Любовь рождается в сердце

«И когда сердца остынут, свет покинет землю не из-за ночи, а из-за людей.»

      Перед Новым Годом, перед Праздником Света Лиорэя, как всегда, была подобна муравейнику. По её улицам безостановочно спешили люди. Они мчались по своим делам и ни на что не обращали внимание. Снег в это время медленно кружился в воздухе, ложился на крыши и на плечи прохожих, а воздух был пропитан запахом мандаринов, хвои и запечённой утки. В витринах магазинчиков и лавочек сверкали гирлянды, доносился аромат горячего шоколада из кавьярни, а ещё лился пьяный смех из кабака. В домах же кипела настоящая суета. Все готовились к великому Празднику Света, к великому Новому году. Но, несмотря на блеск и весёлые мелодии, город казался каким-то холодным.       Люди улыбались друг другу, но улыбки их были усталыми и фальшивыми. В каждом их взгляде отражалась забота, но она была не о ближнем, не о их проблемах или же хотя бы успехах. Люди заботились о подарках, о списках продуктов, о скидках, о себе и о своей выгоде.       Так за окном одной уютной лавки стоял пожилой мужчина и желал прикупить муки для жены, чтобы та испекла праздничный пирог, он пересчитал монеты в потрескавшихся от тяжёлой работы руках и поднял глаза на торговца. Дед протянул их в руки торговца, а в замен получил товар, взвешивая по ощущениям.       — Господин, кажется, тут не хватает, десятка фунтов, — тихо сказал он, стараясь не разозлить торговца.       У того же взгляд сверкнул недовольством, а звонкая безсердечная улыбка вызвала внутри старика мурашки.       — Всего хватает, уважаемый! Вес верный. Или вы хотите обвинить меня в мошенничестве?       — Нет, господин. Я просто…       — Получили товар и убирайтесь! Мне некогда церемониться с вами, вон народу целая толпа! — торговец кивнул на очередь в дворе.       Старик лишь кивнул и, взяв муку, ушёл домой к жене. Он знал, что вес не верный, но не видел никакого смысла спорить. В руках он лишь сжимал мешочек муки так крепко и бережно, будто там была вовсе не она, а последнее тепло, что у него осталось.       На другой улице юноша собирал вещи в дорожную сумку, а мать стояла в дверях, вытирая дрожащие руки о фартук. На её глазах наворачивались слезы и бежали горошинками по щекам.       — Куда же ты сынок? Праздник на носу. Мы с отцом уже поставили ёлку, достали старые игрушки… Ты обещал, что в этот год будешь с нами.       Юноша не поднимал глаз и продолжал скидывать внутрь сумки вещи.       — Мам, это работа. Я там нужен. Новый год и все дела. Сама понимаешь.       — Там нужнее чем здесь? Накануне праздник, — тихо ответила она. — Без тебя дом будет пустой.       Он улыбнулся, перекинул сумку серез плечо и встал напротив матери.       — Мам, ну ты не начинай, а? Я же взрослый. Позвоню, как доберусь до места.       Парень чмокнул маму в щёку, хлопнула дверь и оставил за собой звенящую тишину. В той тишине мать долго ещё стояла, роняя слёзы. Она слышала, как у её сына хрустел под ногами снег, и хруст звучал всё отдаленнее.       В тёплой, душной таверне, окна запотели от пара и табачного дыма, пьяные голоса всё ещё гремели, а кружки наполнялись хмельным пивом в который раз. Смех звучал очень громко, но в нём не было радости. Присутствовала, скорее, грусть и пустота. За одним из столов сидел мужчина. Лицо его было красным от пива, а глаза уставшими от жизни. Он поднял кружку и сказал собственному отражению в маленьком окне:       — Да ну их всех! Долой праздник, семью и эти разговоры.       Хозяин таверны повернул на него взгляд. Протирая чистым полотенцем стаканы, он тихо спросил:       — Опять не идёшь домой?       — А что мне там делать? — грустно усмехнулся мужчина. — Жена лишь постоянно ворчит, а дети… они начинают брать с неё пример и делать тоже самое.       Он залпом выпил оставшееся пиво и, поставив на стол кружку, отвернулся к окну. За мутным стеклом падал снег такой пушистый-пушистый.       — Праздник, значит, — пробормотал он и хмыкнул. — Так почему внутри так пусто?       Кто-то в углу заиграл на скрипке, но мелодия в пьяном разуме звучала будто бы издалека. В этой мелодии не было радости и веселья. В ней играли грусть и одиночество.       У городской площади, где уже установили большую ёлку, стояли двое мужчин. Один был разодет в дорогое пальто, в изысканные туфли и новую шляпу. Он стоял с надменной осанкой и смотрел на собеседника сверху в низ. Второй же был просто одет, в старом, вытертом плаще, но с добрым взглядом и усталыми руками.       — Так ты всё ещё здесь живёшь? — усмехнулся богатый и осмотрелся вокруг. — В старом доме, где крыша течёт и дров не хватает? — Зато рядом есть люди и природа, — ответил бедный. — Помогаем друг другу, делимся, как можем и наслаждаемся жизнью.       — Наслаждаетесь нищетой? — холодно бросил богатый. — Извини, но мне не к лицу встречать праздник среди таких, как вы.       — Не забывай, что и ты отсюда вышел, — ответил на колкость богатого бедный.       — Вот поэтому не хочу возвращаться сюда!       Богатый повернулся и ушёл, оставив за собой след из хрустящего снега и неловкой тишины.       Так весь город готовился к празднику. Во всех домах мелькали гирлянды, в руках блестели свёртки, а на улицах звучал смех. Но в том смехе совсем не было тепла. Он звенел холодно и пусто, как хрусталь, что будто бы прекрасен, но слишком хрупкий.       И где-то там, в вышине, за облаками, старый дух зимы наблюдал за людьми и тихо шептал:       — Они опять забыли, что делает огни живыми…

***

      Наступил и сам вечер Праздника Света.       Вся Лиорэя сияла яркими огнями. Но это были не те огни, что когда-то дарили людям тепло. Повсюду мигали гирлянды, хлопали двери, звучали песни и звон бокалов. Все выбегали из домов и спешили на главную площадь. Там, в самом сердце Лиорэи возвышалась великая ель, что была символом их праздника, добра и любви. Толпа собралась огромная и все с предвкушением ждали полуночи.       Старики держали внуков за руки, дети смеялись, вырывались и бегали вокруг. На возвышение стояли городские старейшины, прижимая к груди древний факел. Он из года в год зажигал первые огни и дарил народу праздник. Снег в это время тихо падал людям на плечи, на деревья, дома и площадь.Воздух звенел ожиданием, и каждый взгляд был устремлён к макушке дерева. Там, на самом верху висела звезда из хрусталя, что была самим сердцем всей волшебной гирлянды. Когда стрелки часов пробили полночь, старейшина шагнул вперёд, поднял зажженный факел вверх и громко произнёс:       — Да возродится свет наших сердец! Да засияют огни, как пламя любви!       Толпа затаила дыхание.       Пламя факела коснулось первого фонаря на ёлке и… и ничего не произошло?       Совсем ничего не произошло!       Огни не вспыхнули! Ни один из них даже не попытался загореться.       — Может, ветер, — неловко произнёс кто-то из толпы, прикусывая губу. — Давайте ещё раз попробуем.       Они попытались снова. Ещё раз. И ещё. Но гирлянды оставались тёмными как ночь, а горевший факел и вовсе потух.       В толпе начали шептаться:       — Что происходит?       — Это шутка какая-то? Где наш огонь?       — Может, кто-то испортил механизм? Тогда как его починить?       — Неужели наш праздник украли?       Старейшина опустил потухший факел и посмотрел на народ. Площадь окутала тишина с примесью непонимания. Только снег продолжал падать и шуршать под ногами. Маленькая девочка в толпе прижалась к матери и слёзно прошептала:       — Мама, а праздник теперь не придёт?       Но мать не знала, что ей ответить на вопрос. Никто не знал.       После молчания над площадью поднялся тревожный гул голосов. Люди метались, спорили, и пытались отыскать виновного. Кто-то спихивал на животных, которые якобы погрызли гирлянды, кто-то на детей, что будто бы баловались и сломал механизм, а кто-то на пьяниц или же злодеев. Кричали, что нужно наказать того, кто «украл» свет их огней. И даже не понимали, кто именно их похитил. Старейшины переглянулись между собой. В их глазах не было паники как у людей, лишь только глубокая, усталая печаль. Они знали правду всю от начала до конца. Но также знали и то, что народ не готов её услышать. Но долго думая, один из них всё же поднял руку, прося тишины.       — Люди Лиорэи, — сказал он. — Не время искать виновных. Время вернуть то, что потеряно.       — Вернуть? — крикнули из толпы. — Что вернуть и кто же должен это сделать?       — Да, вернуть, — ответил старейшина. — Нужны те, в чьих сердцах ещё горит хоть искра. Нужны те, кто не испугается пути и препятствий.       Толпа зашумела и разделилась во мнении.       — Генерал Ким Тэхён из западной части Лиорэи смелый и отважный. Мы думаем он справится с миссией! — кричали одни.       — Но и лейтенант Чон Чонгук из восточной не уступает его смелости. Давайте не забывать, как он уберёг страну от нападения самозванцев, — напомнили другие, выдвигая свою кандидатуру.       — Но всё же Ким старше, более опытный и сильный!       — А Чон пусть ещё молод, но невероятно скрытный и смышлёный!       — Но Ким…       — А Чон…       Долго люди продолжали спорить и выдвигать все почётности каждого из кандидатов. Они ругались, чуть ли не дрались но сойтись во мнениях всё же не могли. Их препирания перебил старейшина, громко кашлянув.       — Хватит спорить! Мы приняли решение!       — Кто из них пойдёт искать огни, старейшина? — задался вопросом житель из толпы.       — По одиночку ни один, ни другой не найдёт то, что нужно. Поэтому мы решили, что как Ким Тэхён так и Чон Чонгук отправятся на эту миссию. И отправятся они вместе!       — Чего? Вы же знаете, как они терпеть друг друга не могут. Эти двое чистейший пример вражды. Они скорее друг друга убьют в пути, чем наш огонь вернут! — возмутился народ.       — Да! Их нельзя отпускать вместе! — поддакивал кто-то из толпы.       Старейшина покачал головой.       — Именно они. Только вместе они способны найти этот свет.       Народ загудел, словно пчёлы в улье. Кто-то усмехнулся, кто-то недовольно фыркнул, а кто-то наоборот, шепнул с надеждой:       — Может и правда они смогут?       И будто в ответ на эти слова, из-за снежной улицы послышался лязг саней. Все обернулись на звук лая и скрипа полозьев. По мостовой, под искрящимся снегом, въехали две упряжки. Могучие, северные псы мчались по улицам, а позади них снег разлетался в разные стороны. На первой упряжке стоял генерал Ким Тэхён. Высокий, сдержанный, в плаще Западной стражи он уверенно удерживал поводья. Лицо его было сурово, как северная зима, а взгляд прямой и глубокий как ночь. Он спешился молча и сдержанно так, как привык всегда.       На второй упряжке подъехал лейтенант Чон Чонгук. Молодой, упрямый, слегка с дерзкой ухмылкой, которая будто бросала вызов самому воздуху. Плащ его порван на краю, но уверенности от этого не становилось меньше.       Они остановились друг напротив друга и тишина будто тетева натянулся между ними.       — Ну здравствуй, генерал, — усмехнулся Чонгук, сдерживая эмоции. — Уж не думал, что доживу до дня, когда нас отправят в один путь.       — Я тоже, — холодно ответил Тэхён, глядя прямо ему в глаза. — Но, видимо, судьба умеет шутить…       — С помощью какого чуда, генерал снизошёл до праздника? Неужели решили, что без вашего надзора гирлянды не зажглись?       — Если бы ты хоть раз следовал приказам, Чонгук, — холодно произнёс Тэхён. — Возможно, они бы и не погасли вовсе.       Толпа замерла наблюдая за двумя спасателями их праздника.       — Вот началось… — кто-то прыснул в кулак и покачал головой.       — Раз уж такое дело, давай сразу решимся на чьей упряжке поедем, — Чонгук вышел с упряжки и погладил ближайшую собаку по холке. — Мой Ралли и его команда быстрые, ловкие и слушают только меня.       — Зато мои более дисциплинированные, не то что твои безбашенные.       — Безбашенные? Ты назвал их безбашенными? Да они вытаскивали людей из такой опасности, пока твои грелись у камина, что тебе и не снилось.       — А эти… — начал было Тэхён, указывая на собственных, но затем притих. Глядя на Чонгука внутри что-то затрепетало. При споре этот юнец был весьма забавный и привлекательный, даже чересчур. А его бубнёж вызвал у Тэхёна невольную улыбку.       — Тебе смешно? — Чонгук нахмурился.       — Нет, просто ты милый когда ворчишь, — подмигнул Тэхён в ответ, а Чонгук на это лишь недовольно цокнул.       — Не неси чушь и решай!       — У какой… Так уж и быть. Уступаю тебе в этот раз, Чонгук.       — Да неужели? Великий генерал уступил? — с наигранной удивлённостью спросил Чонгук.       — Только в этот раз.       Толпа тихо засмеялась. Спор генерала и лейтенанта был скорее подобен на какой-то детский спектакль нежели на взрослое решение проблем, но тем не менее хоть это подняло народу настроение.       Когда с собаками было решено, старейшины переглянулись между собой и один из них подошёл ближе к Тэхёну и Чонгуку. Он протянул маленький хрустальный амулет, внутри которого мерцал крошечный тусклый огонёк.       — Это остаток нашего света. Если ваши сердца не остынут, пусть он ведёт вас в верном направлении, — сказал он.       Они приняли амулет, даже не взглянув друг на друга. Но в тот момент, когда их пальцы случайно соприкоснулись, внутри стекла будто вспыхнула едва заметная искра.       — Видимо, огонь всё-таки ещё жив, — тихо сказал старейшина и с надеждой в глазах улыбнулся.       Оба отдёрнули руки почти одновременно, и кто-то из толпы не сдержал смех:       — А вот теперь эти двое точно пропадут…       Но маленькая девочка, та самая, что плакала у матери, вышла вперёд, потянула Тэхёна да подол плаща и прошептала:       — Дядюшки, верните наш праздник, пожалуйста.       Тишина накрыла площадь мгновенно. Тэхён чуть склонил голову. Чонгук же впервые за вечер не усмехнулся, а только посмотрел на девочку, сдерживая подкатывающиеся слёзы. Они кивнули старейшинам, привели в порядок упряжку, накормили собак, а затем выдвинулись в путь. Городские врата провожали их, а за ними снег. Намного гуще чем в городке и звёзды более холодны над головами. Тьма более гуще и лишь амулет на шее Тэхёна отдавал тусклым светом.       А ещё…       А ещё его сердце. Хрустальное сердце отдавалось маленьким огоньком света, стоило посмотреть на Чонгука. А в небесах, далеко-далеко за облаками, старый дух зимы улыбнулся и произнёс:       — Началось. Быть может, именно холод и научит их, что истинное тепло рождается не от огня, а от сердца рядом…