Les aristocrates à la lanterne

Неназванный маленький город, Франция, 1785 год.

Утро над городом было тихим и вязким, будто сам воздух не спешил пробуждаться. Узкие улочки спали, лавки ещё не открылись, а с пристани слышалось мерное постукивание мачт — рыбаки готовились к выходу в море. С берега тянуло солью и водорослями, влажный ветер пробегал по домам, заглядывал в ставни. Вдали, на холме, стояло шато семьи Вулфхард — величественное, но в чём-то одинокое, как сам его юный хозяин.

Солнце медленно вставало из-за моря, окрашивая небо и облака в красные и оранжевые цвета, что поблескивали на водной глади, что сегодня была необычайно спокойной. Пение птиц за окном глушилось плотными шторами. Видимо, хозяин покоев вновь не спал до поздней ночи — занавеси, что вчера вечером заботливо закрыла прислуга, теперь были распахнуты. В покоях была большая кровать с балдахином, на которой сейчас мирно спал юноша, его темные кудри рассыпались по подушке, а укрыт он был плотным и теплым одеялом, ведь в шато было немного прохладно. Недалеко от кровати стоял письменный стол с разбросанными книгами, стояла чернильница и рядом стоял канделябр со свечой. Камердинер и уборщицы всё время были недовольны этим, но ругаться на юношу было запрещено. Возле стола стоял деревянный стул, а в углу, около балкона, стояло кресло, на котором читали в свободное время. В комнате также находились несколько книжных полок и шкаф из красного дерева, из которого была выполнена и прочая мебель в комнате. Вся мебель была тяжелая и массивная, но комната оставалась просторной и светлой. В камине давно погас огонь, и воздух в покоях был прохладным, чуть пах воском и пылью старых книг. С балкона тянуло солёным ветром, но тяжёлые шторы преграждали ему путь. На письменном столе, среди хаоса перьев и страниц, лежали засохшие розы — их положила сюда служанка неделю назад, а Финн так и не выбросил. Ему было больно смотреть на увядшие цветы, в лепестках и ростках которых раньше теплилась жизнь. Это был один из его самых любимых сортов роз, что росли у них в саду. В двери постучали. Стук был ровный, с равно выдержанными паузами. Это был камердинер, который должен был разбудить юношу. Мужчина около 25 лет возрастом со светлыми короткими волосами и темными глазами. Он был его личным прислугой уже много лет. —Мсье Финн, Вы уже проснулись? Ответа не последовало и Блез вошел в комнату с водой для умывания, которую поставил на прикроватную тумбу и открыл балдахин, впуская свет. Финн открыл глаза и полежав минуты две сел на кровати. —Доброго утра, Блез. - сказал юноша беря полотенце и керамическую посудину с водой, чтобы умыться. Финн ненавидел утро. Оно начиналось не с радости, а с долга — вставать, умываться, слушать наставления. Даже солнечный свет раздражал: слишком честный, слишком яркий, словно хотел показать всё, чего в нём самом не было — живость, движение, смысл. Финн был худощав, практически болезненно бел, что контрастировало с черными, как смоль кудрями, что достигали плечей. Черты лица были слегка острыми. Тонкие пальцы с выраженными фалангами и костяшками были аккуратными. —Мсье, сегодня к нам прибудет Ваш новый аббат с помощником. Финн слегка нахмурился, будто вспомнил о чём-то неприятном. В темных глазах будто читалось презрение и нежелание. — Уже сегодня? — спросил он, отставляя керамическую миску. — Oui, мсье. Аббат Морье. Говорят, человек строгий, — ответил Блез, аккуратно поправляя занавеси. — Его сын будет помогать вам в занятиях. Юноша обернулся, с интересом взглянув на камердинера. — Сын? Сколько ему лет? — Кажется, немного младше вас, мсье. Финн умолк, потом встал и подошёл к окну. Утреннее солнце уже золотило море, и он на мгновение забыл обо всём. Где-то внутри шевельнулось лёгкое волнение — не от страха, скорее от любопытства. Сегодня начиналось что-то новое, и он ещё не знал, принесёт ли это радость или скуку, но он и впрямь ждал аббада, а особенно его сына. Финн надеялся, что тот не будет слишком скучным. Пока Блез помогал ему одеться, Финн всё никак не мог сосредоточиться. Мысли прыгали — от воспоминаний о прошлых наставниках, которых он не терпел, до любопытства, что за человек этот новый аббат. — Он будет учить меня морали, — пробормотал юноша, — будто я не способен её постичь из книг самостоятельно. — Возможно, сын аббата поможет, мсье, — осторожно заметил Блез, застегивая пуговицы на камзоле. Финн усмехнулся. — Если он не окажется ещё одним скучным фанатиком. Но где-то глубоко внутри ему хотелось, чтобы этот день оказался не похож на все предыдущие. Финн спустился на завтрак, за столом уже сидели миссис и мистер Вулфхард. Стол был накрыт на троих, у каждого был круассан, напитки же были разными. У мистера Вулфхарда, в отличии от его жены и сына, был кофе, когда у них был чай. Завтрак всегда был легким, но каждый день разный. Хоть что-то менялось в этой скудной жизни. Миссис Вулфхард поднимала чашку с чаем медленно, будто боялась пролить хоть каплю — её движения всегда были выверенными, механическими. Отец же сидел прямо, листал газету, изредка постукивая пальцем по столу. Финн слушал, как ложечки тихо звенят о фарфор, и чувствовал, как с каждой минутой тишина становится гуще, как она всё сильнее начинала давить на него. Настолько густой была тишина, что казалось её можно было почувствовать физически, дышать становилось тяжелее и он, не выдержав, ушел из-за стола, нарушив правила этикета и встав раньше, нежели глава семейства. Миссис Вулфхард была зла на своего сына и хотела уже было сказать мужу, что нужно заставить Финна повторить все правила этикета, но тот резко встал и бросил в камин газету. Ни до, ни после завтрака, родители не сказали ему и слова, продолжая игнорировать уже два дня, но и он не пытался заговорить с ними. Финн очень устал от такого отношения в семье, от них в целом. Все дни были до ужаса похожи, даже одинаковы. Ничего в его жизни не менялось. Всё было абсолютно одинаково. Пробуждение, молчаливый завтрак, занятия ездой верхом, обед, уроки, свободное время на чтение, время в саду, занятия, ужин, сон. Ничего не меняется уже очень много времени. Он думал об этом, и в груди неприятно щемило, будто он упускает что-то, особенно свободу, которую у него забрали, как и у всех нынче. Но он старался не думать об этом. Узнал бы его отец о таких мыслях, было бы точно не сладко. Иногда ночью он выходил на балкон — босиком, в одной рубашке, — и слушал, как море дышит. Казалось, волны зовут его по имени. Он знал: стоит лишь спуститься вниз, пройти по тропинке — и вот она, свобода. Но между ним и морем стояли решётки приличий, фамилия и тяжёлые стены родительского дома. Финн планировал сбежать прогуляться к морю, с балкона это можно было сделать ночью, без сопровождения. Он ночью как раз это и проверял, даже окно забыл закрыть. В обед по всему шато пахло вином и цветами, что заботливо полили ранее. Они ожидали прихода аббата и его сына, что должны были приходить теперь к ним каждый день. Привычный запах воска будто уже въедается во всё, как казалось Финну, но это, конечно же, было не так. Около двенадцати часов в парадную дверь постучали, это был слегка седой аббат и его сын их быстро принял прислуга и провел в покои Финна. Сначала вошёл аббат — высокий мужчина с усталым лицом и лёгкой сутулостью. Поклонившись, он произнёс спокойным, немного хрипловатым голосом: —Мсье Вулфхард, честь иметь служить вашему дому. Финн хотел было ответить на приветствие аббата, но слова застряли в горле. Позади священника стоял юноша, в котором всё было — не из этого дома. Взгляд, чуть смущённый, но прямой. Голос, когда он произнёс: “Рад знакомству, мсье”, — был мягок, как будто предназначен только ему одному. Финн стоял у окна, но, услышав голос, обернулся. Его взгляд невольно скользнул мимо священника — к юноше, стоявшему чуть позади. Внешность того цепляла, коричневые волосы были уложены, но некоторые пряди всё таки выбились. Большие и выразительные глаза будто смотрели в саму душу, но при этом из-за них в какой-то мере, от мальчика отдавало теплом. В груди у Финна что-то дрогнуло — странно, будто в комнате вдруг стало теснее. Он не знал, что именно его смутило: то ли свет в глазах Ноа, то ли лёгкость его улыбки, слишком искренней для этих стен. Ноа осматривался, явно был поражен роскошью, ведь сами они были явно не богаты. Одежда потрепана, не самая новая, да и стал бы так пораженно разглядывать комнату Финна человек, что видит подобное каждый день. Он думал, что нет. Ноа улыбался ему и слабо кивнул, когда отец его начал представлять Финну. — А это мой сын, Ноа, — сказал аббат, заметив взгляд Финна. — Он помогает мне в делах и будет вашим товарищем в учении. Юноши обменялись взглядами. Финн, сам не зная почему, слегка улыбнулся. — Добро пожаловать, — произнёс он, стараясь сохранить в голосе надменное спокойствие, но внутри ощутил лёгкое, почти детское волнение. После первого урока Финн понял, что бояться нового наставника было излишне. Аббат говорил спокойно, без лишнего пафоса, и позволял задавать вопросы.Он не впадал в библейные рассуждения и не отсылал к Библии каждое слово, как это делали прошлые. А Ноа — сидел рядом и иногда незаметно подсказывал, когда Финн спотыкался о латинские формы. Первый день тянулся долго. За окнами сменилось солнце, на стене двинулась тень старинных часов. После первого урока Финн понял, что бояться нового наставника было излишне, ведь он не так уж и плох, как он думал. — “Virtus” — это добродетель, — тихо подсказал Ноа однажды, склонившись над страницей. Финн мельком взглянул на него и впервые улыбнулся искренне. — Странное слово. Как будто звучит слишком гордо, чтобы быть настоящей добродетелью. — Может, потому что её редко видят, — ответил Ноа. Дни шли хорошо, учения усваивались, юноши сближались. Каждый день после уроков они обсуждали что-то. Будь то книга, которую, как оказывалось, читали оба, будь то погода иль птицы, что так и щебетали, а их пение было слышно, особенно если выйти на балкон, что был в комнате Финна. Ноа проверял записи и практику Финна на наличие ошибок, они вместе гуляли в саду, учились, веселились. Оказывается, Ноа с отцом жили не так далеко от них, минут 15 пешком. Финн часто просил Блеза сходить погулять в город вместе с Ноа, в сопровождении, естественно. Иногда даже получалось уговорить. В такие дни улицы шумели, торговцы кричали и привлекали внимание к своим товарам. Пахло хлебом. Ноа рассказывал про торговцев и лавок, почти всех называя по именам или фамилиям. Финну было очень интересно слушать. Ноа часто с кем-то здоровался и рассказывал кто это был. Они встретили и его знакомых, которые учились у его отца при церкви раньше, Родителям Финна не нравилось подобное общение их сына, с каким-то бедняком. Тем более, такое близкое. Это было совершенно не по статусу. Но Финн как-то умудрился даже выпросить, чтобы Ноа учился с ним верховой езде. На следующий день после этого Финн учил его держаться в седле. Ноа боялся лошади, но упорно садился снова и снова, пока не проехал несколько шагов без помощи. — Ты не безнадёжен, — сказал Финн и вдруг почувствовал, как в груди щемит от какой-то странной радости. Иногда Ноа где-то прятался, когда ему нужно было уходить. Причем прятался так, что даже Финн не знал где Шнапп. Иногда они сидели в саду и пили чай, что очень любил Финн. Сидели прямо на траве. Увидь это кто-то из прислуг, им был бы конец. Они разговаривали о том, какие прекрасные цветы растут в этом саду. Какое было разнообразие. А сколько же там деревьев. Они оба любили флору, что была тут. Но в этот раз что-то было не так. Они сидели прямо на траве, между кустами роз. Финн держал чашку с чаем, глядя, как солнечный свет играет на её поверхности. — Мсье Финн... — начал Ноа. — Просто Финн, — перебил он, улыбнувшись. Ноа кивнул, опустив взгляд. — Финн, а ты не боишься? — А чего же мне бояться? — усмехнулся тот. — У меня есть ты, родители, дом, прислуга... Он замолчал, взглянув на Ноа. — Тебе тоже не стоит бояться. Пока ты здесь, всё будет хорошо. Воздух наполнялся ароматом роз. Пчёлы уже стихли, и только цикады звенели в траве. Над головами кружились мотыльки, садясь на края чашек. Всё вокруг казалось таким мирным, что слова Ноа, прозвучали почти неестественно, как шорох грозы в ясный день. Ноа хотел ответить, но промолчал. Ветер шевельнул листья, и в этом шелесте было что-то тревожное — как будто сад уже знал, что не всё будет хорошо. Когда солнце клонилось к закату, тени деревьев ложились длинными полосами на траву. Финн задумчиво следил, как свет скользит по лицу Ноа — и почему-то подумал, что этот день хочется запомнить. Вечерний колокол прозвенел со стороны церкви, и Ноа встал. — Мне пора. Финн кивнул, но взгляд не отводил. Иногда Ноа где-то прятался, когда ему нужно было уходить. И Финн, не зная почему, не спрашивал — просто ждал, когда тот вернётся.

Тот же городок, Франция, 1789 год.

Дорога к дому Сартров тянулась вдоль старой церкви. Колокол молчал, но ветер качал верёвку, и она звенела глухо, будто предвещая беду. Финн натянул капюшон, стараясь не встречаться взглядами с прохожими — таких, как он, сейчас не жаловали. Темноволосый высокий юноша постучал в дом. Лица не было видно со стороны, но владельцы дома знали, что пришел. Они быстро открыли дверь и молодой человек зашел, быстро закрыв двери. Дом был бедным, пустым, освещался парой свечей, что были очень дорогими сейчас. Сев прямо на пол он снял капюшон, но остался в черном плаще. Дети семейства подбежали его обнять и он с радостью расставил руки. Их родители хотели отругать детей за такое, ведь перед ними знатная особа. —Не стоит так гарячиться, миссис Сартр. Мне только в радость поводиться с сестрами Арабель. —Вы не говорили, что сегодня придете. — сказал мистер Сартр. Юноша покачал головой и встал с пола. Девочки смотрели на него, а он дал им немного мадлен и продолжил говорить с их родителями, проследив, что дети отошли. —Мистер и миссис Сартр, вы знаете, зачем я пришел. Мне нужно знать, что грядет. Вы можете рассказать мне?— проговорил юноша смотря им в глаза. Он знал их дочь и знал, что этой семье можно доверять. —Шато Вашей семьи хотят штурмовать. Мы не знаем когда и не участвуем в этом, но участвует сын покойного священника. Понятия не имею, как он смог добиться их доверия, будучи ранее тесно связанным с церковью и аристократией. В том числе, с Вами. Юноша дал им денег и немного еды за информацию. Картина вырисовывалась ужасная, но это лучше, нежели жить в неведеньи. Он сказал, что если больше не придет к ним, то скорее всего будет мертв и что он постарается отпускать всю прислугу по ночам, ради их безопасности. Когда он вышел из дома Сартров, на востоке уже занимался рассвет. Солнце поднималось над морем — таким же спокойным, как тогда, четыре года назад. Только теперь Финн знал: за этой тишиной скрывается буря. “Лишь бы только живым остаться, после этой бури..”