён в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов в гостиной. Она шла на цыпочках, стараясь не нарушить хрупкое спокойствие, которое установилось после ухода Йоши. Но по мере приближения к кухне до неё стали доноситься приглушённые голоса. Она замедлила шаг, узнавая низкий, спокойный голос Йоши и сдержанный, напряжённый — Ульяны. Они говорили о чём-то серьёзном. Что-то в тоне Йоши заставило её задержаться в тени коридора, у края приоткрытой двери. — ...не понимаю, зачем ты вообще приехал, — говорила Ульяна, и её голос звучал устало. — Ты мог просто позвонить. — И оставить тебя одну с этим? — отозвался Йоши. Ева услышала, как он вздохнул. — Рейнбоу, я знаю, что вы с отцом были... ближе. Чем мы с ним. — Ближе? — Ульяна горько рассмеялась. — Он видел во мне проект, Йоши. Инвестицию. Не дочь. — Всё равно. Это должно быть тяжело. Даже если ты не показываешь вида. Наступила пауза. Ева слышала, как наливается вода в кружку — вероятно, Йоши готовил чай. — Когда огласят завещание? — спросила Ульяна, и её голос дрогнул. — Через неделю. Юристы всё ещё разбирают бумаги. Но это не главное. Я приехал не за деньгами. — Тогда зачем? — в голосе Ульяны прозвучало искреннее недоумение и скрытая агрессия. — Ты же ненавидел его. Ты даже фамилию сменил. — Я ненавидел то, что он пытался сделать со мной. Но он всё же был нашим отцом. И теперь... теперь тебе придётся одной разбираться со всем этим. С его империей, с ожиданиями... — Йоши сделал паузу. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой. Ева замерла, прислонившись к прохладной стене. Отец умер? Теперь всё вставало на свои места — внезапный приезд Йоши, его попытки быть мягче, напряжение Ульяны. — Одинокой? — Ульяна снова рассмеялась, но на этот раз смех звучал горько и надломленно. — Я всегда была одинока, Йоши. Он позаботился об этом. Помнишь, как он называл меня? А тебя? — Он дал мне это дурацкое имя, потому что где-то вычитал, что оно означает «тихий гений». И ожидал, что я буду таким же, как ты. Холодным, расчётливым, идеальным. А когда я не оправдал ожиданий... он просто отдал меня тёте. Как щенка, от которого устали. — Он думал, что так будет лучше, — голос Ульяны прозвучал приглушённо. — Он всегда говорил, что эмоции — это слабость. Что они мешают быть великим. — А ты верила ему? — спросил Йоши, и в его голосе прозвучала боль. — Ты действительно думаешь, что быть пустой, идеальной куклой — это лучше, чем быть живым человеком? — Я не знаю, во что я верю! — внезапно выкрикнула Ульяна, и Ева услышала, как она резко встала. В голосе Рейнбоу отчётливо было слышно раздражение — Он научил меня только одному — прятать всё внутри. Не чувствовать. Не привязываться. И теперь... теперь его нет. И я не знаю, кто я без его правил. В её голосе прозвучала неприкрытая боль, что у Евы перехватило дыхание. Она никогда не слышала, чтобы Ульяна так говорила. — Ты — моя сестра, — твёрдо сказал Йоши. — И ты не его творение. Ты та, кто в шесть лет разрисовывала обои в особняке, потому что хотела, чтобы было «красивее». Та, кто тайком кормила бездомных котят, хотя он запрещал. Ты всегда была живой. Он просто... заморозил тебя. — Зачем ты мне это говоришь? — прошептала Ульяна, сдерживая слёзы. — Потому что кто-то должен напомнить тебе, кто ты на самом деле. И потому что я тоже был одинок. Тётя Мура была добра ко мне, но... это не то же самое. У нас с тобой никогда не было настоящей семьи. Но может сейчас у нас есть шанс её построить. Ева больше не могла слушать. Она тихо отступила от двери и побежала обратно в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она подслушала слишком много — слишком личное, слишком болезненное. Теперь она понимала. Понимала ледяные стены Ульяны, её страх перед близостью, её ярость и боль. Понимала, почему Йоши вёл себя как ветреный хулиган, но при этом мог быть таким проницательным и чутким. Они оба были ранеными птицами, которых отец пытался подрезать крылья — одного за живость, другую — за холодность. Она легла в кровать и уставилась в потолок, чувствуя странную тяжесть на душе. Она больше не злилась на Ульяну. Теперь ей было... жаль её. И возможно что-то еще... А на кухне Ульяна стояла, обхватив себя руками, и смотрела в окно на тёмный сад. Впервые за много лет она позволяла себе плакать — тихо, беззвучно, чтобы не услышал даже брат. А Йоши молча стоял рядом, положив руку ей на плечо, давая ей то, чего у них никогда не было — тихую, непоколебимую поддержку. Тишина на кухне была взорвана резким движением Ульяны. Она отстранилась от брата, как будто его прикосновение обожгло её. Слёзы, которые только что блестели на её ресницах, исчезли, испарённые внезапно вернувшимся холодом. — Хватит, — её голос прозвучал металлически-ровно, без единой нотки той уязвимости, что была секунду назад. — Ты сказал то, за чем приехал. Теперь можешь уходить. Йоши отступил на шаг, его лицо отразило удивление и обиду. — Рейнбоу, я же... — Я сказала, уходи, — она повернулась к нему спиной, упираясь руками в столешницу. Её плечи снова были напряжены, но теперь это была не дрожь от слёз, а стальная броня контроля. — Твои сантименты никому не нужны. Особенно мне. — А завещание... — Я разберусь с завещанием сама. Как и со всем остальным. Я всегда справлялась одна. Ты же не носишь его фамилию, помнишь? Ты — Мура. Так что это не твоё дело. Эти слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. Йоши смотрел на её спину, и на его лице мелькнула боль, которую он тут же скрыл под маской безразличия. — Понял. Как скажешь, reina de hielo. — Он развернулся и вышел из кухни, не оглядываясь. Ева, притаившаяся в коридоре, слышала каждый звук: тяжёлые шаги Йоши, хлопок входной двери, наступившую гробовую тишину. Она видела, как Ульяна осталась стоять у раковины, её фигура в полумраке казалась одиноким монолитом. Последующая неделя прошла в тяжёлом, гнетущем молчании. Йоши не появлялся и не звонил. Ульяна стала ещё более замкнутой и резкой. Она почти не разговаривала с Евой, ограничиваясь краткими указаниями. Казалось, та ночная вспышка слабости никогда и не происходила. И вот настал день оглашения завещания. Ульяна вошла в гостиную, где её ждала Ева. На ней был тот самый чёрно-белый китель, описанный в архивах семьи Рейнбоу. Он сидел на ней безупречно, подчёркивая стройность фигуры и высоту плеч. Чёрная и белая половины символизировали дуализм семьи — холодный расчёт и стерильное совершенство. Золотые пуговицы, эполеты и цепочка сверкали под светом люстры, напоминая о богатстве и статусе. Волосы Ульяны были убраны в сложную, но строгую причёску, оставляющую открытым её высокий лоб и холодные глаза. — Ты поедешь с нами, — заявила она Еве, не глядя на неё. — Оставлять тебя одну здесь невыгодно. После завещания нам нужно будет заехать в магазин. Ева лишь кивнула, не решаясь спрашивать. На ней была её лучшая, хоть и скромная, тёмная одежда. Когда они вышли к лимузину, возле него уже стоял Йоши. Ева едва узнала его. Его светлые волосы были аккуратно уложены, смягчая обычно растрёпанную гриву. На его лице красовались очки в тонкой золотой оправе — не солнечные, а скорее, стильный аксессуар, придающий ему вид учёного или архитектора. На нём был идентичный чёрно-белый китель, но на Йоши он смотрелся иначе — менее официально, более бунтарски, как будто он надел его в насмешку над традициями. Увидев сестру, он молча открыл дверь машины. Ульяна прошла внутрь, не глядя на него. Йоши пропустил Еву, и их взгляды встретились на секунду. В его зелёных глазах не было привычного озорства — лишь усталая печаль. Поездка до офиса юриста прошла в полной тишине. Атмосфера в салоне была настолько густой, что её можно было резать ножом. Кабинет юриста оказался таким же холодным и стерильным, как и внешность Рейнбоу. Большой дубовый стол, стены, уставленные книгами в кожаных переплётах, и панорамное окно с видом на город. Юрист — пожилой мужчина с строгим лицом — приветствовал их без улыбки. Процедура оглашения завещания началась. Голос юриста был монотонным, как будто он читал бухгалтерский отчёт. «...все движимые и недвижимые активы, включая особняк, акции компании «Рейнбоу Индастриз» и художественную коллекцию, завещаю своей дочери, Ульяне Сергеевне Рейнбоу, при условии...» Ульяна сидела неподвижно, её лицо было каменной маской. Она смотрела в окно, не проявляя ни малейших эмоций. «...условии, что она сохранит семейный бизнес и не допустит падения его репутации. В случае невыполнения данного условия, всё состояние переходит в управление попечительского совета...» Йоши слушал, откинувшись на спинку кресла. Он перебирал цепочку своих очков, и на его лице играла лёгкая, почти невидимая улыбка. Казалось, его совершенно не заботило содержание завещания. «...своему сыну, Йоши Мура, я завещаю...» — юрист сделал паузу, просматривая документ. В это мгновение парень чувствовал надежду, что отец не полностью разочаровался в нем, но она тут же угасла. — «...сумму в размере одного доллара. В знак признания его самостоятельности и независимого пути». Ева невольно ахнула. Это было жестоко. Унизительно. Но Йоши лишь усмехнулся. — Скажите отцу... то есть, его воле, — поправился он, — что я ценю его щедрость. Одного доллара мне хватит, чтобы купить кофе. Может быть, я его выпью в память о нём. Ульяна резко повернула голову в его сторону. В её глазах вспыхнул огонёк — не гнева, а может чего-то другого. Но она тут же отвела взгляд. — Это всё? — холодно спросила она юриста. — Да, мисс Рейнбоу. Это всё. Они вышли из кабинета. В лифте царила та же ледяная тишина. На улице Йоши остановился и повернулся к сестре. — Ну что, reina de hielo. Поздравляю с наследством. Теперь ты официально королева этого цирка. — У меня нет времени на твои шутки, — отрезала Ульяна. — У меня дела. — Конечно, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Езжайте в свой магазин. А я... я пойду потрачу своё наследство. Он кивнул Еве, развернулся и зашагал прочь, его чёрно-белый китель постепенно растворялся в толпе. Ульяна смотрела ему вслед, и на её лице на секунду промелькнуло что-то неуловимое — то ли сожаление, то ли боль. Но оно тут же исчезло. — Поехали, — бросила она Еве, направляясь к машине. — Нам нужно купить тебе новую одежду. Ты не можешь появляться со мной в таком виде. Ева молча последовала за ней, понимая, что для Ульяны поход в магазин — это не просто покупки. Это попытка вернуть контроль. Контроль над ситуацией, над эмоциями, над жизнью, которая дала очередную трещину. Где-то вдалеке Йоши зашёл в первое попавшееся кафе, достал из кармана хрустящую долларовую купюру и заказал самый дешёвый эспрессо. Он сидел за столиком у окна, снял очки и смотрел на проходящих людей, и его лицо, наконец, выражало то, что он скрывал всё это время — глухую, ноющую боль одиночества, которое не лечится ни деньгами, ни чёрно-белыми кителями.