Рождение чужого. Память крови

Альфа рухнул на кровать, грудь боляще вздымаясь от недавней близости — та слабая эйфория, что всегда после неё оставалась, сейчас казалась тонкой пленкой поверх чего-то гораздо более тяжёлого. Телефон на тумбочке горел уведомлениями, экран мигал десятками пропущенных вызовов, но Чонгук не хотел ни с кем разговаривать. Он позволил себе погрузиться в тишину, пока не заметил пятьдесят пропущенных отца и, с тяжестью в сердце, всё же поднял трубку. — Что случилось, отец? — голос его прозвучал ровно, едва слышно. — Опять… конец света? — ГДЕ ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ СУБЪЕКТ СБЕЖАЛ ИЗ ЛАБОРАТОРИИ! — голос Чон Сехуна прорезал тишину, в нём была паника и приказ. Чонгук едва успел собраться с мыслями, когда окно его квартиры на сорок шестом этаже взорвало стекло — будто изнутри его разорвала раскалённая лава. Холодный ветер ворвался в комнату и вместе с ним — фигура, которую он мгновенно узнал. Чимин. Но не тот маленький, почти детский омега, которого он помнил. Перед ним стоял другой — широкий в плечах, с деформированными конечностями: две опоры — ноги, а его спиной извивались восемь длинных, блестящих параллельных конечностей; по стойке он был почти человеческим, но присутствие этих ножек делало его монстром, зловеще блестевших в свете лампы. Чёрные глаза омеги встретили его — в них не было прежней доверчивости. Только боль, разочарование и тёмная, холодная ярость. Чонгук застыл в кровати, словно прилипший к матрацу. Омега рядом дернулся и выдал хриплый крик ужаса. Взгляд Чимина перескочил, и новый монстр молниеносно схватил Сэона — того парня, который ещё недавно лежал рядом с Чонгуком. Чимин мгновенно оттолкнул его от кровати: движения были жестоки и лишены человеческой осторожности. Ножки сомкнулись вокруг тела, и вскоре всё, что оставалось от Сэона — опухшее, безжизненное, — упало на пол, как игрушка, оторванная от ниточек. Чонгук задыхался. Его голос предательски проскальзывал в словах, которые он почти не хотел произносить: — Чимин… Но в глазах омеги не было прежней ребёнковой наивности. Там была месть. Омега бросился на альфу, ухватил за горло, сжав так, что в ушах зазвонило. Черная слеза скатилась по его щеке — не вода, а горькая капля чувства, которое Чонгук только сейчас осознал до конца. Доктор Лиам раньше говорил им о связи, о том, что близость может сделать их сильнее друг для друга, но Чонгук никогда не думал, что привязанность может так разорвать душу. — Ненавижу тебя, — прошептал Чимин сквозь зубы, и его голос был колокольным рёвом. Это слово ударило по Чонгуку тяжелее, чем любые кулаки. Он пытался извиниться, слова рвались из горла бессмысленными кусками: — Прости… прости меня, пожалуйста… Омега оттолкнул его так резко, что альфа отбросился о стену и рухнул на пол. В этот момент в комнату ворвались люди в форме — солдаты лаборатории, с оружием наготове. Их лица побелели при виде Чимина; они едва успели вытащить оружие, как омега выдал новый взрыв жестокости: длинные ножки с мягкой, но смертельной точностью схватили каждого, и их тела рухнули, отрубленные, словно чурки. Когда шум стих, в комнате осталась только кровь, ломанный стеклянный шум и тяжёлая тишина. Чимин ещё раз посмотрел на Чонгука — взглядом, полным боли и обвинения — и без сомнений прыгнул в зияющую дыру окна. Ничего не осталось, только ветер и отголосок его прыжка. Альфа лежал на полу, обессиленный, и только теперь, когда шум стих и пустота наполнила комнату, он понял: связь, о которой предупреждали, не была просто физической. Она была нитями, которые могли связать и разорвать. И он — своими руками и своими желаниями — отщипнул у омеги то, что делало его человеком. Он понял, какую ошибку совершил, и как дорого она ему обойдётся.

***

Город кричал. Сирены режущими лезвиями рвали воздух, светофоры мерцали, мосты осыпались вниз — и посреди этого хаоса бежал Чимин. Его тело двигалось странно и быстро, как у животного с восемью изогнутыми конечностями: шаги звуклились по щебёнке в ритме паники. Из его глаз стекали чёрные капли, похожие на смолу; внутри всё кипело — горечь, обида, рана, которая рвалась наружу и оставляла за собой след разрушения. Люди отскакивали от него, как от тени, и военные открывали огонь, но ничто не могло замедлить его движения. Чонгук сидел в броневике, кулаки сжаты до бела. Пустота в груди разрасталась каждой секундой — понимание того, что он сделал, жгло сильнее выстрелов. Ему нужно было только одно: догнать Чимина, объяснить, загладить вину. Машины шли следом, за ними — солдаты с автоматами. Среди них стоял его отец, Чон Сехун, в военной форме, с лицом, в котором боролись стыд и решимость. Остановка у бетонной стены была внезапной. Эта стена отделяла то, что ещё можно было назвать человеческим, от земли, где когда-то поселились уродливые твари, испепелившие планету. Чимин остановился прямо перед ней и, повернувшись, казалось, собирался шагнуть туда, где жили кошмары. — Чимин! — крикнул Чонгук и выскочил из машины, сердце erraticно колотилось. — Пожалуйста, не уходи! — он шагнул ещё ближе, голос становился шепотом и криком одновременно. Омега поднял на него взгляд; тёмные следы на щеках блестели на солнце, в глазах читалась детская уязвимость, спрятанная под маской немоты. — Что ты творишь, сука?! — Сехун рвущимся голосом схватил Чонгука за плечо. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Эти тварь — приманка. Он приведёт сюда рой. Чонгук резко отодвинул отца, перегородив путь. В его голосе не было уже ни страха, ни команды — только просьба. — Не трогай его, отец. Он не такой, как эти существа. — Он сделал шаг к Чимину и, сдерживая голос, попросил: — Минни… прости меня. Я знаю, я причинил тебе боль. Я пытался стереть тебя из жизни, потому что боялся. Но я всё равно чувствовал тебя. Твою боль. Пожалуйста… я люблю тебя. Очень люблю. Слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом горелого металла и пыли. Чимин стоял неподвижно, как будто слушал не внешние звуки, а чей-то невидимый голос внутри. Затем он медленно опустился на колени; экзотические конечности, которые до этого шевелились за спиной, словно растворились. Тело изменилось — и перед Чонгуком оказался тот, кого он помнил: маленький Чимин, с кожей обычного цвета и глазами, в которых больше не было чужеродной тьмы, а только человеческая глубина. — Ты хотел, чтобы я стал таким? — его голос был тихим, как шёпот после шторма, и в нём слышалась обида, пересечённая надеждой. — Я хотел быть тем, кого ты сможешь принять. Но ты ушёл. Ты оставил меня. Чонгук почувствовал, как холодная пустота в груди отступает на шаг. Он подошёл ближе, и теперь расстояние между ними было меньше километра слов, чем между двумя дыханиями. — Нет, Минни. Это я недостоин тебя. — Он коснулся тонкой талии, его пальцы дрожали, но прикосновение было твёрдым. — Прости меня. Я люблю тебя. Они не говорили больше — только дыхание, шум далёких сирен и шорох шагов солдат. Чонгук опустился навстречу и поцеловал его, сначала робко, как будто проверяя границу, потом глубже — как будто обоим нужно было этим одним касанием залатать разорванную ткань прошлого. Чимин ответил неловко, инстинктивно обхватив альфу за шею, чтобы не отпустить. Это был не просто поцелуй: это было обещание начать заново, даже если вокруг рушился мир. Когда воздуха в груди стало катастрофически мало, Чонгук отступил на шаг и увидел на губах омеги ту самую улыбку — теплую, детски невинную, которая будто светилась изнутри. Сердце отвратительно защемило, и он потянулся ближе, чтобы сказать что-то, что могло бы удержать этот миг. Внезапно выстрел порвал воздух. На лице Минни застыли ужас и немая боль, глаза распахнулись шире, чем могло поместиться сострадание. Он осел в руки Чонгука, словно воздух сам покинул его тело. За спиной омеги возвышался мужчина с дымящимся стволом — отец Чонгука, Сехун. — Чимин! — вырвалось у альфы, когда он уцепился за безвольное тело, чувствуя, как в пальцах тает тепло. — Что ты сделал, отец? — в голосе Чонгука был и упрек, и мольба. — Я убил существо, которое могло принести хаос в наш мир, — холодно произнес мужчина, взглядом пронзив сына. — А ты… — он указал на Чонгука пальцем, — разочаровал меня, связавшись с этой мерзостью. Кусок чего-то в груди Чонгука лопнул. Ужасная ярость вспыхнула, разлилась по венам и отразилась в глазах — они покраснели, стали почти пунцовыми. Изо рта вырвался рык: — Я ненавижу тебя! Аура, которую он не мог и не хотел больше сдерживать, взмыла наружу. Феромоны ударили по солдатам, стоявшим вокруг, как звон — люди вокруг закашлялись, загнулись коленями, роняли оружие и падали на землю, задушенные невидимой волной. Чонгук прижался лбом к плечу Чимина, чувствуя, как его дыхание смешивается с чьим-то тихим биением сердца. — Минни, держись, пожалуйста. Ты не уйдёшь, — прохрипел он, и каждое слово было молитвой. Но в висках взбил рассекающий жар. Голова закружилась, мир стал расплываться, цвета исказились. Боль — резкая, как раскаленное железо — прошила мысли, и всё погрузилось в черную бездну.