Пустое место рядом со мной вечно будет твоим

      Три месяца назад умерла Дебби. Передозировка — слово, которое в этом доме знал и понимал каждый житель. Она всегда доводила соседей, могла среди ночи включить музыку, кричать из окна, швырять бутылки во двор. Вечно пьяная, шумная, с громким, противным смехом, от которого у всех сводило зубы. Так что, когда узнали, что её не стало, многие просто пожали плечами. Не из злости, а от усталости и облегчения.       Похороны были короткие и без особых церемоний. Земля промёрзла, ветер срывал пластиковые венки и бил в лица пришедших. Несколько соседей стояли поодаль, перешёптывались, кто-то достал сигарету, кто-то переминался с ноги на ногу от холода. Амелия стояла рядом с Маршаллом, чуть сбоку, держала одну руку в кармане, а вторую — в его руке. Он спрятал их вместе в карман своего старого пальто, и так было теплее. Она украдкой смотрела на его потухшие глаза, в которых не было ни слёз, ни гнева — только пустота.       Он не понимал, что должен чувствовать. Всё казалось неправильным: люди, слова, эта чёрная яма перед ним. Где-то в глубине он знал, что по идее должен быть траур, должен быть ком в горле, но вместо этого всплывали другие картинки: мать, спящая лицом в тарелке; её визги, когда она не находила бутылку; рука, срывающаяся в пощёчину. И от этих воспоминаний становилось ещё холоднее.       Когда лопата ударила по крышке гроба, он едва заметно вздрогнул. Амелия тихо сжала его ладонь сильнее, не говоря ни слова. Так и стояли, пока не засыпали последнюю горсть земли.       Люди начали расходиться. Кто-то перекрестился, кто-то сказал стандартное: «Земля ей пухом», а кто-то лишь тихонько выдохнул, что ночью наконец будет тихо. Маршалл продолжал стоять, не двигаясь. Смотрел в землю, будто пытался понять, можно ли вместе с телом закопать всё то, что она в нём сломала.       — Пойдём, — сказала Амелия тихо.       Он кивнул, выдохнул и только после этого заговорил:       — Я не знаю, что теперь чувствовать. Наверное, стыд. Из-за того, что мне совершенно не больно.       — Ты не обязан что-то чувствовать, — сказала она. — Не каждая женщина, которая даёт жизнь, сумеет подарить и любовь.       Он внимательно посмотрел на неё, долго, без слов, с какой-то тихой благодарностью. Амелия всегда умела подобрать нужные слова. И сейчас для него это было как никогда важно.       — Спасибо, что пришла.       — Я рядом, — сказала она. — Чтобы ни случилось.       Он кивнул и двинулся вслед за ней. Они шли медленно, по грязному снегу, не оглядываясь. За спиной оставалась та часть его жизни, к которой он надеялся никогда больше не возвращаться.       Но после похорон сильно лучше не стало. Джо не исчез, как можно было бы надеяться. Он остался. Пил каждый день, только теперь без собутыльницы. Через неделю он перетащил в комнату Маршалла свои шмотки: телевизор, стул, кучу банок и сделал вид, будто так и должно быть. Комната досталась ему не по наследству, а по праву силы.       Маршалл перестал возвращаться. Ночевал у кого придётся: у разных знакомых, на студии, где он проводил всё больше времени и даже в приюте для бездомных на третьей авеню, где за койку и тарелку супа нужно было просто прийти до десяти вечера. Домой он заходил только за чистой одеждой или нужными вещами, каждый раз надеясь не застать этого придурка в квартире. Коридор встречал его привычной смесью вони и злости: перегар из-за двери, мусор на подоконнике, радио, орущее в никуда. Дом казался живым, но это была жизнь, от которой хотелось держаться подальше.       В один из вечеров он всё же решил переночевать дома, не в своей комнате, но хотя бы на кухонном диване. День вымотал, деньги кончились, в приют не успел. А в январе, не то чтобы хочется задерживаться на улице.       Дверь поддалась только со второго раза — со скрипом, словно сопротивлялась и не хотела впускать. Внутри было холодно, как в подвале, и привычно до отвращения: серый линолеум, затёртый до пятен, стены с содранными обоями, стол, покрытый следами ожогов от сигарет, ржавчина на краю раковины, никогда не затыкающийся магнитофон.       И через несколько секунд в нос ударил запах: сперва едва ощутимый, потом накатывающий густо, противно, как чужое дыхание прямо в лицо: дешёвая водка, пот, табак и что-то кислое, затхлое, протухшее.       — Ну надо же, — раздался голос, сиплый, ленивый, и вместе с ним глухо стукнула бутылка по столу. — Принц явился.       Джо сидел в полутьме, в растянутой майке, с покрасневшими глазами и этой его ухмылкой, от которой всё внутри сжималось. На столе стояла одна пустая бутылка какого-то самогона и одна наполовину полная, а вокруг пепел не долетевший до пепельницы, как снег после пожара.       — Мне нужно забрать вещи, — сказал Маршалл, стараясь говорить спокойно, хотя ещё минуту назад думал остаться. Но, увидев эту картину, понял — ни за что. Хоть на улице, хоть где угодно, только не здесь.       — Забирай, забирай, — протянул Джо с ленивой интонацией, за которой всегда прятался яд. — Только не забывай, что ты не можешь вваливаться сюда, когда угодно Дом — мой. Она так сказала. Перед тем как… ну, ты понял.       Это «она» ударило под рёбра. Как будто кто-то высыпал внутрь стекло. Маршалл молча кивнул, поставил рюкзак на стул, стал собирать: джинсы, футболку, блокнот. Всё делал быстро, но в груди уже пульсировало то самое чувство, от которого всегда хотелось исчезнуть: тревога, страх, какая‑то детская беспомощность. Он чувствовал, как Джо не сводит с него глаз и следит за каждым его движением.       — Слышал, тебя вчера видели на углу с этими… с чёрными, — продолжал тот, вытягивая слова. — Рэперы, да? Думаешь у тебя что-то получится? Сторчишься с ними как твоя мать. Смирись, пацан, ты просто ноль.       Маршалл опустил глаза, стиснул зубы, стал складывать вещи быстрее. Пальцы дрожали. Ему хотелось уйти, не смотреть, не отвечать. Но голос Джо не останавливался — тянулся, вязкий, как масляная плёнка.       — Чё заткнулся? — хрипло протянул он. — Думаешь ты чем-то лучше, что ты особенный?       Он медленно поставил бутылку на стол, прищурился, подался вперёд, решая проверить, где именно заканчивается терпение Маршалла.       — Не говори ничего, — не выдержав, тихо сказал он. — Возьми и помолчи хоть раз в жизни.       Джо замер на секунду, словно не поверил, что этот сопляк посмел сказать ему такое. Потом медленно ухмыльнулся, покачал головой и выдохнул сквозь смех:       — А то что? — спросил он, приближаясь. — Врежешь? Ну, давай, покажи, какой ты теперь взрослый. Думаешь, вырос? Думаешь, можешь перечить? — Он усмехнулся. — Я тебя, щенок, человеком сделаю, понял? Раз она не смогла, то я уж точно справлюсь.       Одним рывком Джо оказался рядом с ним и немедля начал бить.       Первый удар пришёл так быстро, что Маршалл не успел даже отшатнуться. В грудь, прямо под солнечное сплетение, воздух вылетел с сипом. Второй в лицо, по щеке, так, что голова рванулась вбок, в глазах заплясали звёзды, а во рту тут же появился вкус густой, солёной, тёплой крови. Он почувствовал, как кожа на губе лопнула, как болит зуб, и как горит изнутри щека. Третий удар в живот, чуть ниже рёбер. От боли перед глазами всё поплыло, и он сложился пополам, ухватившись за край стола, чтобы не рухнуть.       Джо засмеялся. Смех не злобный, а усталый, как будто он не бил, а исправлял ошибку.       — Давай, — выдохнул он. — Бей. Может, хоть раз мужиком себя почувствуешь.       Маршалл попробовал выпрямиться, вдохнуть, но грудь словно сковало цепями. Он собрался и ударил в ответ — кулаком в плечо, в грудь, потом ещё раз, вслепую. Ничего. Джо едва пошатнулся, схватил его за ворот, прижал к стене. Запах алкоголя, пота, чего-то кислого ударил в нос и от этого хотелось блевать. Голова гудела, плечо жгло, руки скользили. Он слышал собственное дыхание — рваное, сдавленное… Невероятно хотелось отключиться от всего этого сумасшествия, но он не мог себе этого позволить. Просто не мог.       — Посмотри на себя, — сказал Джо, тихо, почти с жалостью. — Слабак. Кусок дерьма. Даже бить не умеешь. — Он усмехнулся, глядя, как Маршалл сползает по стене. — И не смотри так. Меня забавляет твоя злость.       У Маршалла внутри будто что-то оборвалось. Не боль, не ярость, а что‑то глубже, что-то животное. Он кинулся на него, без расчёта, чтобы перестать слышать, перестать помнить этот голос.       Он ударил. Ещё. И ещё. Кулаки были мокрые, пальцы не разгибались. Всё тело ныло, но он бил.       Джо ржал. Держал его за плечо одной рукой, а другой ловко, выверено, отбивал удары, затем поймал момент, и с силой толкнул.       Маршалл приложился о стол, посуда загремела, на пол полетела банка, рассыпались окурки, воздух стал горьким от пепла. В глазах темнело, уши звенели.       — Вот и весь твой рэп, — сказал Джо, приближаясь. — Только сопли и жалость. — Он схватил его за ворот, встряхнул, как тряпку. — И Амелия твоя, такая же дура. Думаешь, ей нужен ты? Да она просто жалеет. Трётся с тобой, пока не найдёт кого получше.       Эти слова были как нож в сердце. Боль отдалась по всему телу, и злость, копившаяся годы, прорвалась. Он набросился, стал бить, кричать, не разбирая, где лицо, где грудь. Хотел заставить его замолчать. Хотел, чтобы он хоть раз думал над своими словами.       Но Джо был слишком тяжёлый. Он поймал его снова, толкнул, ударил. Голова Маршалла отлетела назад, затылком о стену, вспышка света — и темнота. Всё плыло. Он слышал свой собственный стон, глухой, как будто совершенно чужой.       Джо, мерзко ухмыляясь, навис над Маршаллом.       — Посмотри на себя, — сказал он. — Никогда ничего не сможешь. Ты — ошибка, слышишь? Блядская ошибка твоей нерадивой матери.       Рука легла парню на горло. Давление было таким, что он почувствовал, как кожа натягивается, как хрящи под пальцами хрустят. Мир становился узким, тусклым. Он пытался упереться, дышать, вырваться, но тело не слушалось.       И тогда, среди упавших вещей, пальцы нащупали что-то холодное — металл, узорчатую ручку. Нож. Небольшой, кухонный. Тот, которым когда-то мать резала сало.       Маршалл не думал. Не выбирал. Всё произошло само за доли секунды. Рывок и звук, похожий на то, как рвётся мокрая ткань.       Джо отпрянул, посмотрел вниз, на живот, потом — на него. На лице не злость, даже не боль, а растерянность.       — Ты… — прошептал он. — Ты охуел, пацан…       И рухнул. Тяжело, как будто рухнула скала, нависавшая над морем сотни лет.       Маршалл стоял, держа нож и не осознавая до конца, что произошло. Рука автоматически разжалась и послышался звук удара стали об пол. Из груди, казалось, вынули всё, что было живым. Внутри было тихо. Настолько тихо, что даже собственное дыхание казалось чужим. Воздух не входил. Руки дрожали. Он не чувствовал боли, только звон в ушах и чужую кровь на пальцах.       — Блядь… — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь!       Он попытался подняться, но ноги не держали. Колени тряслись, пальцы скользили по полу, будто руки потеряли хватку. Всё тело трясло от того, что внутри было что‑то рвущееся, дикое. Дышать было больно. Воздух царапал горло, и каждый вдох давался как удар.       Он глянул вниз.       Джо лежал неподвижно. Глаза не моргают. Рот чуть приоткрыт, словно собирался что-то сказать и не успел. У Маршалла на секунду мелькнула безумная мысль: сейчас он вдохнёт. Сейчас моргнёт. Сейчас выругается, поднимется, ударит снова. Но Джо не моргнул. Не шевельнулся вообще.       Маршалл попятился, опёрся рукой о стену, чувствуя под ладонью грязь, пыль, холод. Вся рука была в крови. Он смотрел на неё и не понимал, чья она. Его или чужая. В висках бился пульс, что-то внутри стучало по стенкам черепа, и этот стук мешал думать. Его начало подташнивать.       «Я не хотел. Я не убийца. Я… я защищался…» — Он повторял это мысленно, но слова не помогали. Они ничего не делали. Только звучали глухо, как эхо.       Тело слушалось плохо, ноги как ватные, подгибались сами. Всё вокруг расплывалось — стены, окно, свет. Хотелось выйти, выбежать, но куда? Как будто всё кончилось в этой комнате.       Телефон. Надо позвонить. Пусть приедут. Пусть кто‑то приедет, кто знает, что делать. Он вытащил телефон из кармана, почти выронил, поймал. Пальцы дрожали так сильно, что экран не реагировал. Пришлось несколько раз провести по нему, чтобы попасть в цифры.       — Девять… один… один… — прошептал он. — Девять… один…       — Служба спасения, слушаю вас, — ровно сказала женщина. Голос, как из другой вселенной — чужой, спокойный.       — Я… — он нервно сглотнул. — Меня… он напал. Я… защищался. Тут человек. Кровь. Очень много крови.       — Назовите адрес.       Он продиктовал. Голос сбивчивый, буквы сливались, но женщина, кажется, поняла.       — Не прикасайтесь к оружию. Оставайтесь на линии.       Он кивнул, хотя она не видела. Потом сел на пол, больно ударившись коленями.       Он потянулся к телу, не зная зачем, взял край майки Джо, прижал к ране. Кровь всё ещё шла. Она тёплая, густая, липла к пальцам, к рукавам.       — Вставай, — сказал он шёпотом. — Вставай, слышишь?       Тишина.       Он прижал сильнее. Кровь проступала сквозь ткань.       — Ну встань, пожалуйста, — сорвался голос, и он почувствовал, как во рту солоно.       Только потом понял, что это слёзы.       Он вытер их запястьем, но руки дрожали.       Потом просто сидел. Смотрел, как кровь расползается по полу, и не мог больше ничего сделать.       Всё происходящее, будто с каждой секундой становилось более реальным, чем казалось. Этот запах крови, липкий пол, тяжёлый воздух, неровное дыхание. И только в телефоне женский голос повторял:       — Не кладите трубку. Вы не один. Всё хорошо. Не кладите трубку.       А он смотрел на Джо и понимал, что «всё хорошо» — это про кого угодно, только не про него.       Полицейские приехали быстро. Гораздо быстрее, чем кто-то вообще успел понять, что происходит. Красно-синие вспышки мелькнули в окне, и Амелия вздрогнула. Она сначала даже не поняла, что это в их дом. Потом услышала шаги на лестнице, голоса, команды. Всё внутри сжалось.       Она сорвалась с места, побежала босиком по полу, сердце колотилось так сильно, что каждый шаг отдавался в груди. Распахнула дверь и сразу наткнулась на этот яркий, резкий свет, на силуэты соседей, вылезающих из дверей, на их глаза, на чьи-то голоса: «Что случилось?», «Это у кого?», и… на открытую дверь Маршалла. Его дверь.       — Что там? — спросила её мать с кухни, сухо, почти раздражённо.       Амелия ничего не ответила. Уже двинулась вперёд. Ноги не чувствовали пола. Сердце билось где-то в шее. Грудь сдавило.       У двери стояли двое в форме. Один держал руку на поясе, другой что-то говорил по рации.       — Отойдите. — Жёстко и коротко остановил её сотрудник.       — Там… там Маршалл! — выдохнула она. — Он жив?! Он… пожалуйста, он жив?!       Полицейские переглянулись. Один молчал, второй — тот, что с рацией, посмотрел на неё чуть дольше, чем положено. В его лице что-то дрогнуло.       — Он жив, — коротко сказал он. — Сейчас с ним работают.       Её качнуло. Руки похолодели. Она встала на цыпочки, потянулась и увидела.       На полу чьи-то ноги. Пятно крови. Какой-то хаос вокруг.       И Маршалл.       На коленях.       Голова опущена, руки, грудь — всё в крови, плечи сведены, на его запястьях наручники. Как на преступнике.       И в этот момент у неё в голове всё сошлось.       — Нет… — вырвалось из груди. — Нет, вы не понимаете! Он не убийца! Он не мог!       Голос поднялся сам, горло горело, как от ожога. Она пошла вперёд, но её снова остановили. Полицейский перехватил за плечо. Больно. Она врезалась в него грудью, отшатнулась, едва удержалась на ногах.       — Вы не понимаете! Он столько лет жил с этим психом! Он его бил, орал на него, унижал! Вы бы видели, в каком состоянии он возвращался оттуда! Он боялся его как огня! Он хотел, чтобы это закончилось!       Полицейский сказал:       — Мэм, успокойтесь. Мы разберёмся.       — Нет! — Она закричала. — Вы не понимаете, вы не разберётесь! Он не способен на такое! Он бы никогда… Я клянусь! Я поклянусь своей жизнью, слышите? Он не убийца! Он… он просто защищался! Он не хотел!       Она почти рыдала. Всё тело дрожало. Руки были ледяными. Под грудной клеткой сжималось так, что дышать не получалось. Всё вокруг теряло очертания, только Маршалл, всё тот же, на полу, в крови. Он повернул голову, увидел её. И кивнул. Не как в кино. Не как герой. Будто хотел сказать: спасибо, что ты здесь.       Слёзы вырвались. Она вытерла их запястьем, даже не чувствуя, что кожа горит. Рядом с ней проходили парамедики. Один спросил:       — Пострадавший в сознании?       — Не реагирует, — ответил кто-то из полиции.       Она снова посмотрела на тело в кухне.       — Нет… — прошептала она. — Нет, пожалуйста, нет…       — Пройдите в квартиру, — сказал другой полицейский, чуть мягче. — Нам нужно пространство.       — Пространство?! — она повернулась к нему. — Вам нужно понять, что он выжил чудом, понимаете? Это он выжил! Он не напал, он… он устал бояться!       — Суд всё решит, — снова спокойно сказал он.       — Суд?! — у неё сорвался голос. — Вы думаете, суду будет не плевать, через что он прошёл? Что он жил под лестницей, потому что там было безопаснее, чем в собственной квартире?! Вы не знаете его! Вы не знаете, через что он прошёл!       Полицейский ничего не сказал. Он делал свою работу. Как и все остальные. Амелия резко развернулась и влетела в свою квартиру. В груди всё горело, сердце било как молот. Она ударилась плечом о косяк, едва не упала. В коридоре стояла мать. Руки скрещены, на лице это выражение, от которого Амелию всю жизнь передёргивало. Снисходительная, победная складка около губ, самодовольный взгляд, слегка раздутые ноздри.       — Я так и знала, — сказала она. Спокойно. Без удивления. — Я говорила. Я предупреждала. Он был проблемой с самого начала. Ты просто не хотела слушать.       — Замолчи, — прошептала Амелия. Губы тряслись, голос сорвался.       — Вот и дотаскалась, — продолжала мать. — Теперь его посадят. И правильно. Может, и у тебя в башке наконец мозги встанут на место.       — Замолчи. — Ещё раз сказала Амелия, но уже громче и шагнула ближе. — Ты ничего не знаешь. Он не убийца. Он никогда не хотел этого.       — Хватит жить в сказке, — бросила мать. — Он никчёмный парень и всегда будет тянуть тебя на дно.       Эти слова ударили сильнее всего. Не голос, не полиция, не кровь. Именно они. Амелия вжалась в стену, почувствовала, как леденеет и без того холодная кожа. Всё тело било мелкой дрожью. Как будто беспросветная тьма обволакивала её изнутри.       Амелия услышала как в коридоре снова поднялся гул голосов, зашуршали шаги. Она, не думая, снова побежала туда, чтобы не пропустить ничего. На лестнице суетились люди — полицейские, соседи, кто-то уже снимал на телефон, кто-то просто стоял, прижавшись к перилам, чтобы ничего не пропустить. Её сердце билось с силой ударов тяжелой кувалды, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего.       Она увидела его сразу. Маршалл шёл вниз, между двумя полицейскими, с руками, заведёнными за спину, голова чуть опущена, волосы взъерошены, чужая кровь повсюду. Он не сопротивлялся и не пытался ничего объяснять, шёл, будто всё это происходит не с ним, будто всё уже давно решено и сопротивляться бесполезно.       Соседи переговаривались тихо, но Амелия слышала каждое слово, словно их шепот был прямо у неё в голове.       — Молодой, а уже такое натворил… — сказала пожилая женщина с третьего этажа.       — А я ж знала, — ответила ей другая, постарше. — С самого начала видно было, что с ним беда.       — А может, он и мать того… — кто-то добавил сзади, и это прозвучало особенно мерзко, с каким-то даже удовольствием.       Она почувствовала, как всё внутри сжалось и холод прошёл через кожу. Сделала несколько шагов вперёд, протиснулась между соседями, которые нехотя расступились, и крикнула:       — Маршалл!       Он остановился. Медленно повернул голову. И в этот момент всё вокруг стихло: голоса, шаги, даже свет словно приглушили. Их взгляды встретились. У него на лице уже не было ни страха, ни вины: только усталость, какая бывает у людей, которые готовы опустить руки, спустя очень долгое время. Она прочитала в этом взгляде простые и обречённые мысли: Живи. Просто живи дальше, даже если меня больше не будет рядом. Кажется, он больше не верил ни во что. Ни в справедливость, ни в завтрашний день.       Она рванула к нему, не думая, тело само подалось вперёд, но чья-то рука схватила её за плечо. Крепко, больно, так, что дыхание перехватило.       — Девушка, нельзя, — сказал кто-то. Голос был ровный, без грубости, но твёрдый.       — Пусти! — закричала она. — Пусти, я должна быть с ним! Вы не понимаете, я должна!       Она билась, вырывалась, вцеплялась пальцами в жилет полицейского, но тот стоял, как вкопанный. В глазах защипало, дыхание сбилось, горло сжалось, и слова превращались в хрипы.       — Он не виноват! Вы не видите, что он не виноват?! Он защищался! Он не убийца! Он… он просто хотел, чтобы его оставили в покое!       Полицейские уже спускались ниже. Маршаллу больше не давали оборачиваться. Она видела только спину, руки в наручниках и следы крови на его одежде. Сирена за дверью коротко взвыла и через несколько мгновений стихла. Коридор наполнился эхом шагов, гулом, тихими переговорами, которыми люди затыкают собственный страх.       Амелия стояла на месте, не чувствуя ног, не понимая, где воздух, где стены. Хотелось закричать так, чтобы стены рухнули, чтобы мир услышал и поверил, но из горла вырвался только сдавленный звук. В груди словно что-то хрустнуло, и по телу прошла дрожь от осознания, что ничего уже не изменить, что всё это происходит на самом деле и никто не скажет, что это ошибка.       Соседи начали расходиться. Кто-то бросал взгляды: сочувственные, осуждающие, любопытные. Старик с пятого этажа пробурчал:       — Жалко девку. С таким связалась.       И захлопнул дверь.       Амелия осталась стоять посреди коридора. В ушах стоял звон. Руки тряслись, глаза горели от слёз, но она не могла их вытереть. Всё казалось ненастоящим, как во сне, из которого не получается проснуться.       Потом открылась дверь квартиры, и в проёме появилась мать, с тем лицом, на котором не было ничего, кроме досады и раздражения.       — Ну чё ты разоралась, — сказала она устало. — Весь дом на уши поставила. Люди потом будут пальцем показывать, ты хоть понимаешь, что теперь о нас подумают Позорище, вот честное слово.       Слова прозвучали не громко, но от них в животе будто что-то сжалось, и Амелия на секунду перестала дышать. Она смотрела на мать, и с каждой секундой понимала, что там, за этим лицом, нет ни боли, ни страха, ни хотя бы смятения. Только раздражение, словно речь шла не о том, что её единственного близкого человека только что увезли в наручниках, а о разбитом стакане.       Амелия ничего не ответила, лишь молча развернулась и почти бегом кинулась вверх по лестнице. Её тело двигалось само, она не думала, куда и зачем идёт, нужно было двигаться, потому что оставаться там, где стояла мать, где пахло равнодушием и варёной капустой, было невозможно.       На крыше было холодно. Дверь поддалась со скрипом, ветер ударил в лицо, здесь пахло мокрой черепицей, железом и чем-то дымным, тяжёлым, как после пожара. Она сделала несколько шагов вперёд и опустилась на колени, потому что ноги отказывались держать её тело. Бетон был сырым, и холод проходил сквозь колготки, но ей было всё равно: она уткнулась лицом в ладони и сидела так, почти не дыша, не думая, пока сквозь туман в голове снова не услышала стук своего сердца.       Потом пошли звуки. Сначала тихие: вздохи, всхлипы, потом голос, сорвавшийся на крик. Слова сливались в одно, но смысл был ясен: за что, почему он, почему именно он. И после этого пошёл поток, который она уже не могла остановить. Она говорила всё подряд, то ли вслух, то ли про себя… Про то, что он не хотел никому зла, что просто хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы перестали давить, кричать, ломать. Что он не был чудовищем, преступником, а человеком, который каждый день просыпался с надеждой, что сегодня, может быть, всё обойдётся.       Она ударила кулаком в бетон, почувствовала, как кожа сдирается, как боль отозвалась в костях и расплылась по всей руке: тупая, вязкая, настоящая. Это помогло немного собраться, удержаться в теле.       — Его никто не слышал, — выдохнула она, шепча уже почти в колени. — Никогда. Он всегда молчал, всё держал в себе, всё принимал, всё тащил, и теперь вот… теперь он виноват.       Она села ровнее, но глаза всё ещё оставались закрыты. В голове начали всплывать картины, такие отчётливые, что их не получалось отогнать. Суд, зал, свет сверху, запах пыли. Маршалл сидит за решёткой, опустив голову, руки сложены на коленях. Она почти слышит, как называют его по фамилии, как кто-то зачитывает обвинение. Он поднимает глаза, ищет её взгляд, но она не может подойти, потому что между ними стекло, и потому что всё уже решено. А потом эти слова: приговор, срок, виновен. И всё становится белым, гулким, как от удара по голове.       Она поняла, что дышит прерывисто, казалось, что не хватает воздуха, и закрыла лицо руками, стараясь не видеть ничего.       «Если его посадят, если он там останется один, если он перестанет бороться… Что тогда?» — Эти мысли резали изнутри, каждая фраза отдавалась тошнотой.       — Он мой человек, — произнесла она едва слышно, будто боялась, что ветер разнесёт это куда не надо. — Он был со мной всегда. Он — это мой дом, это всё, что у меня было. Без него ничего нет. Я не знаю, что теперь делать. Я не знаю, как дальше жить.       Она сидела так долго, пока голос не угомонился, пока руки не перестали дрожать. Где-то внизу проехала машина, кто-то хлопнул дверью, и жизнь продолжала течь. Так спокойно, без неё, без него, без всего, что только что рухнуло.       Когда она наконец поднялась, одежда прилипла к коже, руки были в грязи, а голова казалась пустой. Она стояла у самого края крыши, смотрела вниз: на окна, на фонари, на тёплое свечение улиц… и впервые в жизни поняла, что не знает, куда ей теперь возвращаться. Дом больше не был домом. Там осталась мать, которая и так никогда не была близким человеком, а после этих событий стала совсем чужой. А здесь, на холодной крыше, осталась только тишина и одно тяжёлое, невыносимое чувство: что всё кончилось, и что никакого «потом» может не быть.

***

      Прошло чуть больше четырёх месяцев. За это время в округе не раз слышали фамилию Мэтерс. Кто-то обсуждал «того парня из двадцать четвёртого дома», кто-то недоумевал, что его никак не посадят, кто-то просто говорил: «жалко, но сам виноват».       Суд проходил в старом здании с серыми стенами и скрипучими лавками. Пахло пылью, бумагой и чем-то холодным, похожим на больничный воздух.       Амелия сидела в конце зала. Скамья была жёсткой, руки вцепились в колени, пальцы побелели от напряжения. Она старалась не двигаться, чтобы не мешать себе дышать.       Когда его ввели в зал, её сердце замерло. Звякнул металл наручников. Маршалл был в светлой рубашке, слишком широкой, с аккуратно застёгнутыми пуговицами. На лице какие-то следы старых синяков, мешки под глазами, серая кожа. Он выглядел не сломленным, а совершенно пустым. Как человек, у которого ничего больше не осталось.       Он повернул голову, нашёл её взгляд. Она лишь кивнула, показывая, что рядом.       Судья зачитывал обвинение. Прокурор говорил ровно и долго: про нож, про умышленное действие, про имущество. Эти слова будто стояли в воздухе, тяжёлые, вязкие, и Амелия каждый раз вздрагивала, когда звучало «убийство».       Когда её вызвали, ноги словно налились свинцом. Голос в горле стоял комом.       — Представьтесь, — сказал судья.       — Амелия Рид, — ответила она.       — Вы знали подсудимого? Что можете о нём рассказать?       — С самого детства, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы жили в одном доме, двери наших квартир напротив друг друга. Его мать, Дебби, воспитывала сына одна. Она… прикладывалась к бутылке, к таблеткам. Иногда могла ударить, не то чтобы со зла, просто чтобы выместить всё, что с ней происходило. Но чаще не замечала его.       Она сделала вдох, посмотрела на руки.       — Потом появился Джо. Сначала казалось, что он всё исправит, что станет для Маршалла хоть какой-то опорой. А оказалось — наоборот. Он бил его под предлогом «воспитания настоящего мужика». Мог поднять руку даже за то, что тот не успел ответить. А мать… — Амелия качнула головой. — Она закрывала на это глаза.       В зале стало тихо.       — Но Маршалл… он не стал таким, как они. Он вырос нормальным. Честным. Всегда защищал тех, кого обижали, особенно в школе. Меня защищал, — добавила она, и голос дрогнул. — Он был тем, кто поддерживал меня, даже когда самому было не на что опереться. Он не лез в драки первым, мог долго терпеть, но всему есть предел.       Прокурор поднял голову:       — Но всё же, он ударил ножом.       — Я думаю, у него не было выбора, — сказала девушка. — А вы бы что сделали, если бы на вас шёл человек в три раза больше, который бил вас годами? Маршалл не убийца. Он всего лишь не хотел умирать.       Судья попросил её успокоиться, записал что-то в документы, и её отпустили. Она вернулась на место. Маршалл посмотрел на неё коротко, кивнул.       Потом начали вызывать свидетелей.       Сначала миссис Уилсон, пожилая женщина с четвёртого этажа.       — Я знала его мальчишкой, — сказала она, поправляя платок. — Всегда помогал. Соседке пакеты поднимал, мусор выносил. Злой? Точно нет. Скорее тихий, замкнутый. Но если жить с такой матерью и с тем алкашом, я бы тоже молчала. Он не хотел никого убивать. Он защищался, я уверена.       — Но в школе были драки, — уточнил прокурор.       — Любой мальчишка дерётся, — пожала плечами она. — Только он всегда за кого-то, а не против.       Следом вызвали мужчину, мистера Дженкинса, из соседнего подъезда. Он был грузный, с короткой седой бородой, говорил низко и спокойно.       — Пацан нормальный, — сказал он. — Ни хамства, ни криков. Мать у него пила, отчим тоже. Весь район это знает. Эти двое любили до всех докапываться, особенно, когда выпьют. А он наоборот — помогал, кому ни попроси. Разок даже меня с лестницы поднимал, когда я ногу подвернул. Если и сорвался, то значит, прижали. Он не псих.       Прокурор поджал губы, сделал пометку, но не перебивал.       Потом вывели миссис Картер, сухую женщину с туго стянутыми волосами.       — Я не удивлена, — сказала она. — Этот мальчик всегда был дерзкий. Грубил матери, спорил. Всё время с музыкой, с этими своими компаниями. Такие обычно плохо кончают.       — Вы видели, чтобы он сам нападал? — Спросил адвокат.       — Нет, не видела, — признала она, — но точно слышала, как он кричал. Это о чём-то говорит.       В зале прошёл гул. Кто-то зашептался. Судья постучал молотком.       Амелия сидела, чувствуя, как ладони потеют. Казалось, каждая новая фраза может решить всё.       И наконец судья поднял глаза на Маршалла:       — Подсудимый, вы хотите сказать что-либо суду перед вынесением решения?       Он встал. Руки дрожали, но голос звучал ровно.       — Я не хотел никого убивать, — сказал он. — Я терпел его и старался игнорировать. Но он сам выводил меня и провоцировал. В этот раз он сказал вещи, которые я не смог пропустить мимо ушей. Да он и не позволил отмолчаться. В той ситуации я понимал, что если ничего не сделаю, он убьёт меня. Я защищался. Всё случилось слишком быстро. Я не ищу оправданий — убийству их не бывает. Я просто пытался остаться в живых.       Он опустился на стул, медленно, будто смог выдохнуть. Поднял взгляд и встретился с Амелией. На секунду в его лице что-то изменилось: дрогнул уголок губ, показалось, что он хотел улыбнуться, но не смог. Лёгкий кивок, почти незаметный, но понятный только ей.       Она видела: он не просит прощения и не ждёт жалости. В этом взгляде было тихое «спасибо» и что-то вроде «не бойся за меня». И от этого ей стало только тяжелее, потому что он уже смирился, а она ещё нет.       В зале было тихо. Даже прокурор не шелохнулся. Судья что-то записал, кивнул, и сказал усталым голосом:       — Суд удаляется для вынесения приговора.       Амелия словно не сразу поняла смысл этих слов, но по тому, как заскрипели стулья и зашуршали мантии, по тому, как офицеры снова подошли к Маршаллу, поняла, что сейчас решится всё.       В горле пересохло. Она попыталась сделать вдох, но воздух застрял где-то между рёбер. Сердце билось быстро, глухо, будто прямо в ушах. Она смотрела, как его поднимают, как он поворачивается, не успевая даже взглянуть на неё, только короткое движение плеч, снова звук наручников. И вдруг захотелось встать, закричать, броситься вперёд, потому что казалось: если она не скажет что-то прямо сейчас, то его уже никогда не вернут.       Пальцы впились в край скамьи, ногти царапнули дерево. Она шептала про себя, почти беззвучно, как молитву: только бы не посадили… только бы хоть кто-то поверил, что он не виноват…       Когда двери за судьями закрылись, в зале стало странно пусто. Она смотрела на выход, через который его вывели, и думала только одно: что если его сейчас не отпустят, значит, всё на свете больше не будет иметь смысла. А люди что-то шептали, адвокат складывал бумаги, офицер поправлял ремень. Всё это казалось таким чужим, таким бытовым, будто речь шла не о человеческой жизни, а о расписании на день.       Амелия сидела неподвижно, чувствуя, как её тело наливается слабостью. Ей хотелось просто упасть головой на колени и исчезнуть, чтобы не слышать, как откроются эти двери снова.       Воздух стоял тяжёлый, натянутый, как перед грозой. Каждая минута ожидания тянулась бесконечно. Казалось, что за этот час она не сдвинулась ни на сантиметр. Что почти не дышала. Что, даже тиканье часов слышно громче собственных мыслей.       Судья вошёл, кто-то поднялся, кто-то зашептался, потом наступила короткая, нервная пауза. Скрипнула папка, зашелестела бумага. И прозвучал голос: сухой, уставший, но самый важный из всех:       — Суд рассмотрел доказательства, выслушал показания свидетелей и пришёл к выводу, что обвиняемый действовал в состоянии необходимой самообороны. Виновным не признаётся. Подсудимый Маршалл Мэтерс освобождается из-под стражи в зале суда.       На долю секунды никто не двинулся. Потом шум хлынул, как волна: кто-то ахнул, кто-то хлопнул ладонью по колену, кто-то зашептал «не может быть», кто-то выдохнул. Амелия уже не слышала ничего. Она подорвалась с места, не думая, ноги сами знали, куда идти.       Увидела, как полицейский снимает с него наручники. Щёлчок металла и будто с неё самой спали невидимые оковы. Она прошла между людьми, не разбирая лиц, и шагнула к нему.       Он стоял чуть растерянный, не до конца поверивший, что всё это правда. И когда она обняла его, просто прижалась, уткнувшись лицом в его грудь, он на секунду будто потерял опору, потом крепко, обеими руками, обнял в ответ.       Амелия чувствовала как бьётся его сердце, чувствовала как его тело постепенно покидает нервная дрожь. Слёзы текли по щекам, горячие, но тихие, без рыданий. Она прижалась сильнее, шептала ему в грудь:       — Я знала. Я знала, что всё так и будет.       Он выдохнул ей в волосы:       — Спасибо, что ты здесь.       Она кивнула, не поднимая головы. Ей не нужно было смотреть вокруг, чтобы понять, что люди пялятся, шепчутся… всё это было неважно. Был только он, его руки, его дыхание.       Когда все формальности закончились, когда бумаги подписали и дверь зала закрылась, они вышли вместе. Воздух снаружи показался другим: холодным, но свежим и живым. Они молчали. Идти было легко, главное, рядом. Иногда их пальцы касались, и каждый раз она ловила себя на том, что хочется его схватить и никогда не отпускать.       У их дома он остановился у подъезда. Долго смотрел на дверь, на облупившуюся краску, на старую табличку с номером.       — Не верится, что я снова здесь, — сказал он тихо. — Не знаю, что там внутри.       — Заходи, — сказала Амелия. — Не бойся.       Он достал ключ. Замок щёлкнул, дверь поддалась.       Внутри пахло чистотой. Пол был вымыт, вещи сложены. На столе постелена новая скатерть, на подоконнике — стеклянная банка с жёлтыми цветами. Исчез весь хлам: бутылки, окурки, старые газеты, следы крови, разбитая посуда. Даже свет казался другим, более мягким и тёплым.       Маршалл застыл на пороге.       — Это… — он перевёл взгляд на неё. — Это ты всё сделала?       Она кивнула.       — Да. Печать сняли за день до суда. Я пришла сразу. Не могла оставить это как было. Я выкинула весь хлам, который мог напоминать о нём. Хотела, чтобы ты вернулся домой, а не туда, где тебе всю жизнь было так невыносимо. Это больше не его место. Только твоё.       Он опёрся рукой о косяк, посмотрел на пол, потом на неё. Он попытался справиться, но не смог. Редкие слёзы вышли наружу, горячие, упрямые.       — Чёрт, Мэл, — тихо сказал он. — Никто никогда бы такого для меня не сделал. Кроме тебя.       Она шагнула ближе, дотронулась до его руки.       — Просто будь здесь. Теперь это только твой дом.       Он вгляделся в неё долго, будто пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб её лица. Ничего не сказал, лишь стремительно шагнул к ней и обнял. Крепко, без слов, с такой силой, словно пытался вернуть себе всё, что потерял.       — Ты мой дом, — сказал он ей в волосы. — Всегда была.       Она прижалась к нему, уткнулась лбом в его плечо. Её дыхание сбилось, но впервые за долгие месяцы ей было спокойно.

***

      Август пришёл в этот дом, как жаркая простыня, которой кто-то накрыл весь квартал: воздух тяжёлый, липкий, пахнет пылью, раскалённым асфальтом, слежавшейся травой у подъезда и бензином от проезжающих редкими рывками машин. С апреля прошло не так много времени, но достаточно, чтобы соседи успокоились и сделали вид, что «теперь всё нормально», и катастрофа в коридоре превратилась в старый слух.       Маршалл смог сдать выпускные экзамены вне общего потока и получил диплом. Из-за всего этого он не попал на выпускной. Амелия без него тоже не пошла. Они устроили свой выпускной на крыше.       Она пришла в простом светлом платье, которое мялось даже от дуновения ветра, но на ней оно выглядело лучше любого бального. Волосы аккуратно собраны, но из них всё равно выбилось несколько прядок. Маршалл поднялся наверх в чёрных джинсах и старом, но выглаженном пиджаке, который ему был чуть велик в плечах. Он держал под мышкой бутылку дешёвого шампанского.       Амелия принесла еду в пластиковом контейнере: несколько бутербродов, немного нарезанного сыра, овощей. Отдельно взяла пакетик с печеньем и яблоками. Всё выглядело скромно, но так правильно, будто это и был их самый настоящий праздник — двоих, которые выжили.       Они сидели на тёплом бетоне, свесив ноги с края крыши. Откуда-то снизу тянуло запахом вечерней жареной картошки, откуда-то доносилась музыка. Маршалл открыл шампанское, оно громко хлопнуло, пена вылилась на руки, Амелия рассмеялась так легко и беззаботно.       Они пили из пластиковых стаканов, ели печенье, болтали обо всём, смеялись, вспоминая общие истории. Просто были рядом. Это был их выпускной, самый честный из всех возможных. Когда бутылка опустела, а город стал почти ночным, оба знали: дальше начнётся новая жизнь, в которой придётся держаться из последних сил.       И она действительно началась.       Летом Маршалл много работал. За эти месяцы успел побывать грузчиком, подсобником, таскал мешки, красил заборы, разгружал коробки. Ладони грубые, ногти вечно чёрные, глаза уставшие, но спокойные. Он старался жить дальше, не оглядываясь на события, которые могли его сломать. Не сломали.       Они с Амелией проводили все редкие свободные минуты вместе. Между его подработками и её постоянными подготовками к учёбе времени почти не оставалось, но они всё равно умудрялись находить его. Вырывать из дня по часу, по полчаса, по десять минут. Иногда он приходил после смены усталый и она заходила к нему, садилась рядом, пока он допивал дешёвый лимонад и приходил в себя. Иногда он стучал к ней утром перед тем как уйти и звал позавтракать на крыше.       Они вместе смотрели на город, болтали ни о чём, делились тем, что им удавалось держать в себе весь день. Он слушал её про учебники, списки, дедлайны, она — про разгрузки, смены и очередные идиотские задания от прорабов. Это были маленькие островки спокойствия, которые они защищали от всего остального мира.       Но август — это ещё и месяц, когда письма из колледжей уже разосланы, жильё в общежитиях поделено, а в конвертах шуршат тонкие распечатки правил. И когда Амелия однажды вернулась домой и нашла в почтовом ящике такой конверт на своё имя, она уже знала, с кем первой захочет разделить это.       Внутри поздравление, стипендия, список вещей, которые нужно взять. Она улыбнулась, держа лист двумя пальцами, и в этой улыбке было столько облегчения, что у неё заслезились глаза. Она же считала дни до отъезда не потому, что мечтала уехать в другой город, а потому что не могла больше жить именно здесь, с матерью, которая не упускала случая уколоть, указать на ошибку, напомнить, что всё у Амелии не так как надо.       Дождавшись Маршалла с работы, они поднялись на крышу в один из тех вечеров, когда небо кажется гуще обычного. Тёплый гравий шуршал под подошвами, воздух дрожал, как над плитой.       — Документы пришли, — сказала она, когда они устроились. — Теперь всё точно. Первого сентября я должна быть там.       Он молчал, глядя в сторону, где город мерцал редкими огнями.       — Я очень рад за тебя, — тихо произнёс он. — Теперь всё по-настоящему.       — Да, — тихо ответила она. — По-настоящему.       Они замолчали. Только где-то далеко гудел кондиционер и трещала антенна от ветра. Амелия лежала, смотрела вверх и думала, как странно: всю жизнь мечтала уехать, а теперь внутри будто кто-то поставил камень. Радость есть, а дышать почему-то всё равно трудно. Они рассматривали небо, где первые звёзды включались медленно, точно кто-то вдалеке щёлкал переключателями одну за другой.       — Я не смогу жить здесь, — сказала она, не поворачиваясь к нему. — С ней. Я… просто не смогу.       Он кивнул.       — И не должна. — Помолчал. — Я пока останусь. Подкоплю. Может, через год тоже попробую к тебе поступить. Сейчас поздно, все сроки прошли, пока шло следствие. Но я не сдамся… Буду работать.       Она повернулась к нему.       — Только не загоняйся, ладно? Ты и так уже прошёл через всё, через что не должен был проходить.       Он усмехнулся коротко, без веселья.       — Тут без вариантов. Надо как-то жить.       — Знаю, — кивнула она. — Но жить — это не только работать.       Он не ответил. Они снова замолчали, слушая, как внизу хлопают двери и гудит редкий транспорт. Воздух был тяжёлый, но между ними было спокойно.       — Я буду писать, — сказала Амелия после паузы. — Письма, настоящие. Чтобы можно было держать в руках и чувствовать тепло.       — Я тоже, — сказал он. — Обязательно буду.       Она улыбнулась, коснулась его руки.       — И не теряйся в сплошной работе. Ладно?       — Не потеряюсь, — ответил он. — Где бы ты ни была, я всё равно найду способ тебя достать.       Амелия рассмеялась, но в глазах блеснуло что-то другое и он это заметил.       — Я серьёзно, — сказал Маршалл тише. — Мы не должны потеряться.       — Не потеряемся, — сказала она. — Я тебе обещаю.       Он кивнул, посмотрел на неё, на то, как свет фонаря скользнул по её лицу, и в груди у него стало тепло и больно одновременно.       Она улыбнулась, но улыбка тут же сломалась. Лицо её стало серьёзным, и он понял: сейчас будет то, чего он боится и ждёт одновременно.       — Марш… Если ты меня сейчас поцелуешь, я останусь. — Сказала Амелия слишком серьёзно и спокойно. Просто как факт. — Я останусь. Я отменю, придумаю что-нибудь. Найду работу, найду комнату… я не поеду.       Сердце у него провалилось, как в лифтовую шахту. Он смотрел на её губы, в голове сразу вспыхнула та ночь на концерте, и десятки других ночей, когда они останавливались ровно в шаге от черты. Мышцы потянулись сами сделать то, о чём кричит тело. Руки помнили, как держать её, губы — как находить её дыхание. Но он сжал челюсть и покачал головой.       — Я не могу. — Он едва выговорил. — Я не могу так поступить с тобой. Я не имею права украсть у тебя этот шанс. Даже если от этого у меня всё внутри сгорит. — Он улыбнулся криво. — А оно сгорит. Уже горит.       Она не отвернулась. Только прикрыла глаза на секунду и открыла снова, уже с тем самым взглядом, в котором и боль, и благодарность.       — Ты всегда слишком правильный, когда дело касается меня, — сказала она, и теперь в голосе звучала нежность, которой он, казалось, не заслужил.       Он провёл пальцами по её локтю. Она не отстранилась. Между ними висело то, что невозможно назвать. Словно оба уже понимали, что дальше дороги должны разойтись.       Его пальцы осторожно поднялись ещё выше: к плечу, к шее. Она чуть повернулась, и их лбы упёрлись друг в друга. Тихо, без звука. Он чувствовал её дыхание на своей коже: короткое, прерывистое, будто у неё в груди стоял тот же ком, что и у него.       Он закрыл глаза, резко опустил ладонь, сжал пальцы на её руке: крепко, просто чтобы помнить, что она настоящая. Она в ответ коснулась его щеки, медленно, как если бы училась запоминать его на ощупь. Большим пальцем провела вдоль скулы, потом чуть ниже, до подбородка. Их носы задели друг друга, дыхание перемешалось, и от этого стало больно, почти физически.       Он хотел быть ещё ближе, но не сделал этого. Только втянул воздух, удерживая в себе всё, что просилось наружу. Она открыла глаза, так близко, что он видел каждую её ресницу, отражение себя в её зрачках.       И оба знали, что стоит хоть одному пошевелиться — всё сорвётся. Поэтому попросту продолжали лежать так рядом и дышать друг другом.       Амелия долго молчала, потом немного отстраняясь, негромко сказала:       — Мне учиться пять лет. Целых пять… Давай не назначать никаких «дат встречи», не привязываться к календарю. Давай так: если за эти пять лет мы вдруг сами, случайно, без договорённостей, без «встретимся там-то», столкнёмся… на улице, в автобусе, у ларька, в этом городе или в другом, на этой крыше или под ней… если нас сведёт как бы само, значит, это судьба.       Он перевёл дыхание:       — А если не сведёт? — спросил тихо.       — Тогда… — она чуть пожала плечами. — Значит, должны были быть друг у друга только сейчас. Чтобы выжить.       Маршалл прекрасно понимал, что это будет правильнее всего, но чувство опоры всё равно исчезало. Как будто жизнь снова проверяла, сколько он выдержит. Он думал только об одном: поступить в следующем году и вернуться к ней. Двенадцать месяцев разлуки уже казался слишком длинным, а пять лет — почти невозможными.       Он тяжело выдохнул и наконец произнёс:       — Хорошо. Ни места, ни времени. Придётся довериться судьбе и жить. Тебе хорошо учиться, мне работать и готовиться. Будем писать, когда получается. И если когда-нибудь вдруг… — он чуть улыбнулся, — если вдруг ты повернёшь за угол, а там буду я, то уже не отпущу.       Она улыбнулась в ответ, искренне, не притворяясь. Молча придвинулась ближе, положила щеку ему на плечо. Где-то мимо, на эстакаде, протянулся поезд, и металлический гул прошёлся по крыше.       — Если вдруг письмо придёт не сразу, — тихо добавила Амелия, — или я не отвечу несколько дней… это не потому, что мне всё равно. Значит жизнь умеет рушить планы.       Она вздохнула, провела пальцами по его запястью.       — И если вдруг будет тишина, — продолжила она, — не думай, что я исчезла. Возможно, почта тупит. Возможно, сломался компьютер. Возможно, я заболела и сплю. — Она сжала его пальцы. — Но я буду каждую секунду помнить о тебе.       — И если я пропаду, — ответил он, — значит, много работы. Но я буду выходить на связь как можно чаще. — Он усмехнулся. — Тебя так просто не выбросить из головы.       — Вот и договорились, — сказала она. — Мы не обязаны обещать вещи, которых не контролируем. Мы обязаны — стараться.       Они замолчали. Звёзды висели густо, редкие самолёты оставляли тонкие царапины в темноте. Амелия глубоко вдохнула и перевернулась на живот, подперев подбородок ладонями.       — Марш…       — Мм?       — Я не умею говорить сильно красиво. — Она сморщила нос, как всегда, когда собиралась с духом. — Но ты знаешь, что ты… — она поискала подходящее слово, — ты для меня весь мир. Не место. Человек. — Она немного улыбнулась. — И, возможно, поэтому я должна уехать. Чтобы у нас обоих был дом не из одного человека. Чтобы у нас была ещё и жизнь.       Он смотрел на неё и думал, что в мире нет ничего сложнее и честнее, чем эти простые слова. Поднял руку, аккуратно отодвинул прядь волос с её лица.       — Тогда давай так, — сказал он тихо. — Хоть я и не могу поцеловать тебя сейчас… — он вздохнул, коротко, почти больно. — Ведь я не хочу быть тем, кто держит тебя, когда ты должна идти. — Маршалл едва улыбнулся. — Но, Мел… если вдруг через пять лет ты придёшь сюда, а меня нет… — он замолчал, и она сразу резко повернула голову, — то знай: я всё равно… Всё равно рядом. В письмах, в песнях, в каждом твоём «я справлюсь».       — Отвратительно мило, — попыталась пошутить она, но голос дрогнул.       — Я тренируюсь, — пожал он плечами. — Чтобы однажды говорить нормально.       — Уже нормально, — сказала она. — Даже лучше.       Тишина легла между ними, лёгкая, как простыня. Где-то снизу захлопнула дверь, на улице проехала машина, посыпав раскалённый асфальт светом. Ей вдруг стало холодно — не от ветра, от этого ледяного будущего. Он понял без слов, подвинулся ближе, накрыл её плечи своей кофтой, ещё хранящей тепло и высунул руки так, чтобы обнять. Она вползла в этот жест, как в нору, и какое-то время просто дышала ему в шею.       — Если ты меня сейчас поцелуешь, я клянусь, что останусь, — повторила она совсем шёпотом, туда, где у него пульс. — Но не делай этого. Пожалуйста. Не делай. Хотя я так этого хочу…       — Не сделаю, — ответил он, и в этих двух словах было больше любви, чем в сотне признаний.       Они встретили рассвет, как встречают старых знакомых, которых всегда рады видеть, с которыми всегда есть что вспомнить. Небо с серого стало молочным, потом золотисто-персиковым. Город проснулся: из окон потянулись запахи кофе и подгоревшего тоста, где-то ругался водитель, маленькая собака отчаянно тявкала на голубей. Он смотрел, как свет ползёт по её щеке, делая кожу прозрачнее, как в уголке глаза застряла слезинка. Хотел стереть — не стал. Пусть останется на память. Она смотрела на его ладони: широкие, исцарапанные, с белыми линиями шрамов и думала, что это её самые любимые линии на земле.       Когда солнце поднялось, они спустились вниз. На лестнице было прохладно, пахло железом перил и пылью. Стояли у своих дверей, не решаясь разойтись. Обменялись взглядами: теми, что говорят «держись» лучше любых слов.       — До вечера, — сказала, хотя знала, что вечером у неё сборы, списки, изматывающие «а это точно нужно?» и «где ты видела, чтобы носили такое в приличных местах».       — До вечера, — повторил он. — Мы ещё увидимся сегодня.       И каждый ушёл в свою дверь, чтобы собирать себя к новой жизни. А между дверьми остался пустой коридор, который слышал больше, чем любой суд: как двое восемнадцатилетних, у которых ничего нет, кроме них самих и упрямства, договорились не спасаться по-детски, а дать друг другу шанс вырасти.       В тот вечер они действительно поднялись ещё раз, тихо, будто прощались не только с летом, но и с привычной жизнью. Постояли у края, помолчали, посмотрели на город, который скоро станет для неё фоном из прошлого.       Когда они уже собирались уходить, Амелия достала из рюкзака маленькую коробочку.       — Держи, — сказала она.       Внутри лежала кассета. На боку неровная надпись: «Для крыши». Он перевернул, на обратной стороне список треков: их песни. Те, что слушали здесь, те, что спасали, те, под которые молчали, когда говорить было слишком тяжело.       — Ты записала сама? — спросил он, глядя на неё.       — У тёти Молли взяла старый плеер. Сидела весь вечер, — она пожала плечами, словно это пустяк. — Хотела, чтобы у тебя осталось что-то, что не исчезнет из-за почты или телефона.       Он взял кассету так, будто это было что-то живое. Посмотрел на неё: долго, тихо, и впервые за долгое время искренне улыбнулся. Воздух прошёл в лёгкие легко, без привычного сопротивления. Потому что теперь у них было, за что держаться. Был план.       Год.       Письма.       Поступление.       Эта кассета.       И ещё одно решение: самое тяжёлое и самое верное. Он не поцелует её сейчас, даже если придётся сломать себя. Не сделает этого. Чтобы однажды, когда жизнь снова сведёт их, он смог поцеловать её так, как хотел всегда.       Без страха.       Без рамок времени.       И уже никогда не отпустить.