Живой

      Перед глазами плывёт зелёная плитка. Холодный, отталкивающий цвет. Некрасивый. Похож на мятный, но с флёром спирта и смерти. Такой часто встретишь в больнице… таким были выкрашены стены морга. Сугуру был там один раз, и почему-то запомнил именно это. Гладкие стены, с мелкими трещинами, высокие, бесконечно высокие и давящие. Комната сжимала мальчика со всех сторон, давила этим противным цветом, заставляла осознать — всё происходящее реальность. Испачканные в крови губы, причитающая рядом мама, протянутая медсестрой белая салфетка, холодный блеск секционного стола, тошнотворный запах, лежащее под простынёй тело, тёмно-синие отметины на шее — всё размыто. Только зелёная краска, что захватила мрачное помещение. Мерзкая зелень, из которой спасает лишь красный цвет.       Очередная алая капля падает вниз. Кривой кляксой она расплывается по белой эмали чугунной ванной. Сугуру проводит по коже со странной нежностью. Гладит запястья лезвием, как если бы хвалил себя.       Молодец, ты достиг дна и стал полным ничтожеством!       Со вздохом он проходит по старым отметинам, давая новым, возникшим за последние три недели, немного затянуться. Ведёт по белесым шрамам, которые практически пропали, практически растворились. Ведь Сугуру выбрал жить, решил, что ни за что больше не вернётся к этому. То была детская глупость, просто желание следовать трендам, показать всем вокруг: «Смотрите, у меня умер отец, и я ненавижу жизнь». И неважно, для кого эта ложь: для себя или других.       Одна из истинных причин была его желанием, чтобы мама, наконец, увидела, как ему тяжело, и позаботилась: обняла и попросила больше так не делать. Гето бы бросил в тот же день. Только бы заметила. Сугуру пытался достучаться три года, искал банального внимания. Но мать выбрала алкоголь; проспиртованная, во время пандемии он едко шутил, что ей не грозит опасность, ведь в её организме любой вирус сразу же умрёт.       Гето не простил мать, не уверен, что когда-нибудь вообще сможет. Но он смог смириться — понял, что канцелярским ножом он проблему не решит, что пытаться привлечь внимание — только пустая трата времени и крови. И пока единственный близкий человек не замечал шрамы, их видели другие. Это стало даже обыденным; одноклассники иронизировали, но всерьёз никто не смеялся, а замечая новые порезы, только уводили глаза и надеялись, что их друг когда-нибудь не перестарается. Его приятели в шутку прозвали его онрё — за тёмные волосы, депрессивный вид и близость к миру мёртвых.       Сугуру вновь поднимает взгляд на зелёную плитку ванной. Лампочка сверху тускло освещает пространство вокруг. Превращает его ярко-красную толстовку в блёклый перегной кленовых листьев. Вокруг всё такое тусклое. Лишь зелёные стены этой маленькой комнаты ужасно яркие, давящие. Прямо как в морге.       Сидя в скользкой ванной в одежде, подросток следит за своим отражением в испачканном лезвии ножа: тёмные волосы и пятно лица, в нём не видны безумные от презрения к себе глаза. К горлу подступает комок, а перед глазами — стекающая по дрожащей руке струйка крови. Сугуру настолько же мерзко от себя, насколько и приятно. Это стало новой рутиной, старой новой зависимостью и его единственным спасением. Вместо разговоров с Сатору — холодное лезвие, вместо смеха — приглушённый стон боли. Он чувствует, как та распаляет его, как вся злость от собственной слабости выливается через красную жидкость.       Гето пробует надрезать выше. Прикасается, слегка надавливая, просто чтобы на коже выступили красные бусинки. Как драгоценные камушки. Его кровь не была драгоценной, его кровь отравлена. Она проклята, и всё вокруг него чахнет. Сугуру уже давно не человек, он проклятие. Проклятие, что мечтает о нормальной жизни. Он хочет, чтобы хоть кому-нибудь рядом было хорошо, мечтает, чтобы кто-то сказал, что он нужен и важен. Но прислушивается и слышит лишь вой ветра. Единственное, что долгие годы сопровождает его в этой пустоте. Фантазия. Даже звук не принадлежит Сугуру, его рождает старая вентиляция, из-за которой в ветреную погоду в ванной сквозит. Он никому не позволяет себе помочь нужен.       Улыбка, надрывная и совсем не весёлая, ползёт по лицу. Гето делает глубже надрез, распарывая кожу сильнее — и крови становится больше. Когда две недели назад Мегуми появился на пороге их класса, то Сугуру сначала не поверил, подумал, что это шутка, это сон. Как такое вообще возможно, чтобы парень, который всегда был на домашнем обучении, начал учиться в обычной школе? Но оказалось возможно. Реальность издевалась, и теперь Фушигуро сидел через две парты от него. И каждый раз, стоило Сугуру увидеть его бесстрастные глаза, он вспоминал: «Поговори со мной».       Школа стала пыточной камерой, его личным адом — делать вид, что он не знает того, что не должен, пожимать плечами на возникающие теории о самоубийстве Сатору, игнорировать повсюду мелькающие СМИ и наблюдать, как отводит взгляд и сжимает челюсти Мегуми, стоит кому-то заговорить с ним о Годжо. Эти короткие, еле заметные эмоции, понятные только им вдвоём, отпечатывались в памяти яркими пятнами. Пока другие считали, что Фушигуро напрягается из-за журналистов, Сугуру купался в чувстве вины и знал, что дело в другом. Он думал о той переписке каждый раз, когда со щёлкающим звуком выдвигал лезвие и полосовал себя.       Гето хочет остановиться, хотел ещё три надреза назад. Не получается, и вместо этого, с больным азартом, он ведёт кончиком ножа вдоль вены — не прорезая, лишь щекоча кожу. За все эти дни он так и не смог поговорить с Годжо. Страх сказать что-то лишнее, снова всё испортить, давил любые попытки приблизиться. Смотреть на Сатору стало невыносимо. Его блеклость въедалась в Гето острыми зубами, разрывала на куски и заставляла про себя повторять раз за разом: он не может тебе нравиться; ты не заслуживаешь любви; ты убийца;       В ушах шумит, а в груди тянет так сильно, что даже боль в руке не кажется ощутимой. Его пальцы залипают в нервных тиках, сам Гето становится сплошным нервным узлом. Взгляд скользит по красным разводам на белой эмали. Он чувствует, как по телу бьют разряды тока, разряды очередного нервного срыва. Вместо лазурных морей в глазах Годжо: кусочек океана, который он заслужил — море слёз и море крови.       Помешательство бьёт на куски странный звук. Грудную клетку сжимает спазм, а нервы натягиваются до предела с металлическим скрежетом опускающейся ручки, и рвутся, стоит белой двери распахнуться.       Сугуру слишком устал за сегодня. Взгляд его друга Джого, когда рукав случайно закатался, являя несколько свежих порезов, и та гиблая тишина, образовавшаяся в их компании. Мелькающий перед глазами Мегуми. Горы журналистов, скупающих у него кофе так быстро, что Гето забывал вздохнуть. Сатору, что сегодня вечером выглядел особенно подавленным. Всё это… обезоруживало настолько, что он, видимо, забыл задвинуть щеколду на двери.       Застывший на пороге Годжо трёт глаза рукой и хмурится.       — Ой, прости! — сонно выдыхает он и делает шаг назад, протягивая ладонь к ручке двери. Светлые глаза скользят по фигуре Гето, медленно опускаясь куда-то ниже лица, вглубь ванной. Годжо замирает в движении, застыв взглядом на чужих запястьях.       Сугуру как в замедленной съёмке следит, как распахиваются белые ресницы, как весь сон сходит на нет, а дыхание сбивается. Сосед пытается что-то сказать, но изо рта вылетают только отдельные звуки.       Нож с грохотом падает на дно ванной, а пальцы вдруг ощущаются деревянными, не способными к движению. Тело всё холодеет, кажется, что озноб пронизывает каждую его клеточку, подбираясь к главному жизнеобеспечивающему органу. Горячее сердце мечется из стороны в сторону, бешено бьётся о рёбра с таким грохотом, что звук отдаёт в виски, звучит как отсчёт до смерти. Лучше умереть, чем объяснить, что только что увидел Годжо.       Гето делает серию коротких вдохов, ощущая, как лёгкие схлопнулись, сдулись и теперь не принимали воздух. Возможно, поломанные от ударов сердца рёбра, острыми обрубками лопнули воздушные мешки, и теперь те бесполезным мусором катаются между печенью и селезёнкой.       Ему нечем дышать, а перед глазами стоят светлые радужки, и кроме них в мире ничего не остаётся. Стук собственного сердца оглушает, ударяет по нежным перепонкам, и Гето вдруг явно видится, что он сейчас умрёт. Как старая лампочка, он просто перегорит. И ничего не сможет сделать, он пленник, заточённый в собственном теле, душа, завернутая в саван физической оболочки. Кожа его стягивает, не даёт желанной свободы. Сугуру бьётся в плотяной клетке, лишь на грани сознания подмечает, как лазурные глаза становятся ближе, а чьи-то руки хватают за плечи. И гладят, гладят, гладят.       Гето не слышит ничего из того, что говорит смутно знакомый парень перед ним, не разбирает ни на слух, ни по губам. Биение сердца — оно заменяет весь мир, отбивает похоронный марш. Смерть движется на него с косой, высокая и костлявая, он слышит звук её мерных быстрых шагов. Сугуру ждёт скорой погибели, готовится вознестись и предстать перед божьим судом; готовится к принудительному перерождению без его согласия; кажется, что духи — смерти — ками уже обвили по рукам и ногам. Сейчас его порвёт на части. Сейчас сознание разорвётся в религиозном хаосе. Гето в бреду и только чувствует, как двигаются собственные губы, что-то бормоча.       Сугуру задыхается — точнее, задыхается тело, а он сам только наблюдает за этим. В полной беспомощности чувствует боль, но не может её прекратить. Пальцы немеют, а воздуха катастрофически не хватает. Он чувствует, что в трахее застрял комок, будто он что-то не до конца проглотил. Восковой шарик, который вместо того чтобы размазать по лицу, запихали в глотку. Сугуру всегда всем усложняет жизнь, и сейчас сделает это снова — умрёт с маской страдания на лице, добавляя гримёрам для усопших работу.       Что-то меняется только спустя сотни минут и десятки часов. Медленно до головного мозга доходят импульсы, что тепла рядом стало больше, а чужое лицо находится почти вплотную. Сугуру не видит прекрасных голубых глаз, но чувствует прикосновение кожи к его щеке и тёплое дыхание где-то в области шеи. Галлюцинация умирающего от кислородного голодания мозга. Сугуру слышал, что такое бывает.       Подросток убеждает себя, что это всё ложь, когда ощущает пальцами выпуклый позвоночник сквозь ткань худи. Давление на лёгкие исчезает, и воздух прорывается глубже. Сугуру делает глубокий жадный вдох, за ним второй и третий. Он дрожит, сердце всё так же бешено колотится, а во рту слишком сухо и неприятно, но шум в ушах стихает, и Гето наконец слышит тихий шёпот прямо у своего уха:       — Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не умирай.       Сатору сжимает его своими тонкими руками и в смятении повторяет одну фразу раз за разом. И только сейчас, ощущая изменения, поднимает взгляд: перепуганный и дикий, он режет голосовые связки, и Сугуру не может вымолвить и слова. Ни успокоить, ни объяснить, ни спросить, почему тот, кто избегал прикосновений, по своей воле залез в ванну и сейчас его обнимает.       Подростки встречаются взглядами. Глаза Сатору гипнотизируют, задают единственный вопрос: с тобой всё в порядке? Оглушающе громкий в полной тишине, он мутит рассудок. В яркой лазури нет осуждения, только чистое волнение, небезразличие, которым Сугуру давится, но пьёт и пьёт.       Испачканные в его крови, в узкой ванной, в свете одной тусклой лампочки, окружённые старой плиткой как решётками, они не замечают ничего, кроме друг друга. И впервые за эти три недели Сугуру чувствует облегчение. Он прикрывает веки первым, и пару мгновений спустя ощущает, как светлая голова опирается на его плечо, укладываясь вслед.       Тепло рядом обволакивает, погружает в зыбкий покой. В мягких объятиях Годжо хочется утонуть, забыться в этой нежности. Дыхание подростков сливается в единое целое, а сердца бьются в такт друг другу, будто они одно существо. Гето почти потрясён, почти в ужасе, почти в восторге. Сил на эмоции не хватает — он лужа, желеобразное нечто без воли. Опустошение притупляет чувства, становится настолько велико, что Сугуру не реагирует даже когда чужая рука берёт его ладонь в свою, переплетая пальцы. Единственное, на что хватает его моральных и физических сил, — это, морщась, легонько сжать ладонь в ответ.

***

      Он приходит в себя от боли в запястье. Морщась, Сугуру чувствует, как по его руке водят чем-то прохладным и очень-очень жгучим. Ранки печёт, и в следующее мгновение холодные пальцы прикасаются к предплечью, оборачивая то какой-то тканью. Судя по текстуре, это или марля, или бинт.       Глаза слиплись и открываются с трудом. Но Гето всё равно пробует осмотреться, проскальзывая мутным взглядом по сосредоточенному белому лицу, несколько раз моргает и второй, не тронутой рукой, трёт глаза.       — Что ты делаешь? — низкий и хриплый голос быстро привлекает внимание Годжо. Из его рта вырывается нервный смешок.       — Понятия не имею, я впервые в жизни пользуюсь бинтами.       Сатору сидит у бортика ванной с другой стороны и, удерживая руку на весу, обматывает вокруг той светлую ткань. Движения беспокойные, а сам он какой-то дёрганый и угловатый. Потерянный.       Заканчивая перевязку, он завязывает на запястье между сухожилий бантик. Такой нелепый и милый, что Гето не сдерживается от глупой улыбки.       — Спасибо, — благодарно тянет он.       О нём заботятся. В душе так свободно, Сугуру чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Он поднимает глаза на Сатору и улыбается. Но тот даже не смотрит в его сторону и радости не разделяет.       — Зачем ты пытаешься убить себя? — спрашивает, хмуро пялясь куда-то в бок.       — Я не пытаюсь, — тихо отвечает Гето и больше не может смотреть на Годжо. Стыд растёт, а лёгкости будто и не было. Объясниться всё-таки придётся.       — А что это тогда?! — восклицает Сатору, наконец поворачиваясь на Гето. Он хмурится и выглядит так, будто действия Сугуру обижают лично его.       Отвечать не хочется, Гето смотрит на перепачканное кровью дно ванной и вжимает голову в плечи в попытке стать меньше.       — Я думал, что ты умираешь, — горько сипит Сатору. — Я не понимаю, зачем ты это делаешь? Ты же перестал, я видел только старые шрамы, что изменилось? Почему ты снова режешь руки?       У Сугуру мутнеет в глазах от последнего словосочетания: «снова режешь руки», он жмурится и не находит в себе сил врать.       — Я… Я всё порчу, я тебя обижаю, заставляю плакать, я… Я всё говорю не так. Всё делаю не так…       Проговаривая это вслух, слова кажутся такими глупыми. Он закрывает ладонями лицо, пытаясь сбежать от светлых глаз.       — Ты волнуешься, что можешь сделать что-то не так? Боишься меня расстроить? — голос Сатору звучит недоверчиво, Гето раздвигает пальцы и, натыкаясь на озадаченный взгляд, кивает. — Но… Это же твой дом, это я боюсь сделать что-то не так, а чего бояться тебе? Я не понимаю… — он нервно усмехается, будто слова Гето звучат для него как шутка. Шутка?       Резкая вспышка злости разгоняет кровь, Сугуру опускает руки и восклицает:       — Чего я боюсь? Я боюсь, что из-за меня ты снова пойдёшь на самоубийство! Увидишь мои чувства и испугаешься! — слова вырываются раньше, чем Сугуру успевает осмыслить, что говорит. Он замирает резко, уставившись на белое лицо. Глаза напротив удивлённо распахиваются, а голубая радужка загорается лазурью. Так ярко и так живо.       — Я не эт… — пробует Гето, но его перебивают.       — Я тебе нравлюсь? — Годжо спрашивает настойчиво, сияет решимостью и выглядит ужасно серьёзным. Сугуру не знает, что ответить, страх хоть кому-то признаться сидит так глубоко внутри, и за года неприятия самого себя выжрал уже все внутренности. Заставляет суетиться, Гето бегает глазами и пытается слиться с окружением, пока не чувствует чужую ладонь на своём подбородке. Мягко, но требовательно Годжо поворачивает его голову к себе.       — Да или нет? — в лазурных глазах надежда, участие и поразительная твёрдость. Сугуру сглатывает, хмурится, будто сейчас заплачет, и кивает. Слишком поздно в голову приходит мысль, что Годжо мог говорить не о романтических чувствах. Но уже поздно. Он облажался и теперь… Сатору продолжает:       — Тогда почему сказал, что нет? Почему избегал меня? — в его голосе столько нестерпимой горечи и недоумения, что Гето теряет мысль. Брови взлетают от удивления, и, оглядывая соседа, Сугуру не находит страха или отвращения. Никто не обвиняет Гето в его желании, никто не говорит про болезнь.       — Чтобы не испугать тебя, ты же пережил… и ты натурал, а я… боялся, что моя влюб… — запинаясь, тараторит Сугуру. Сидящий рядом Годжо скептически щурит глаза и качает головой. Всем видом показывает, что Гето мелет полную чушь.       — А я считал, что стал противен тебе после… — он опускает взгляд, — после того что ты увидел в ванной.       Сугуру распахивает глаза.       — Конечно нет! Это ведь не твоя вина! Как я мог… — он не заканчивает, замечая, как от его слов Сатору дёргает плечами и ежится.       — Сугуру, всё было не так… — вдруг говорит он. — Я тебе расскажу, но вначале, — он нервно улыбается. — Твоя мама часто оставляет сигареты на столе, и я…       Сатору замолкает на мгновение и, набравшись смелости, заканчивает:       — Пошли покурим?

***

      — А можно с вами? — подскакивает с места светловолосый мальчик. На фоне людей вокруг он кажется особенно маленьким. Особенно неуместным.       — Малой ещё, — кидает тучный мужчина в возрасте со вздохом, поднимаясь с места. Так и не скажешь, что владелец бренда правильного питания.       — Мне уже девять с половиной, — бурчит Сатору и поджимает губы, а женщина рядом заливисто смеётся, крутит на палец длинный тёмный локон.       — Ну вот, вы показали ребёнку, что курить это круто.       — Сатору, запомни, курить не круто! — саркастично обращается к нему уже другой мужчина, высокий и ладный, тот будто сошёл с обложки журнала. Неудивительно, у него же своя сеть клиник пластической хирургии.       — Можно просто попробовать? — не теряет надежды ребёнок и повышает голос, чтобы протянуть. — Ну пожа-а-алуйста!       Но взрослые отвечают отрицательно и удаляются к балкону, а Сатору насупленно прикусывает губу.       — А что родители скажут, если узнают, что ты куришь? — насмешливо интересуется женщина — личный секретарь Годжо-старшего. Мальчик сначала поднимает на неё взгляд, а потом судорожно оглядывается в поисках родителей. Отца глаза находят в другом конце зала с шампанским в руках, беседующего с каким-то инвестором, а мать — в компании других светских львиц в нескольких столах от него.       — Они даже не заметят, — выносит свой вердикт ребёнок.       — А ты уверен, что никто из нас не выдаст тебя?       Светлые глаза расширяются, и он поражённо глядит в тёмные радужки. Выглядит так, будто пережил полноценное предательство. Однако спустя пару секунд он прищуривается.       — Тогда я расскажу маме, что вы флиртовали с папой.       Восхищённый смешок срывается с её губ, и удовлетворённая улыбка скользит по красивому лицу. Годжо самодовольно лыбится, чувствуя в её реакции немую похвалу.       — Смело. Допустим, я замолчу, но другие? Всем будешь угрожать?       Сатору сужает глаза и задумывается.       — Нет, наверно…       Он молчит ещё некоторое время, активно размышляя.       — Подкуп. Подумай, что человеку нужно, и предложи это, — мягко помогает та. — Но лучше всего не дай никому увидеть. Нет свидетелей — нет разговоров.       Годжо задумчиво кивает, а женщина тянется, чтобы потрепать белёсую шевелюру.       — И не вздумай своровать у кого-нибудь из нас сигарету и попробовать. Узнаю — лично тебя прибью.       Сатору только закатывает глаза и восклицает:       — Я не вор!

***

      Годжо всегда окружали взрослые. Родители, их деловые партнёры, бизнесмены, финансисты, адвокаты... Под их пристальным взглядом Сатору и сам учился наблюдать, оценивать людей так же, как и они оценивали его. В детстве он дружил не со сверстниками, а с их родителями, присутствовал на вечеринках, слушал их истории, их философию, сотни и сотни тысяч разговоров про экономику страны, взрослую жизнь, кризис тридцати лет и неудачный брак… Он впитывал информацию как губка, познавал мир не через учебники, которые ненавидел, а через опыт других людей. Сатору знал основы экономики уже в одиннадцать, понимал, как работает фондовый рынок, в тринадцать и создал свой первый бизнес в пятнадцать лет.       Он всё ещё помнит, как, гордый проектом, собирался презентовать отцу своё творение, и помнит, как разбилось что-то внутри, когда отец не просто раскритиковал его бизнес, а уничтожил его цветочный магазин подчистую. Экскаватором снёс все планы и мечты подростка. Сатору смотрел, как разрушают плоды пятимесячной работы, и не мог поверить, что это устроил его родной отец. Годжо и правда потратил тогда очень много денег. Но сколько сил он вложил, сколько времени ушло на поиск подходящих поставщиков, подписание договоров, подготовку маркетинговой стратегии, разработку сайта, он даже углубился в тему транспортировки и доставки цветов, сам за всем следил. Годжо-старший же не оценил ни траты сына, ни количество прогулов по учёбе, ни идею продавать какие-то цветочки. И не важно, насколько трудно было это проделать, не важно, какие перспективы ждали бы Сатору — это изначально не уровень их семьи.       Возможно, в тот день в Годжо действительно что-то перегорело — если ему нельзя тратить деньги на что-то стоящее, он будет тратить их как все другие богатые подростки. Сатору всего за одно лето превратился из амбициозного предпринимателя в загнивающую золотую молодёжь.       Он вошёл во вкус, нашёл себе новое место и новое призвание, и сколько бы мать ни критиковала его образ жизни, а отец ни орал о имидже компании, реакции общественности и недостойном поведении Сатору, но того уже было не остановить. Время теории кончилось, и он познавал взрослые развлечения уже на практике. Его никто не воспринимал на его возраст, ещё ребёнок, для всех и даже для самого себя он был полноправным взрослым.       Со временем даже отец перестал срывать голосовые связки и только зло шипел что-то о позоре семьи. Мать предложила переоткрыть его цветочный, говорила, что со всеми договорится, что больше ему никто не помешает. Но Сатору только пожимал плечами и продолжал разъезды по клубам, открыл, что такое секс, и зарыл в себе жилку предпринимателя.       Он жил в реальности и никогда не сидел так много в интернете, как сейчас. Казалось, Годжо снова потерял ниточку своего пути, как почти три года назад. Но сейчас было иначе, Сатору не знал ни куда двигаться, ни кто он сам такой. В отчаянной попытке занять мозг, к бесконечному потоку дорам добавился просмотр новостей и СМИ. Годжо следил, не поступили ли сведения о его пропаже, его смерти или самоубийстве. Ждал, когда пузырь лопнет.       И бум произошёл. Случился в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября, когда в медиа попала новость об исчезновении Годжо-младшего и предсмертная записка — сообщение. За одни сутки сеть наводнили сотни теорий.       Он ужасался абсурду, когда читал, что это похищение мафией, маркетинговый ход, отвлекающий манёвр или убийство. Забавлялся, когда начали появляться новости, что Сатору Годжо нашли, с прикреплёнными фотографиями блондинистых парней, иногда низких, совсем на него не похожих. Как, например, темнокожий с пепельным блондом — ну бред же! И готов был убивать, когда среди находок появлялись девушки. В эти моменты к горлу подкатывал ком, и его передёргивало. Что-то тёмное поднималось в душе, и хотелось то ли не разбираясь разорвать на куски, то ли до сорванной глотки кричать: «Не похож я на девушку, блять, не похож!»       Теперь подросток целыми днями читал комментарии людей, слушал мнение незнакомцев о Сатору Годжо и ловил себя на ощущении, что и сам хочет присоединиться к расследованию.       Ну потому что теории интересные! Находили такие связи, что Годжо бы в жизни не подумал, что между этим можно найти общее. Он приходил в натуральный восторг от шизотеорий по своей пропаже. Ему больше всего нравилась теория заговора, что в нём нашли признаки магии… А правительство Японии, посчитав его слишком опасным, похитило для изучения. Сатору в комментариях не смог удержаться и написал со второго, оккупированного им, аккаунта Гето:       «Не зря родители не дают интервью, наверно сами отдали, а теперь заметают следы»       С каким же удовольствием на следующий день он прочитал новые сорок комментариев с продолжением дискуссии. Ему было смешно читать подобное, но некоторые комментарии его и пугали. Пугали своей близостью к правде — люди писали, что он подстроил свой суицид и сбежал, что ему помог кто-то из местных, что Сатору просто прячется где-то.       Обширное обсуждение шло и на тему ориентации. В комментариях люди спорили, мог ли Сатору Годжо быть геем. Верны ли слухи. Мог ли он покончить с собой из-за гомофобного общества Японии. Сатору вздыхал с облегчением, читая слова поддержки. Эти комментарии помогали бороться с меланхолией, ощущались глотком свежего воздуха. И Годжо радовался, пока не начали появляться новости о его отношениях. Вдруг оказалось, что он вовсе и не гей. В дорогих неподкупных источниках его бывшая девушка давала интервью, рассказывала, каким он был замечательным, как сильно они любили друг друга и бла-бла-бла. Искусственная попытка замять слухи, вызывающая вначале злость, а после — опустошение.       Журналисты добрались до городка к концу сентября, шныряя по улочкам и допрашивая знакомых и друзей, так и не дождавшись от родителей чего-то большего, чем подтверждения, что новость правдивая и их сын пропал.       С закатывающимися глазами Годжо наблюдал, как Махито давал интервью какому-то ютуб-каналу: рассказывал, какой Сатору добрый и прекрасный. С ролью хорошего друга он справился изумительно, был настолько правдоподобен, что становилось тошно. Бывший друг отработал каждую йену, и было страшно представить, сколько родители заплатили этому отбросу.       Отбросу, что, вероятно, и слил данные о его самоубийстве в СМИ…       Так начался октябрь. Внимание всё не угасало, и почти две недели об этом активно говорили. У Сатору было ощущение, что всё это не стоит такого внимания, что рассматривать его жизнь под лупой — это уже слишком, но кажется, его исчезновение вскрыло какой-то гнойник. Новость, что сын миллиардера совершил самоубийство в какой-то глуши, вдали от дома, поразило общественность. Никто не понимал, как он там оказался, где жил и зачем. Никто не знал, что семья Годжо и семья Фушигуро — это, технически, одна и та же семья. Возможно, от этого налета секретности и появлялось столько домыслов.       Следующая волна накрыла вслед за первой, когда появились слухи о его ориентации и проблемах в компании, вспомнили о сорванной сделке с Китаем… В сущности, из-за которой Сатору и оказался в этом городе. И пока из локальной новости всё росло в общее помешательство, закрывшись чужим профилем, Годжо убегал как можно дальше от реальности. Погружаясь в пучину интернета, он пытался удавить чувство тревоги, преследовавшее его теперь каждую секунду существования.       Сатору давился ощущением, что между ним и Гето что-то не так, что после того вечера пропасть между ними превратилась в бездну. Чёртовски сильно хотелось подойти и прямо спросить, зачем всё это. Но Сатору так и не смог задать этот вопрос, продолжая плавать в недосказанности и полном отсутствии у соседа мотивации помогать. Он думал об этом так много, что сам не заметил, как привык, устал анализировать и смирился, что Сугуру абсолютно алогичен. Теперь в тревожных фантазиях его сосед в один из дней просто не возвращается, оставляя их с госпожой Гето чахнуть в этом старом доме.       Сугуру приходил к самой ночи, часто запирался в ванной и выглядел мрачнее тучи. Они практически не говорили, даже не смотрели друг на друга. Казалось, они семейная пара, которая развелась, но так и не разъехалась.       И наблюдая за этим, Годжо думал, что он мог бы просто уйти. Перестать нервировать Сугуру и явить миру, что он жив. В первые минуты размышлений казалось, что у него получится рассказать свою историю. Он, как и хотел, сбежит в столицу… А потом он представил лицо отца, когда рядом с его фамилией появится «изнасиловал родной дядя». Акции их компании провалятся вниз со скоростью света, весь бренд, всё позиционирование и имидж, всё рухнет. И в таком хаосе Годжо-старший начнёт затыкать каждого, покупать альтернативное мнение, начнёт сжигать собственного сына, чтобы сохранить компанию. Ему всегда важны были только рейтинги.       Сатору отказался от этой идеи быстро. Убеждая себя, что дело только в родителях, в действительности не мог представить, как расскажет общественности, что с ним случилось. Вопросы, комментарии о его внешности, вопросы, провокации ради материала, снова вопросы… Лишь от одних мыслей об этом становилось плохо. Поэтому Сатору взял паузу, выдохнул и отдался воле случая.       Ненормально сильное внимание к его личности, непрекращающиеся ночные кошмары, избегание реального общения и отсутствие хоть какой-то власти в этом доме и привело к тому, что в один из дней Сатору примечает пачку сигарет на столе. Мать Сугуру много курила, отчего в гостиной почти всегда пахло табаком. Даже если хорошо проветрить.       Годжо выкурил первую сигарету тайком, пока вся семья Гето спала. На рассвете, выскользнув на задний двор, он впервые за несколько недель почувствовал себя свободным и даже немного счастливым. Эти три минуты спокойствия, три минуты блаженной пустоты в голове, три минуты, когда Тору становится обратно Сатору Годжо. Мерзкие сигареты давали то, чего ему так недоставало — ощущение контроля. Он хотел курить — и он курил, это был его выбор, его секрет и очень скоро — его необходимость.       Дни летели незаметно, октябрь принёс с собой холод и серость. В доме Сугуру было промерзло, морские ветра задували в крошечные дыры в окнах и неприятными сквозняками гуляли по комнатам. Сатору кутался в одеяло и, слегка поёживаясь от холода, нервно теребил пальцы. Дождевые капли стекали по стеклу. На улице было противно, и подросток был рад, что ему не нужно выходить. Он смотрел очередную дораму, особо не вникая в сюжет. Мысли занимало иное. Годжо не курил уже два дня. Его небольшой запас кончился, и теперь была проблема в виде того, что он снова начинал тонуть. Без спасительных трёх минут наедине с никотином ему казалось, что он не чувствует себя человеком, что у него забрали волю и права.       За дверью комнаты раздавался редкий звон бутылок и громко играл старенький телевизор. Судя по звуку, там шла какая-то телепередача. Госпожа Гето любила смотреть странные шоу, иногда она громко смеялась и хлопала в ладоши. Годжо уже выучил: если она начинает пить с началом программы, то примерно через полтора часа она точно заснёт. И сегодня, сегодня он готовился пойти на риск: своровать сигаретку прямо из-под носа женщины. От этой мысли ему не должно было быть так весело. Но чёрт возьми, было. Охота за никотином стала его новым развлечением, чем-то только его, личным.       Сатору выбирается из комнаты на цыпочках, медленно и осторожно, чтобы не скрипнула ни одна половица, и двигается к гостиной. Он прячет волосы под капюшон и облизывает губы от волнения. Из гостиной кричит весёлый мужской голос, шоу почти кончилось, а значит, и женщина уже должна была заснуть. Годжо появляется на пороге, оглядывая пространство. Светлые глаза цепляются за несколько бутылок саке, тарелку с крекерами, мать Гето с откинутой в дреме головой и лежащую на столе пачку сигарет.       И когда Годжо стал так легко относиться к воровству?       Он чувствует, как громко бьётся его сердце, как оно наполняет сладкой тревогой каждую клеточку его тела, и аккуратно, чтобы не разбудить госпожу Гето, Сатору подходит к столу. Он наклоняется за бумажной коробкой и, медленно открывая ту, вытягивает сразу две. Добычу он быстро суёт в карман и так же аккуратно кладёт пачку на стол, резко поднимая глаза — натыкается на спящую женщину.       Годжо облегчённо выдыхает, улыбка сама ползёт по лицу, а глаза закатываются от удовольствия. Успех кружит голову и отключает самосохранение. В этом доме Сатору не хватает эмоций. Поэтому, облизывая губы, подросток вновь пробегает взглядом по комнате. Желание прощупать границы давит на мозги, и, внимательно наблюдая за женщиной, подросток вновь тянется к пачке. Она ведь не заметит… Пропало четыре сигареты — мелочь, зато Сатору почувствует власть — скурит две подряд.       Руки потряхивает, и бумага мнётся. Открыть заветную коробочку получается со второго раза.       — Су-сугуру! — невнятно бормочет госпожа Гето и хмурится во сне, немного мотая головой.       Пальцы немеют от страха, и пачка выпадает из непослушных рук. С глухим хлопком она приземляется на деревянный пол. Несколько сигарет выкатываются на доски. Всё тело обдаёт током, и со свистящим звуком Годжо выдыхает. Он опасливо бросает взгляд на спящую женщину. Но на удачу Сатору, та на этот звук не реагирует.       Протирая вспотевшие ладони о штаны, подросток наклоняется вниз и аккуратно собирает с пола упавшие сигареты. Хмуря брови, он запихивает их в пачку под грохот собственного сердца. За громким перекачиванием крови не слышит даже крики из телевизора. Ему так страшно и так хорошо.       Остаётся последний рывок. Затаив дыхание, Сатору видит перед собой только эту пачку, больше не ощущая тело своим, кладёт вещь на стол. И наконец выдыхает. Хух.       — Ты кто такой? — припечатывают к земле слова. Раскат грома в полной тишине. Полными испуга глазами Сатору находит лицо госпожи Гето. Проснувшейся госпожи Гето.