Пустое место рядом со мной вечно будет твоим

      В доме, как всегда, был ад. Казалось, что в этих стенах никогда не бывает тишины. Из квартиры сверху доносился грохот, словно мебель двигали посреди ночи. Из соседской комнаты справа ревела музыка. Пьяная, сбивчивая, то визжащая попса, то какой-то старый рок, который ставили на повтор. Где-то в коридоре орал мужской голос: «Наливай ещё!», и женский хрипло смеялся в ответ. Запахи смешались: перегар, жареное мясо, табачный дым, вонючая помойка. Всё это было привычно и всё равно каждый раз ощущалось, как клетка, из которой невозможно выбраться.       Амелия сидела на своей кровати в куртке. Она ждала. Уже час как сидела и ждала, сжимая старую тканевую сумку, с которой раньше ходила в магазин за продуктами. Внутри хлеб, пара яблок, плитка дешёвого шоколада и тёплые носки. Всё, что они смогли наскрести за несколько дней подготовки. Её мать тем временем пила с какими-то мужиками, смеялась, била кулаком по столу, повторяя: «Будь кроткой, Амелия, не нарывайся!» Голос её был пьяный, севший, и от этого слова звучали ещё более мерзко.       Три коротких стука в дверь. Она вскочила.       — Ты готова? — тихо спросил Маршалл.       Она распахнула дверь. Он стоял в коридоре с рюкзаком за плечами. Старый, серый, с торчащей из бокового кармана бутылкой воды и фонариком. Его лицо было хмурым и решительным, будто он собрался на войну.       — Да, — ответила Амелия. Сердце у неё колотилось так, что вибрировало в ушах. — Я ждала тебя.       Он кивнул, стиснул зубы.       — Тогда пошли.       Они спустились по лестнице, стараясь не шуметь. Ступени скрипели так, будто издевались над ними. Где-то на втором этаже дверь открылась, и пьяный мужик вывалился в коридор. Дети прижались к стене, затаив дыхание. Мужик поковырялся в карманах, пробормотал что-то и захлопнул дверь. Они побежали вниз, сердце ухало от страха.       На улице воздух был сырым, пахло дождём и бензином. Фонари мигали, двор казался чужим, будто в нём жили не они, а какие-то другие люди.       До остановки было три квартала. Они шли быстро, почти бегом. Дворы пустовали, в окнах мелькал свет, где-то хлопала форточка.       Остановка междугородних автобусов всегда казалась другим миром. Там пахло выхлопами, мокрым бетоном, прогорклой выпечкой и какими-то далекими шоссе, где машины не останавливались. На табло дрожащими лампочками высвечивалось: ЧИКАГО.       Маршалл застыл, глядя на это слово, как на пароль из другого измерения. Он сжал лямку рюкзака и коротко кивнул Амелии:       — Туда.       Автобус стоял облезлый, краска облупилась, окна запотели. Но для них он выглядел почти как дракон, готовый унести в другой мир. Внутри было полупусто: несколько рабочих с сумками, женщина с ребёнком, старик с газетой. Дети поднялись по ступенькам. Водитель глянул на них, но ничего не сказал.       Они сели в самый конец. Амелия прижимала сумку к груди, её сердце колотилось. Маршалл выглядел серьёзным, он чувствовал себя ответственным, настоящим мужчиной. А для неё это было как чудо: они едут в Чикаго.       Колёса загудели, автобус тронулся. Окна тряслись, за стеклом проплывали огни ночного Детройта. Чем дальше уезжали, тем сильнее у неё в груди росла радость. Казалось, вот оно — получилось. Они наконец сбежали.       — Там небоскрёбы, — прошептала она, словно сама себе.       — Мы их увидим, — кивнул он. — И будем жить высоко. Самые верхние этажи. Чтобы никто нас не достал.       Она зажмурилась от счастья. Мечта обрастала деталями: они едят мороженое на завтрак, смеются на крыше своего дома, и никаких матерей, никаких мужиков, никакой вони. Только они вдвоём и новый город.       Автобус качался, убаюкивал. Пассажиры сидели молча. Кто-то дремал, кто-то жевал жвачку. Водитель включил радио, и тихо заиграла музыка. Всё было как в кино. Но на третьей остановке по проходу пошёл контролёр. Молодой парень с блокнотом и дыроколом. Он щёлкал билеты пассажирам, получал деньги. Маршалл напрягся, но поднял голову гордо.       — Билеты, — сказал кондуктор, дойдя до них.       Маршалл вытащил из кармана несколько смятых купюр, протянул их. Голос у него был хриплый от напряжения:       — До Чикаго. Два.       Кондуктор прищурился. Взял деньги, пересчитал.       — Этого мало. Где взрослые?       — Мы сами, — упрямо сказал Маршалл.       — Сами? — парень фыркнул. — А вам лет-то сколько? Десять? Тут не школьный автобус, это междугородний. Детям без взрослых нельзя.       — Мы деньги даём! — сжал кулаки Маршалл. — Чего тебе ещё?       Кондуктор покачал головой.       — Я сейчас водителю скажу, он полицию вызовет. Вылезайте на следующей.       — Нет! — вырвалось у Амелии, и в горле запершило. — Мы никому не мешаем!       — Вылезайте, — повторил он, холодно.       Маршалл хотел что-то сказать ещё, но слова застряли. Он понял — всё. Их действительно выгнали, не прям грубо, но так, будто они мусор. Дверь захлопнулась, автобус заурчал и уехал, увозя их мечту. В темноте остались только огни фонарей и запах выхлопа.       Маршалл сжал кулаки так, что костяшки побелели.       — Суки, — прошептал он.       Амелия стояла рядом, держась за сумку. У неё горели глаза от слёз. Ей казалось, что мир рухнул. Они почти смогли. Почти.       — И что теперь? — спросила она, еле слышно.       — Теперь… домой, — процедил он сквозь зубы. — Пешком.       Они пошли.       Остановка междугородних автобусов была пустой, будто кто-то выкрутил звук у мира и забрал последнюю надежду вместе с красными огнями, тающими в темноте. На табло с расписанием ещё мерцало ЧИКАГО. Буквы дрожали, блекли, и от этого слово казалось таким далёким. Маршалл какое-то время смотрел туда, не моргая, пока свет цифр не щёлкнул и не сменился другим рейсом. Тогда он сжал ремни рюкзака до белых костяшек, втянул холод в грудь и выдавил:       — Пойдём. Всё равно дойдём. Хоть пешком.       Амелия кивнула. Она держала свою тканевую сумку так, будто в ней билось второе сердце, теперь набор, лежащий там, стал всем их имуществом, их маленьким запасом на выживание. В горле стоял ком, щёки стягивал холод, но плакать было нельзя. Не сейчас.       Они двинулись вдоль дороги. Фонари стояли редкими островками света, и между ними тянулись длинные, как коридоры, провалы тьмы. Асфальт блестел после дождя, в лужах отражались их худые фигуры, две расплывающиеся тени, одна повыше, другая пониже.       Маршалл шагал чуть впереди, упрямо, ровно, как будто мог грудью протолкнуть ночь. Амелия рядом, почти плечом к плечу, а когда ветер был слишком резким, парень незаметно смещался так, чтобы принимать его на себя.       — Когда-нибудь мы всё равно уедем, — сказал он после долгой паузы, будто разговаривал не с ней, а с темнотой. — В Чикаго. Или ещё дальше. Я клянусь.       — Думаешь, получится? — голос Амелии был тонкий, но она старалась, чтобы не дрожал.       — Ага. Чуть подрастём, нас никто не выкинет. Деньги будут и всё. — Он бросил на неё косой взгляд и натянул на уши капюшон. — Я не дам им всё решать за нас.       Слово «не дам» прозвучало так твёрдо, что ей вдруг стало на секунду теплее. Она даже едва заметно улыбнулась.       Сначала была просто дорога. Потом лай, как из-под земли. Сначала один, потом второй, третий. За сетчатым забором метались тени, гремели цепи, утробно рычали псы. Тьма наполнилась этим звуком, и кожа на затылке встала дыбом. Маршалл, не оборачиваясь, нащупал её руку:       — Бежим.       Они рванули. Лужи хлестали по ступням, кроссовки сразу стали мокрыми изнутри. Дыхание оборвалось на первом же квартале, но они не останавливались — бежали, будто за пятками уже лязгали зубы. Когда лай потерялся где-то позади, они встали, прижались к стене кирпичного дома, тяжело хватая воздух. Амелия всё ещё держала его руку. А он и не отпускал.       — Всё, — сказал он, выравнивая дыхание. — Пронесло. Ты как?       — Нормально, — соврала она. В висках гудело, колени подрагивали, в горле горчило железом.       Дальше стало хуже не потому, что страшнее, потому что пустее. Кварталы потянулись одинаковые: низкие дома, глухие окна, заброшенные пустыри, одинаковые детские площадки с облезлыми качелями, один и тот же запах мокрого металла. Они шли, и каждый следующий двор был как предыдущий, будто город решил их путать. Раз, другой, третий. Поворот налево, потом направо, потом ещё раз направо, а обратно? Нет, это тот же тупик, только мусорный бак стоит с другой стороны.       — Мы точно туда идём? — спросила она.       — Туда, — ответил он автоматически, упрямо. Потом сжал губы. — Почти.       Указатели улиц попадались редко и были грязные, изъеденные ржавчиной. Он щурился в темноту, шептал названия, будто заклинания: «Фрейзер… Форест… Мэйпл… Чёрт, Мэйпл за гаражами, значит, следующая парк». Он старался казаться уверенным, потому что должен был. Он же мальчик. Он же ведёт.       Они нырнули в очередной двор и уткнулись в сетчатый забор, за которым стояла куча старых холодильников и кресел. С другой стороны такой же забор. Сзади тёмный проход. Впереди ни одной калитки.       — Сраная клетка, — сказал он тихо, так чтобы она не услышала. Услышала, конечно.       — Может, перелезем? — она подняла голову: вершины забора были утыканы уголками сломанной арматуры, но промежутки попадались.       — Давай. Аккуратно.       Он встал первым, нащупал носком металлическую перекладину, подтянулся, перекинул рюкзак через верх, потом протянул ей руку. Её пальцы были холодные, влажные, но она сжала его крепко. Куртка зацепилась за провод, треснула ткань. Она ойкнула.       — Порвала, — выдохнула. — Мама убьёт.       — Маме плевать, — сказал он. — Лезь.       Они соскочили на другую сторону в колючие сорняки. Амелия потянула рукав, на подкладке зиял косой разрыв, но внутри вдруг стало даже спокойнее: всё равно эта куртка не грела. «Пусть будет шрам на память», — подумала она неожиданно.       Выбрели на узкую улочку между гаражами. Где-то стукнула железная дверь, звякнула цепь, выскочил рыжий кот и, выгнув спину, зашипел на них, а потом метнулся в темноту. Пахло машинным маслом и мокрой резиной. Ноги сбились, зубы дрожали.       — Я больше не чувствую пальцев, — сказала она.       — Потерпи, — ответил он, не оглядываясь. — Сейчас дойдём до проспекта. Там светло.       «Сейчас» растянулось на полчаса. Их снова завернуло во двор, где у мусорки торчали пивные банки и детская коляска без колёс. За домом гудела вентиляция, выбрасывая запах чужой кухни. У Амелии тоскливо заурчало в животе, она достала одно из яблок, разломила ногтем пополам и молча протянула ему кусок. Он помотал головой, отодвинул:       — Ешь сама.       — Мы вместе, — упрямо сказала она и запихнула половинку ему в ладонь.       Он взял. Сладость хрустнула на зубах — и стало… хуже. Желудок только сильнее свело.       Они проглотили, запили глотком воды из бутылки, и сразу стало холоднее, пустее.       За гаражами началась полоса пустырей. Под ногами похрустывали стекляшки, где-то чиркнула искра. Вдалеке мигнуло красно-синим — полиция. Машина ползла медленно, словно рыскала по кустам.       — Сюда, — прошипел Маршалл.       Они вжались под металлическую лестницу пожарного выхода. Ступени резали голову зубцами, болт вдавился в плечо. Рядом в тени потрескивали пакеты, хрустел мусор. В щель ветром приносило запах мочи и мокрого картона. Свет фары скользнул по кирпичу, задержался… Дыхание Амелии остановилось. Она невольно прижалась лбом к его руке, а он сжал её пальцы, будто мог контролировать что-то. Машина проехала мимо, оставив после себя пустоту и звон крови в ушах.       — Видишь, — выдохнул он. — Справились.       — Я боюсь, — сказала она честно, потому что больше удерживать было нельзя.       — Я тоже, — так же честно ответил он, и от этой правды стало не хуже, а легче. — Но мне страшнее оставить тебя одну.       Они выбрались, прошли ещё квартал и снова не понимали куда идти. Теперь улицы были словно под углом, номера домов прыгали, стрелки на табличках были сбиты. Они свернули в арку и оказались в крошечном дворе-колодце, где стены, будто сдвинулись. Ни одного выхода. В углу стояла серая дверь с табличкой «Электрощитовая». Под ней лужа, в которой плавало чьё-то перо. Тишина была вязкая, как варенье.       — Я ненавижу это, — сказала Амелия. Голос у неё сорвался и вдруг стал совсем детским.       — Эй, — он наклонился, чуть тронул её плечо костяшками. — Мы не заблудились. Мы просто ищем лучший путь.       — Это и значит «заблудились».       — Нет, — упрямо сказал он. — Заблудились — это когда сдаёшься.       Казалось, он говорил глупости, но они придавали сил. Они набрели на низкий мост над канавой, где вода блестела как стекло. Под мостом тянуло холодом. Где-то гулко жужжала трасса. Вдалеке загремел поезд. Маршалл поднял голову:       — Рельсы. Если рельсы, значит, мы недалеко от промзоны. А дальше — наш район.       Амелия не понимала карту в его голове, но кивнула. «Наш район» звучало как обещание.       Они вышли к железнодорожному полотну. На насыпи было пусто, рельсы мокро блестели. По шпалам идти неудобно, ноги проваливались, шнурки разболтались. Маршалл нагнулся, взялся за её шнурок, завязал двойным узлом. Это заняло секунды, но Амелии казалось, он завязывает не шнурок, а привязывает её к ботинкам, чтобы не сдуло.       — Спасибо, — сказала она.       — Идём.       Там, где рельсы пересекали улицу, стояла будка регулировщика, пустая и закрытая. Рядом киоск, тоже давно закрытый, но на стекле внутри кто-то оставил бумажный стакан с кофе. Амелия уставилась на него так, как смотрят на чудеса. Маршалл поймал взгляд и рассмеялся коротко, тихо:       — Когда-нибудь купим свой. Огромный. С сиропом.       — И два пирога, — добавила она.       — Три, — сказал он. — И купим все кроссовки, какие захотим.       Откуда-то со стороны парковки послышался неуверенный топот и пьяный голос. Они скользнули между машинами, прижались к капоту, который был холодным и мокрым. Мужской голос ругался, искал ключи, потом затих. Они выждали, переглянулись и снова пошли.       Где-то посередине пути Амелия окончательно выбилась из сил. Её шатало, пальцы онемели, голова гудела так, будто между ушами поставили старую стиральную машину. Маршалл заметил, как она начинает спотыкаться, и не сказал «быстрее». Он просто сменил шаг, подстроился под её темп, взял сумку в свою свободную руку.       — Ты замёрзла, — сказал он.       — Очень, — выдохнула она. Голос прозвенел тонко, как кусочек стекла.       Маршалл сдёрнул с себя хлипенькую джинсовку и накинул ей на плечи. Под курткой осталась лишь выцветшая футболка с надорванным рукавом. Холод сразу вцепился в его кожу, но он сжал зубы. Ему было плевать. Главное, чтобы она перестала дрожать так сильно.       — Ты же теперь совсем без ничего, — прошептала Амелия, уткнувшись носом в ткань. Она пахла сигаретами и чуть-чуть железом от застаревшей крови в швах. — Ты заболеешь.       — Пусть. — Он пожал плечами. — Главное, чтобы ты дошла.       Она опустила глаза. Сказать «спасибо» было мало. Она просто шла рядом и крепче держала его за руку.       Дорога вывела их к пустым дворам. Лужи отражали редкие окна, в которых ещё горел свет. В одном окне висела занавеска с розами, и тень женщины курила, оперевшись на подоконник. В другом мигал телевизор, мелькали синие вспышки. Они выглядели так, будто это другой мир, за стеклом. Мир, где взрослые заняты собой, а не детьми. Амелия поймала себя на мысли, что у этой женщины, наверное, есть тёплое одеяло. У мужчины, что сидел перед телевизором, есть ужин.       Она резко отвернулась и прибавила шаг, словно стыдилась самого факта, что заглянула туда.       — Я не хочу так, — сказала она почти зло.       — И не будем, — отрезал Маршалл. — Никогда.       К трём часам ночи они окончательно потеряли надежду найти правильный путь. Дома были одинаковые, дворы одинаковые, вывески с номерами улиц то исчезали, то дублировали друг друга. Однажды они вышли на длинный забор, увитый ржавой колючкой, и стояли минут пять, пока не поняли, что это тупик. Ещё оказывались на стоянке грузовиков, и запах бензина смешивался с запахом мокрой глины.       Они присели на бордюр. Ноги болели, ладони были сбиты, колено Амелии всё ещё саднило. Она подняла штанину и увидела подсохшую кровь, смешанную с грязью.       — Покажи, — сказал Маршалл. Он достал из рюкзака носовой платок, облезлый и жёсткий от стирок, и промокнул колено. Она поморщилась.       — Больно?       — Немного.       — Держись.       Он перевязал как умел. Криво, но крепко. Амелия посмотрела на этот узел и вдруг подумала: пусть это уродливо и больно, зато это вместе.       Когда они снова поднялись, впереди блеснули знакомые очертания: водонапорная башня, тёмный силуэт которой они знали наизусть. Значит, они близко. Значит, выжили. Но именно тогда силы окончательно кончились. Амелия остановилась, присела на корточки и закрыла лицо руками.       — Я больше не могу, — прошептала она.       Маршалл сел рядом. Подождал. Потом сказал негромко:       — Знаешь, в комиксах герои всегда идут до конца. Даже когда их мутузят, даже когда падают. Потому что у них есть цель.       — Мы не герои.       — Пока нет. Но будем.       Он встал, протянул ей руку. Она поднялась. Они пошли дальше.       И вот, когда они выбрались на знакомую улицу, над крышами домов начал светлеть восток. Сначала тонкая полоска серого, потом она зажглась оранжевым, красным, розовым. Облака вспыхивали, будто их подожгли изнутри.       Амелия остановилась, задрала голову. Ей стало жарко в груди, хотя ноги всё ещё были ледяные.       — Красиво… — выдохнула она.       Маршалл тоже посмотрел. Лицо у него было усталое, синяки под глазами, губы пересохшие, но в этот момент он улыбнулся по-настоящему.       — Видишь? Это нам.       — Нам?       — Ну а кому ещё? Кто ещё всю ночь шёл, дрожал и не сдался?       Она засмеялась сквозь слёзы. Холод, голод, боль — всё было. Но рассвет был их. Они стояли на ободранной улице, с пустыми желудками и синими пальцами, и встречали новый день так, будто это было доказательство: они живы.       Они пошли дальше, и дом вырос перед ними. Их серая, облезлая коммунальная трехэтажка, с криками и запахом дешёвой водки внутри. Но в груди у обоих было что-то новое.       На крыльце они присели на ступень, мокрые, уставшие, с красными глазами.       — Мы ведь сбежали, — сказала Амелия и нервно усмехнулась.       — Ага, — кивнул Маршалл. — Только мир нас вернул.       Он посмотрел на неё. И в его взгляде было обещание, твёрдое, как сталь: когда-нибудь мы уйдём. По-настоящему.       Эта ночь осталась как подтверждение клятве. Холод, собаки, полиция, пустые дворы и рассвет, всё это переплелось в одно. Но главное: они шли рядом и держались за руки.