Живой

      Сугуру раздраженно вздыхает и трет красные от недосыпа глаза. Он ищет того ненормального всю первую половину дня: специально проходит у кабинетов параллельных классов, заглядывает в столовую и туалеты.       Но нигде, нигде не видит Тору.       И это напрягает. Создает ощущение, что тот был его видением. Сугуру отчаялся, настолько утонул в одиночестве, что придумал себе друга-призрака. Придумал не просто тульпу, а нарисовал ему целую историю. Целые пять месяцев в этом захолустье.       Но даже его выдумка не хочет с ним общаться и посылает его. Прекрасно.       В общей группе с друзьями кто-то пишет, что их онрё ищет себе новую жертву. Ему отвечают, что тот просто запал на кого-то. Второй оказывается куда ближе к правде. Конечно, им лучше не знать, что этот кто-то не смазливая девчонка в короткой юбке, а парень с пустым взглядом. Друзья точно не поймут. Никто не поймет.       Уже на обеде Сугуру вылавливает друга Тору — высокого парня с голубыми длинными волосами, Гето часто видел их вместе. Тот заинтересовано поднимает брови, смотрит, как на циркового зверька, ожидая не меньше, чем представления.       — А Тору сегодня есть? — спрашивает в лоб. Его учтивость закономерно зависела от количества сна.       — Кто? — озадаченно щурит глаза парень, смотрит снисходительно, будто Сугуру подошел к знаменитости.       — Тору. Я видел вас вместе.       Настойчивость в голосе граничит с раздражением. Старшеклассник пару раз моргает, а потом кивает и на губах расцветает ухмылка.       — Ты про Сатору Годжо? — елейно тянет тот. Сугуру хмурится, уже готовится раздраженно огрызнуться, но ему не дают времени:       — У него еще белые волосы и жопой жуй денег.       Гето удивленно кивает и повторяет за ним:       — Сатору Годжо, — имя звенит на языке, дрожью бежит по обратной стороне черепа, поражая своей мелодичностью, и резко тухнет, сухим шуршанием бумаги. — Да, я про него.       — А он пропал четыре дня назад, — насмешливо отвечает старшеклассник, будто шутит, — из дома сбежал.       Сугуру прищуривается, но так и не находит намека на ложь в его словах. Зато замечает плохо скрываемое безразличие. Раньше ему казалось, что эта парочка — образец сплоченности: всегда вместе, всегда в какой-нибудь передряге, они выглядели отличными друзьями.       Сейчас ему приходило на ум, что последние несколько дней этот крашенный встречался в компании уже новых людей.       — Тогда понятно. Спасибо, — сухо отвечает Сугуру и разворачивается, собираясь уходить. Шаркающий звук позади, и раздражающий ученик вновь возникает прямо под носом.       — Ты ведь его видел? — хищные глаза всматриваются в смуглое лицо. Взгляд будто щупает и мнет кожу. Неприятно.       Губы сжимаются как по команде, а он сам вдруг задумывается — а стоит ли что-то говорить?       В голове материализуется чаша весов. С одной стороны было желание все рассказать и вернуть Годжо домой — чтобы тот не умер от переохлаждения, с другой же Гето удивленно находит собственное сердце. Оно трепещет на позолоченной тарелке весов, отчаянно требуя не допустить увядания и страстно желая помочь хоть кому-нибудь.       Решение оказывается очевидным.       Сугуру разберется сам. Вначале узнает, почему тот сбежал, а уже потом постарается уговорить вернуться домой. Он убеждает себя в правильности своего решения единственной рациональной мыслью — от хорошей жизни не бегут.       — Нет, — качает головой Гето, и крашеный еще несколько секунд буравит его взглядом. А потом растягивает рот в усмешке.       Не верит.       — Меня Махито зовут, кстати, — вдруг представляется он, протягивая руку. Сугуру жмет ее без особого энтузиазма.       — Сугуру Гето, — сдержанно отвечает он.       — Советую не утаивать, если видел его. Сатору, как обычно, просто вспылил, а родня волнуется. Ты можешь рассказать мне, я все передам!       Сугуру только приподнимает брови. Махито корчит честное лицо. Ему не идет. Маска волнения за друга остается проигнорирована, и Сугуру выдавливает:       — Если увижу — расскажу.       Старшеклассник закатывает глаза, но ничего не говорит и испаряется в толпе, оставляя Гето одного.       Зачем ему говорить это Махито, если он мог бы и сам передать?       Пазл складывается на следующем уроке. В класс приходит целая свита людей, во главе с Фушигуро младшим, двоюродным братом Годжо, и объявляет о пропаже человека. Ему не нравится этот темноволосый парень с первого взгляда: Сугуру не чувствует в нем человека, будто у подростка нет души. Его голос пустой, почти неживой и без тени эмоций, словно он вообще не способен на чувства. По коже бегут мурашки, когда Мегуми сухо озвучивает главное:       Десять тысяч йен за любую информацию о местонахождении Сатору Годжо.       Чаша весов дергается из стороны в сторону пару раз, возвращаясь в то же положение, что и часом ранее. Вздрагивает и Сугуру, когда слышит позади себя тонкий шепоток одноклассницы:       — Такого красавчика прятали. Фушигуро-сама наверно боится, что его какая-нибудь девочка влюбит в себя и все состояние заберет, — хихикает она. А Гето недоумевает, как они не замечают очевидную ненормальность в этом подростке.       — Девочка? Да ты посмотри на него, мне кажется, ему не девочки нравятся, — уже тише отвечает соседка, и еле слышно, так, что Гето приходится сконцентрироваться, добавляет:       — Он из дома не выходит же, а тут ради Годжо в школу пришел. Может они это…       Она не договаривает, а Сугуру вдруг бросает в жар, ему хочется повернуться и высказать этой дуре все, что думает о ее умственных способностях. Очень хочется. Ведь не мог Годжо Сатору, такой яркий и кричащий, иметь что-то общее с этим бездушным нечто. Но Гето молчит и только провожает взглядом спину сына самого влиятельного человека в городе. Очередного бога этого захолустья.

***

      После уроков, отстукивая кедами по разбитой плитке, Сугуру забегает на крыльцо пекарни, где подрабатывает по вечерам.       Перед тем как зайти, застывает на пороге. Глаза натыкаются на фотографию Годжо с большой надписью о вознаграждении. На снимке Сатору удивительно официальный. Присматриваясь, Сугуру замечает странный выбор одежды: рубашка с рюшевым воротником и пиджак, который явно велик.       Рюшевый воротник, серьезно?       Для такой нелепой одежды он выглядит ужасно серьезным. Угрюмым что ли? Сугуру становится не по себе, и он толкает дверь. Под звон колокольчиков машет Сёко.       Студентка-медик, девушка училась по американской системе, где учебный год начинался в октябре. Уже третий год приезжая на каникулы, она не отдыхала, а днями помогала маме с булочной. Он иногда задумывался, как ей повезло спокойно уехать учиться — без волнения за собственную семью. Учится и не думать, что где-то там, за много километров, его мать случайно роняет сигарету на диван. Сугуру хотел бы так же.       — Какими судьбами? — шутливо спрашивает девушка и улыбается.       — Пришел отвлекать сотрудников от работы и опустошать запасы еды, — в тон ей отвечает Сугуру, и Сёко смеется, опираясь на прилавок.       В помещении стоит душистый аромат свежей выпечки и кофе, ненавязчивый запах благовоний. Отделанное в теплых оттенках дерева, это место имело поразительно согревающий эффект. Не на физическом, а более глубоком уровне.       — Тебе как обычно? — весело щебечет она, поправляя выбившуюся из каре прядь. Сугуру отрицательно машет головой.       — Запасы еды, не кофе.

* * *

      Еще вчера серый, берег сегодня встречает подростка яркой белизной. Под лучами солнца скала блестит, будто кусок соли. В глазах плавают мушки от яркого света, а галька слегка теплая и приятная на ощупь. Океан пенится, хлещет лазурью по шершавым валунам — выглядит куда радушнее. Он переливаясь синевой и шипит под ногами, расталкивая мелкие камешки вперемешку с водорослями. Сейчас он куда дальше, чем был вчера.       Сатору двигается вперед, навстречу воде. Он надеется найти далекий камень и замереть там до прилива, чтобы лазурь сама все сделала и ему не пришлось ничего решать.       Морской воздух забивает нос, ощущается в пересохшем горле, как песок. Подросток путается в ощущениях и не понимает, реальна эта боль, или это очередная выдумка.       В какофонии ощущений он действительно терялся, не понимал, что именно болит и почему. Не понимал отчего умрет в первую очередь.       Под теплым солнцем ему уже не так мерзло. Оно ласкает бледное лицо, согревает и просит Сатору жить. Парень слышит, как то молит подумать еще раз, поискать другие варианты и не совершать непоправимого. Наверное,это шепчет подсознание, еще надеется на хороший исход.       Но Годжо знает, что все тщетно, это глупое солнце его не убедит.       Жуткая боль в животе скручивает — мир кренится в сторону, а края картинки перед глазами мажутся чернотой. Его ватное тело без должной опоры валится на гальку. С болезненным стоном он теряет связь с реальностью, прямо посреди пляжа, на глазах у эмпатичного солнца.       Он приходит в себя уже в горизонтальном положении, лежа на камнях. Очередной голодный обморок — ведь желудку не хватает редких лесных ягод.       Как же надоело.       Годжо позволяет себе прикрыть глаза. Дать уставшему телу отдохнуть. На пляже, под теплыми лучами, можно представить, что все иначе, вспомнить, что летом он был свободен и даже счастлив. Улыбался горячему солнцу, носил соломенную шляпу и раздражался отсутствию развитой инфраструктуры. Сатору был недоволен, хотел большего, вел себя развязно и всем своим видом показывал, как не рад находиться в этой глуши. Он действительно думал, что хуже не может быть, что его личное дно — это провинция и поместье дяди. Сейчас отчаянно хотелось вернуться в те дни, когда подросток еще не догадывался насколько людям вокруг плевать на него.       Проваливаясь в мысли, он чувствует как легкая дрема окутывает сознание и качает на волнах теплых воспоминаний. Тонкая морская пена белыми узорами ползет по коже: сначала пальцы, потом таранная косточка и лодыжка. Чужие ладони скользят по влажной коже. Бледные, лишь слегка темнее его самого. Чуть царапая ноготками, они двигаются выше, обводя кадык. Годжо тает в этих прикосновениях, хочет прямо сейчас обернуться и перехватить шаловливые ручонки. Сжать их посильнее до удовлетворенного стона их хозяина. Ладони добираются до скул, ласково ведут по коже и мажут шершавыми пальцами по губам.       Шершавыми?       Сердце ускоряет биение — звучит где-то у висков. А нежные руки вдруг сжимают лицо. Вмиг ощущаются больше и сильнее, они сминают щеки и выкручивают голову.       Тепло ускользает, и теперь на его месте адский жар. Вся сказка рушится, а вместо светила он видит перед собой синие глаза. Они готовятся испепелить его, сжечь медленно и мучительно, мерзко щурясь от удовольствия, когда Годжо станет особенно невыносимо от боли.       Он распахивает глаза, когда ощущает, как излучение круглыми, будто от лазера, ожогами дырявит тело. Пытаясь отдышаться и прийти в себя — вспомнить, что сбежал, он ведет руками по камням. Физические ощущения возвращают в реальность, напоминают, что на деле все уже позади. Сатору моргает несколько раз и концентрирует внимание на берегу. Солнце уже опускается к кромке воды.       Он проспал часа три, не более. Его максимум за последние дни.       Белое лицо морщится и, когда тот поднимается на еле держащих ногах, синяки напоминают о себе тупой болью. Синими кругами те испещрили кожу, будто они последствие сна.       — Блять, — хрипит подросток, ругая собственное немощное тело.       Ему хочется злиться, обложить матом весь белый свет, хочется кого-нибудь прикончить. Например Махито. Да. Его бы Годжо прикончил в первую очередь. Сжал бы руки на длинной шее и душил. Душил пока змеиное лицо не побледнеет, а глаза не закатятся под веки. Нужно же начинать с самых слабых целей — вот его бывший друг идеально подходит. Но еще идеальнее подходит он сам.       Ведь больше всего Сатору злится на самого себя. Злится, что разрушил свою жизнь, что подписал себе смертный приговор — Годжо сам себе прокурор.       Встать на ноги удается не с первой попытки. Болтаясь по берегу, он шатается из стороны в сторону и только с божьей помощью не падает. Уже у валунов выходит устало привалиться к шершавой поверхности и перевести дух. Тут Годжо оставляет то самое темное хаори.       В белой, похоронной рубашке, он бредет между камнями, перешагивая морских обитателей и птичий помет. Пытается пробраться как можно дальше вглубь. Сил хватает всего на несколько шагов, а потом приходится делать череду глубоких вдохов. Все это занимает ужасно много времени и, когда он оказывается у самого далекого камня, его лодыжки уже облизывает соленая вода.       Ожидание занимает не меньше, растягивается по ощущению на дни. В спутанном сознании Годжо ждет бесконечно долго. Сидя на камне, он безразлично окунает ногу в воду, а потом снова достает. Ступню слегка жжет от соли, но ощущение настолько незначительное на фоне остальной боли, что даже не волнует.       Когда солнце клонится к кромке воды, Сатору охватывает тревога. Вода уже достает до пояса. И это при учете, что он стоит на камне. Шанс вернуться еще есть, пока океан не поднялся выше, блокируя путь к отступлению. Он сглатывает, но упрямо стоит. Зачем-то суетливо оглядывается назад, пытаясь высмотреть черную ткань. Собственный страх раздражает, кажется очередной слабостью и воспринимается как нечто неправильное. Годжо должен желать быстрой смерти, а не опасаться ее.       Океан продолжает прибывать: мочит грязную рубашку, омывает посиневшие ребра и легкими волнами бьется в грудь. В воде так холодно, что тело дрожью подает сигналы мозгу с требованием прекратить издевательство. Но оно остается не услышанным под гнетом навязчивых мыслей:       Годжо ничего не светит. Ему ничего не осталось. Он не вернется к дяде, а больше идти некуда. У него нет денег и нет перспектив. Его морально уничтожили и бросили на произвол судьбы.       Подросток повторяет раз за разом одно и то же, отчаянно пытаясь убедить пребывающий в ужасе разум в правильности своего решения. Дыхание сбивается. Вновь оглядываясь на берег, он не знает, чего так сильно ждет. И вдруг замечает второй мазок черноты. Широкими глазами Сатору впивается взглядом в парня, которого встретил вчера: длинные черные волосы, странный взгляд и исполосанные шрамами руки.       Вроде его Сугуру звали?       Сознание бьется в панике, а тело само делает шаг вперед. Он погружается в воду с головой, оказывается без опоры под ногами и только видит размытый силуэт солнца сверху. Того самого, что умоляло жить.       В голове крутится лишь одна мысль: еще хоть секунду, если еще хоть секунду он продолжит наблюдение, то уже никогда не сможет избавиться от тупой надежды на чужую помощь. А та захватывает сердце, мучительно медленно течет по венам ядом и отравляет сознание.       В его положении надежда хуже смерти.