Живой

      Гето поднимается на ноги через бесконечно долгие секунды, вспоминая о рюкзаке и обуви, забытых у камней в нескольких метрах отсюда. Устало передвигая ногами, он чувствует, что проиграл битву. И вроде понимает, что Махито не скажет, но всё равно на душе как-то мерзко. На полпути он слышит голос позади и путается в ощущениях — ведь чётко слышит в нём тревогу.       — Ты куда?       Лениво оборачиваясь, вдруг натыкается на вспоротое красным закатом лицо. Глаза блестят на солнце, и в них так отчётливо видится божественное, ангельское. Перед ним ангел смерти, что пришёл за сущностью Гето, что распотрошит его грудину в поисках души. Маленькой тёмной души. Заворожённый картинкой, он долго молчит и рассматривает сладкую тревогу в глубине глаз, нахмуренные светлые брови и стеснительность — такую редкую в ретроспективе для Сатору Годжо.       — Вещи, — отвечает Сугуру устало и видит, как судорожно кивает парень.       Ночной холодок уже бежит по коже, и Гето хмурится, ещё раз оборачиваясь на нового знакомого. Тот больше не смотрит в ответ, лишь перекатывая ступнёй серые камушки под ногами.       Стоит ли это того? Не ждут ли Сугуру катастрофические последствия, если он решит помочь этому парню?       Впервые задумываясь о последствиях, Сугуру сам не замечает, как надевает обувь. Даже не вспоминает о недавней потребности, захоронив её под осколками чаши весов. Идёт обратно, уже с рюкзаком, перекинутым на одно плечо. Приближаясь, замечает странную эмоциональность и дёрганность Сатору — тот нервно перебирает пальцами по коленям, а его взгляд беспокойно мечется по пляжу.       — Ты уходишь? — выходит с придыханием и волнением.       Гето пожимает плечами, слегка поёживаясь от ветра. Сатору облизывает губы, а потом, явно нервничая — руки трут ткань штанов в попытке снять напряжение, — начинает говорить:       — Ты... Может быть... Мог бы ещё... — каждое слово даётся ему с невероятным усилием, будто приходится выдирать их из глотки. — Побыть тут со мной ещё немного, — выдавливает и, не давая времени подумать, начинает тараторить:       — Я заплачу. Я найду деньги. Правда, сейчас у меня нет доступа... Но я придумаю что-нибудь, — он быстро и поверхностно дышит, а грудина ходит ходуном. — Можешь назвать свою цену... Я... я... я... — совсем теряется и затаивает дыхание.       А у Сугуру сжимается сердце — то самое, лежащее в разбитой золотой тарелке, кровоточащее от осколков собственного выбора. Оно вдруг заходится в сладких спазмах. С острыми тонкими крыльями бабочки порхают в животе — режут внутренности.       Стоит того.       Сугуру улыбается — улыбается так, как не улыбался никому. Тепло и нежно. Ему хочется навсегда запечатлеть это неуверенное лицо, так жаждущее его внимания.       — Я останусь, конечно. Мне не нужны твои деньги. — И про себя добавляет: «Мне нужен только ты».       Не говорит это вслух только потому, что боится отпугнуть. Садится на гальку рядом, прогуливаясь взглядом по бледной фигуре. И вдруг осознаёт, насколько он такой же шизанутый, как и сам Сатору. Он знаком с ним всего два дня, а уже так ненормально, болезненно влюблён. И ведь перед ним не просто парень — сам Годжо Сатору, один из богов этого захолустья, часть самой влиятельной семьи города. И всё же низвергнутое божество сидит рядом, просит его, простого человека, остаться. Ангел с подрезанными крыльями. Запечатанный бог. Сейчас Сатору — тень своего прежнего величия.       — А почему ты переехал сюда? — неожиданно решает спросить Сугуру.       Чужое внимание его распыляет, влияет на рассудок, убаюкивая страхи. Годжо на вопрос хмурится и проскальзывает по Гето нечитаемым взглядом.       — Это долгая история, — выдыхает он.       — Время у нас есть.       Сатору мнётся, слабо ковыряет пальцами камни.       — Да там тупо. Нужно было показать, что меня наказали, и вот родители отправили сюда.       Сугуру хмыкает.       — Вау, что ты натворил?       — Сделку важную сорвал, — произносит нехотя и облизывает губы в нервной манере.       — А как? — Гето вдруг становится ужасно интересно, что нужно такого сделать, чтобы из Токио попасть в эту глушь. Это должно быть что-то совершенно кошмарное.       — Да я... Ну... Обидел президента компании, — заставляет себя, вырывая слова как клещом. И даже не смотрит на Сугуру.       — Чем?       — Сделал просто, что нельзя было. Точнее, можно, но только тайно, а нас спалили, — получается нервно. Сатору отчего-то волновался, говорил только потому, что чувствовал долг — ведь сам попросил остаться.       — Нас? — Гето слегка ухмыляется, а Годжо дёргает носом и кусает губы.       — С дочкой директора переспал, — выдавливает, а Сугуру чувствует в его тоне нотку фальши и слишком явной неловкости.       Разве такие парни, как Сатору, не должны хвастаться, что завалили в постель очередную девушку?       Сугуру удивляет его реакция. В школе казалось, он гордился своими выходками — смеялся громче всех, забывался во вседозволенности и сиял ярче звёзд. Сейчас перед ним сидел другой человек, отчего-то потухший. Гето не видел больше той насмешки, того превосходства, что сверкало раньше в нём. И кажется, что дело в городе.       Это место давило всех, срезало уникальность и строило под один шаблон. Перед ним сидел наглядный пример.       — Скучаешь, наверно, по жизни в большом городе? — спрашивает Сугуру.       Он не думал, что их провинция доберётся руками-ножницами до такого, как Сатору. Реальность показала обратное. Тот летал слишком высоко, парил над небоскрёбами Токио всегда. Но их городок — не Токио, тут практически нет многоэтажек. Для такой провинции тот был слишком высоко — под самыми звёздами. Нет. Одна из звёзд. А причислять себя к небесным светилам — наглость. Маленькие города не прощают наглости. Годжо оказался падающей звездой. Впору загадать желание.       Сатору слабо улыбается, вспоминая родной город. Ностальгия жжёт язык, словно он съел перец, словно он снова в баре на Синдзюку пробует самый острый рамен на спор. Он слышит фантомный смех своих тамошних друзей, слышит собственное шипение от вкуса, чувствует, как горит рот.       — Очень. Ты бывал в Токио?       Сугуру мотает головой.       — Ты даже не представляешь, что потерял, — взгляд наполняется благоговением, а улыбка становится мягче. Сатору говорит медленно, даёт себе время прочувствовать каждое слово и каждую эмоцию: — В Токио всё... сияет. Небоскрёбы, вывески, даже воздух. И я так же сиял.       Его пальцы непроизвольно гладят ткань брюк, будто через это мелкое движение, он пытается снять напряжение.       — Катался на лучших машинах, пил самый дорогой алкоголь, покупал друзьям всё, что они попросят. А мои вечеринки, ох, та ночь в отеле «Andaz», — он мечтательно закатывает глаза, пальцем вырисовывая знак бесконечности на ноге. — Я выкупил для той тусовки крышу на всю ночь, заказал тысячи белых лилий с другого конца Японии. О-о, — растягивает звуки и выглядит поразительно живым, — помню, как ругался с менеджером из-за этих лилий. Она говорила таким тоном, знаешь, вежливым, но снисходительным.       Он жестикулирует активнее и смотрит прямо на Сугуру. Упоённо говорит и говорит, даже не замечая лёгкой растерянности на лице того.       — Пыталась впарить мне посредника и наценку за «редкость сорта». Думала, что закроет на мне месячный план, — он надменно усмехается. — Я ей так красиво ответил тогда: «Если вы всерьёз считаете, что лилии из Хиросаки — это редкость в сентябре, мы можем закончить разговор. И, к слову, ваш поставщик в Токусиме делает ту же логистику вдвое дешевле — проверьте». Эту тишину после моих слов нужно было слышать! Она мне потом ещё скидку сделала, — в голосе Сатору мелькает высокомерие. — Ими была украшена вся площадка, повсюду, повсюду цветы. Все были в таком восторге. Фотографировались с ними всю ночь, восхищались задумкой и реализацией. Все знали: для Годжо Сатору нет невозможного… — произносит своё имя, словно речь не про него, а про кого-то другого. Подросток парит в собственных воспоминаниях, забываясь, говорит сам с собой, утопая в неоне:       — Мне так нравилось видеть, как расширяются глаза всех вокруг, когда я доставал карточку. Один раз, представляешь, я купил весь алкоголь в «V2» только потому, что мне понравился бармен и я хотел с ним поболтать. Диджей тогда объявил, что эта ночь в мою честь. Каждый наливал себе сам и каждый улыбался мне, — голос покрывается надрывом, а он всё говорит и говорит, будто надеется, что если будет быстрее, то разрывающая горечь не успеет настигнуть. — Моя квартира, район Минато, двадцать пятый этаж и вид на Токийскую башню, вечное движение снизу, а машинки — такие маленькие, — смешок, вдруг напоминающий всхлип. — Поездки по ночному Токио... мой дорогой Суиши, он ради меня даже отучился на права. Мы с ним столько штрафов получали, что страшно представить.       Улыбка Сатору подрагивает.       — Мои друзья-хосты... Сам понятия не имею, как я туда попал... Но мне нравилось, что со мной говорят как с равным, не критикуют и не пытаются поменять, — Годжо смеётся, и в смехе всё меньше и меньше радости. — Нам было весело. Со мной было весело. Они хотели общаться, хотели проводить время, хотели встречаться со мной. Меня... любили?       Икающий всхлип слетает с губ.       — Я х-хочу домой, — его дрожащий голос срывается, и он прячет голову в коленях, пытаясь скрыть накрывающую волну горячих слёз. — Хочу в мой Токио, в мою жизнь! — плечи ходят ходуном, и, задыхаясь, Сатору не может сдержать громкие рыдания. — М-меня т-там л-любили, — икающие, рефлекторные выдохи рвутся из горла. — Э-это б-было п-правдой, — упрямо, надрывно, хватаясь за последние точки опоры, чтобы не свалиться в бездну. Но это уже самообман. Его глаза — в розовых осколках. Он истекает кровью, тонет в горечи и сжирающей мысли, что у него больше нет дома, нет денег, нет самого себя и будущего.       Он пачкает слезами, вперемешку с соплями, жакет Сугуру, даже не замечая этого. Всё разочарование, вся боль и отчаяние помещаются в эту истерику. Дыхания не хватает, и, задыхаясь, он корчится от боли, разрываясь очередным приступом кашля.       Сугуру сходит с ума. Руками тянется к рыдающему телу, а потом резко отшатывается, повторяя по кругу одну и ту же цепочку действий. Рот раскрывается по-рыбьи, так и не находя, что сказать, а в горле по ощущениям застряла кость, и теперь стальным прутом давит на мягкую слизистую, силясь проткнуть.       Опираясь одной рукой на камни, Годжо хватается за лёгкие. Кажется, что вместе с кашлем скоро выйдут и они. Сатору даже чувствует их ошмётки, поднимающиеся по гортани. Всё выше и выше. Он не успевает даже вздохнуть, когда те подползают к корню языка, и его выворачивает наизнанку. Рвота выплёскивается прямо на гальку. Слабость накрывает пеленой, и он забывается в размытой от слёз картинке. Содранное горло противно болит, под челюстью бьёт током, а живот адски скручивает. Сатору плавает от волны до волны накатывающей тошноты, чувствует только солоноватый вкус не успевшей перевариться еды и видит куски мяса вперемешку с желчью. И чувствует облегчение, что это просто еда, а не собственные органы. В этом состоянии он совсем не замечает рук, удерживающих от падения в собственную рвоту.       Перед глазами начинает рябить, шипеть сотнями загорающихся огоньков, те текут в новые, смешиваются в дребезжащую картинку и гаснут. Чёрное марево затягивает его, скручивая тело в спираль, ломая косточку за косточкой. Его будто пропускают через мясорубку. Солёный от слёз, перед тем как свет погаснет, он чувствует себя куском мяса.

~~~

      Трясущимися руками Сугуру гладит острые плечи и шепчет, что всё будет хорошо. Повторяет как заведённый, раз за разом успокаивая Годжо. Конечно, именно Годжо.       Гето держит тонкое тело в своих руках, пока глаза мельтешат, а губы начинают кровоточить от покусывания. Он слышит первые признаки сознания на бледном лице, когда трясущаяся рука ищет в телефоне лишь один контакт, который может сейчас помочь. Отвлекаясь на мутные глаза, что слабо приоткрываются, он видит, как посиневшие губы болезненно кривятся, и парень шепчет что-то нечленораздельное. Тонкими руками цепляется за одежду Сугуру и крупно дрожит.       — Холодно, — слабо тянет он и сильнее прижимается в поисках тепла.       Дыхание сбивается, и с острой паникой Гето чувствует тупое удовольствие. Так не вовремя и неправильно, оно сносит мозги, будто из дробовика. Он видел такое в ужастиках, где крупным планом зрителям показывали последствия с валяющимися кусочками плоти. И в отрыве от реальности вместо звонка Сугуру гладит светлые волосы, пытаясь успокоить. Маска боли на лице парня не уходит, но, чувствуя прикосновение, он тыкается носом в плечо, замирая в изгибе руки. Весь дрожит, время от времени разрываясь страшным гортанным кашлем.       Гето требуется около пяти минут, чтобы собрать себя по кускам обратно, чтобы вспомнить о номере, на который осталось только нажать. Он не раздумывает, когда звонит, осмысливая всё происходящее только когда женский голос приветствует его на том конце линии. И тут он теряется, выдавливает «привет». Будто позвонил пообщаться. Будто у него на руках не умирает человек. Сугуру надеется, что тот не умирает, ему просто плохо. Да. Просто плохо.       — Сёко, тут твоя помощь нужна, — сипит Гето, и будто в подтверждение Сатору снова раздирает кашель.       Подруга удивлённо вздыхает.       — Судя по звукам, тут в скорую звонить надо, а не мне.       Гето сглатывает, начинает аккуратно:       — Боюсь, тут такой случай, что в скорую нельзя...       Он не видит, но легко представляет, как скептически поднимаются брови Сёко. Из трубки девушка фыркает.       — Что это ещё за такой случай?       — Сёко, послушай, ему нельзя в больницу.       — Кому "ему"? — повышает голос, и Гето уже чувствует укор в её глазах.       — Пожалуйста, приходи на пля... — Гето запинается. Это точно не вариант.       Лежащий на коленях Годжо снова что-то мычит и трется о мягкую ткань толстовки. Выглядит настолько измученным.       — Приходи ко мне домой. Да, домой. И всё сама увидишь. Если ему реально угрожает смерть, то вызовем скорую, — быстро говорит парень, не давая ей вставить и слова.       Тело внизу вдруг извивается и стонет, он цепляется за одежду и смотрит своими мутными, испуганными глазами:       — Только не домой, нет! — паника обжигает его голос, и в попытке отбиться рука машет по воздуху.       — Господи, что у тебя там происходит? — ужасается подруга.       — Я всё тебе расскажу, только приди, — молит Сугуру, и девушка тяжело вздыхает.       — Ладно. Но ты мне всё объяснишь!       — Конечно, спасибо, — облегчённо выдыхает он, сбрасывая вызов.       — С кем ты говорил? — смазано и пьяно бормочет Годжо. — Ты меня отдашь дяде? Ты меня кине... — голос сходит на нет, и Сатору проваливается в обморок.       Гето поднимает тело с земли и облокачивает на себя. Тот не тяжелый, но и Сугуру не спортсмен. Он ведь ничего тяжелее гитары и не таскал. А тут человек. Поэтому они делают несколько шагов вперед, потом дышат, снова шаги и снова дыхание. Уже на подходе к лесу, в сгущающихся сумерках, Сугуру вспоминает о старой кепке, которую положил в рюкзак еще месяц назад. Все это время он благополучно ее не носил. И вот, наконец, пригодилась. Синяя с вышивкой герба клана Хэдзё — три белых треугольника — она прикрывает его слишком необычные, привлекающие внимание волосы. Так его сложнее узнать. Так безопаснее.       Вечерний воздух все еще пахнет летом — травянистым и сладким. Мешается с ядреным еловым душком. Пока они идут между соснами, Сугуру слышит треск сверчков и мотает головой, отгоняя раздражающих насекомых. Двигаясь все дальше, шум прибоя постепенно заглушается шелестом ветвей. Приходя в себя, Сатору стонет:       — Где мы?       — Куда мы идем?       — Все болит.       — Не бросай меня.       — Мне холодно.       — Мне страшно.       Последнее въедается в мозг особенно сильно. Еле передвигающийся, не отдающий отчет в своих действиях и словах, он выглядит ужасно уязвимым. Сатору ведь даже не понимает, что происходит, может положиться только на Сугуру. На фактически незнакомца, о мотивах которого ничего не знает. Парень взял у него еду, даже не задумываясь, что возвращение к дяде может быть не худшим вариантом. А вдруг Сугуру — маньяк какой-нибудь. Или извращенец.       И в этом несерьезном монологе, скорее способе справиться со стрессом, чем реальном рассуждении, он замирает. Что-то не дает ему двинуться дальше. Что-то страшное зажало в тисках между уже прошедшей и еще не начавшейся мыслью.       Извращенец.       Несколько секунд Гето изучает это слово, ощущая, как холодеет изнутри, как сжимаются его органы, а сердце начинает стучать быстро-быстро.       Сатору, который боится прикосновений.       Сатору, который рассказывал, что ему никто не поверил.       Сатору, который думал обратиться в полицию.       Сатору, который лучше умрет, чем снова вернется домой.       Гето смотрит на парня в своих руках и хочет заплакать. Вырвать себе все волосы руками. Закричать от ужаса. Что угодно, только бы избавиться от противной тяжести в груди, ведь такого же не может быть. У Сатору же шуршащий иммунитет на проблемы, он наглый и уверенный в себе, с такими как он такого просто не может произойти. В конце концов, он же парень. Это топит. И Сугуру вдруг чувствует, что ему страшно, до холодного пота страшно за Сатору.       Переводя взгляд, Гето видит, как качаются светлые волосы, а голова бездушно болтается из стороны в сторону. В обмороке тот не может почувствовать, как пальцы сильнее сжимают его бок, а шаг замедляется. Не может увидеть искривленного горечью лица и услышать хриплый шепот:       — Такого ведь просто не может быть.