Любовь под прицелом

Вечер разливал по улицам густые, сизые сумерки. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в лужах, оставшихся после дневного дождя, и превращая мокрый асфальт в черное зеркало, усыпанное золотыми бликами. Воздух стал еще холоднее, пробирая до костей, но в лавке «Пыль Династий» царило неизменное тепло, рожденное запахом старого дерева и воска. Чжун Ли дописывал последние строки в каталог, его перо скользило по бумаге с почти бесшумным шелестом. Тишина была его союзником, медитативной пустотой, в которой он отдыхал от необходимости быть Мораксом. Но сегодня эта тишина была обманчивой. С того момента, как несколько дней назад в его жизнь ворвался вихрь по имени Венти, что-то изменилось. Теперь, вкрадчиво, как сквозняк, в его сознание забирались обрывки мелодий и воспоминание о яркой, как майский луг, улыбке. И словно в ответ на его невысказанные мысли, дверь лавки распахнулась, впустив внутрь порыв свежего, влажного ветра. — Чжун Ли! Вы только посмотрите, какое сокровище мне подбросила судьба! Венти стоял на пороге, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, его глаза сияли с таким восторгом, что, казалось, могли бы осветить всю лавку без помощи фонарей. В его руках, заботливо прижатая к груди, была старинная виниловая пластинка в конверте, пожелтевшем от времени. — На блошином рынке, у старика, который торговал всякой всячиной! — Он подбежал к прилавку, его дыхание сбилось от возбуждения. — Я услышал эту мелодию в голове, просто проходя мимо, и будто что-то меня потянуло… Это же «Серебряный глас реки Бишуй»! Забытый бард шестидесятых! Чжун Ли медленно отложил перо. Он собирался вежливо, но твердо указать на неуместность такого шума, но вид сияющего, полного жизни Венти снова обезоружил его. Этот юноша был воплощением всего, чего он сам был лишен: спонтанности, безудержной радости, открытости миру. — Позвольте, — произнес Чжун Ли, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. Он протянул руку в белой перчатке. Венти почти с благоговением вручил ему пластинку. Пальцы Чжун Ли, привыкшие оценивать хрупкость фарфора и вес нефрита, с изящной осторожностью приняли дар. Он изучал не музыку, а артефакт. Шрифт, потрепанные углы, едва заметную паутинку трещин на конверте. — Да, — подтвердил он, — довольно редкий экземпляр. Исполнитель, Лин Линг. Карьера его, к сожалению, оборвалась трагично. — Неужели? — Венти придвинулся ближе, его зеленые глаза широко распахнулись от любопытства. Запах яблок и свежей хвои, что всегда витал вокруг него, стал ощутимее. — Что с ним случилось? И Чжун Ли, к собственному изумлению, начал рассказывать. Не сухую справку, а целую историю. Он говорил о таланте, разбившемся о жернова алчной звукозаписывающей компании, о невыполненном контракте, о предательстве и одинокой кончине в маленькой комнатке, с видом на стену соседнего дома. Он погрузился в детали эпохи, в социальный контекст, и с каждым его словом легкомысленная улыбка Венти таяла, сменяясь глубокой, серьезной сосредоточенностью. Он слушал, затаив дыхание, словно боясь пропустить хоть слово. Когда история была закончена, в лавке повисла звенящая тишина. Венти смотрел на пластинку в руках Чжун Ли с новым пониманием. — Вы… вы рассказываете так, будто держите в руках не вещь, а чью-то душу, — прошептал он. — Будто каждая царапина на этом конверте – это шрам на чьей-то судьбе. Эти слова, такие простые и такие точные, снова пронзили Чжун Ли. Он почувствовал странное сжатие в груди. Он молча, с нежностью, которой редко удостаивались даже самые ценные экспонаты, вернул пластинку Венти. — Вам следует беречь ее. Такие вещи заслуживают памяти. — О, я буду! — Венти снова прижал находку к сердцу, и его улыбка вернулась, но теперь она была теплой, почти нежной. — Спасибо вам. За то, что поделились ее историей. Не буду больше вас задерживать! И так же стремительно, как и появился, он скрылся за дверью, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и неуловимое чувство тепла, медленно таявшее в прохладе лавки.

***

Спустя час Венти запирал на ключ стеклянную дверь «Анемонии». Улыбка с его лица спала, как маска, обнажив под ней легкую усталость. Он поднялся по узкой лестнице в свою небольшую квартиру наверху. Его жилище было его крепостью и в то же время исповедальней. В углу, прислоненные к стене, стояли гитары в чехлах. На диване, заваленном нотами и сборниками стихов, лежало огромное, уютное одеяло. Повсюду, на подоконниках, полках и даже на полу, стояли горшки с растениями, неприхотливыми суккулентами, вьющимся плющом, ароматными травами. Воздух был густым и сладким от запаха земли, зелени и воска для грифа. Но под этим живым ароматом витал другой, горьковатый и соблазнительный запах одуванчикового вина. Пустая бутылка торчала из мусорного ведра, а на полке в мини-баре стояла новая, нераспечатанная, ее золотистая жидкость манически поблескивала в свете настольной лампы. Венти замер, его взгляд на мгновение прилип к бутылке. Рука сама потянулась к ней, пальцы слегка дрогнули. Он сжал кулак, резко выдохнул и, развернувшись, вышел через черный ход. Ему нужно было другое утешение. Не в вине, а в деле. Его путь лежал вглубь города, подальше от оживленных центральных улиц. Он свернул в узкий, плохо освещенный переулок, пахнущий влажным кирпичом и старой листвой. Отодвинув несколько ржавых ящиков, он нашел почти невидимую, обитую старым железом дверь. Ключ бесшумно повернулся в замке. Штаб «Анемо» располагался в подвале заброшенной типографии, чьи станки замолкли полвека назад. Воздух здесь был другим, он пах остывшей типографской краской, пылью веков и озоном от десятков работающих компьютеров. Пространство было огромным, под стать бывшему цеху. В одной его части стояли маты и манекены для отработки ударов, в другой уютный уголок с диваном и кухонной зоной. Но сердцем помещения был операционный центр. За большим U-образным столом, уставленными мониторами, сидел молодой человек. Его пыльно-розовые волосы были небрежно собраны в маленький хвостик, откуда выбивались непослушные пряди. На нем была черная майка с высоким воротником и того же цвета свободное худи. Его фиолетовые глаза были прикованы к мерцающим экранам, по которым бежали строки кода. — Опоздал на семь минут, Барбатос, — произнес Далия, не отрывая взгляда от работы. Голос его был мягким, но в нем чувствовалась стальная уверенность. Его пальцы с темным лаком порхали по клавиатуре. — Надеюсь, твой личный архивариус того стоит. У нас тут, знаешь ли, империя зла не дремлет. Венти, чья осанка и выражение лица мгновенно сменились с уставшего на собранное и уверенное, скинул куртку. — Он не «мой», Далия. И да, он знает о Лин Линге больше, чем все наши базы данных, вместе взятые. — Он бросил на стол пластинку. — Можешь оцифровать? Для музыкального архива. Пусть тоже живет. Далия наконец оторвал взгляд от монитора, и на его лице появилась теплая, открытая улыбка. —Конечно, босс. Для тебя – что угодно. — Он взял пластинку, его взгляд смягчился. — Красивая вещь. Жаль, что у ее хозяина такая грустная история. — Все истории в этом городе грустные, — раздался резкий, слегка хриплый голос из угла. — Или ты уже успел забыть, чем мы тут занимаемся? Из тени, откуда доносился лишь тихий скрежет точильного камня о сталь, вышла Розария. Ее светлые, с бордовым отливом волосы были скрыты под капюшоном простой темной кофты, но одна прядь цвета спелой вишни выбивалась, прикрывая один глаз. Ее бледное, почти фарфоровое лицо было бесстрастным, а светлые, бежевые глаза смотрели на Венти с привычной скукой и цинизмом. Несмотря на поздний час, на ней была ее «рабочая» униформа состоящая из темной юбки, светлой блузка с алым кристаллом на груди и высоких сапогов. — Я ничего не забыл, Роза, — мягко парировал Далия. — Но это не повод не ценить красивое. — Красивое имеет свойство разбиваться, — Розария пожала плечами и протянула Венти планшет. — В отличие от проблем. «Гео» активизировались. Начали тотальную проверку всех логистических маршрутов в порту. Вынюхивают наши каналы. Работа чистая, методичная. Пахнет Нин Гуан. Венти взял планшет. На экране были схемы, фотографии доков, списки компаний. Лицо его стало жестким, а взгляд острым, как лезвие. В эти минуты от веселого флориста не оставалось и следа. Это был Барбатос. — Они не просто нюхают, — тихо сказал он. — Они уже нашли след. Идут по нему. — Он поднял глаза на Далию. — Нужно перенести операцию «Сесилия». И полностью сменить шифрование для связи с капитаном Бэй Доу. Старое скомпрометировано. — Уже работаю над новым алгоритмом, — Далия снова погрузился в код, его брови сдвинулись в сосредоточенной гримасе. — Но это как игра в кошки-мышки с термитом. Они прогрызут и эту стену, просто вопрос времени. Венти отвернулся от экранов и подошел к огромной, занимающей всю стену карте города. Его взгляд скользнул по линиям улиц, нашел район старого центра, где находилась «Пыль Династий». На его лице, всего на мгновение, мелькнула тень. Не страха, а чего-то глубокого и горького, похожего на сожаление. Он представлял себе Чжун Ли, спокойного и умиротворенного среди своих древностей, и ему становилось не по себе от мысли, что мир этого человека и его собственный, полный опасностей. Он резко отогнал эти мысли. Слабость была роскошью, которую он не мог себе позволить. — Хорошо, — голос Барбатоса зазвучал с новой, холодной твердостью, заглушая внутреннюю борьбу. — Значит, сделаем их слепыми и глухими. Далия, запускай «Пыльную бурю» во все их каналы слежения. Розария, твоя задача – тень. Проследи за всеми, кто появится в зоне интересов. Если кто-то проявит слишком много любопытства… отпугни. Так, чтобы запомнили. Без лишнего шума, но с посланием. Розария уголком губ тронулась в подобии улыбки. В ее бежевых глазах вспыхнул холодный, хищный огонек. —С посланием — это я люблю, — ее голос был тихим, но несущим в себе обещание. — Подумаю, как его красиво упаковать. Далия кивнул, его пальцы уже выводили на экраны сложные последовательности команд. — Будет сделано, босс. Венти остался стоять перед картой, глядя на паутину улиц, которая была полем его тайной войны. Он думал о тактике, о рисках, о своих людях, которых ему нужно было защитить. Но где-то на задворках сознания, словно назойливая, прекрасная мелодия, звучал спокойный, глубокий голос, рассказывающий историю о забытом барде. И эта мелодия была единственной, самой опасной помехой, потому что она заставляла его, Барбатоса, тосковать по тишине антикварной лавки и по тому, кто мог вдохнуть жизнь в пыль ушедших династий.