Живой

      Сугуру смотрит в светлые разгневанные глаза и думает, что его сейчас ударят. Ножом, определенно ножом и определено в левую грудь. Во-первых, потому что у Годжо в руке именно он, а во вторых, исходя из обстоятельств, Гето издевается над ним, и явно не имеет сердца. В подтверждение скорой кончины на лице соседа расцветает настолько пугающая гримаса, что он готов кинуться в ноги, только бы его пощадили. Но по виду Годжо его минимальный приговор это пожизненное; казни он избежит только потому, что Сатору у него в долгу. И Гето даже готов напомнить об этом, только бы остаться в живых.       Он уже открывает рот, пытаясь оправдаться, но так и не произносит ничего. Ведь в сущности, Сугуру действительно виноват. Прикатывайте гильотину, Гето примет наказание прямо здесь и сейчас. Но Годжо только тяжело вздыхает.       — Как можно было перепутать моцареллу и сулугуни, ну вот как? — продолжает возмущаться, но уже возвращается к нарезке ананасов.       — Не знаю, — виновато тянет Сугуру и не может перестать влюбленно следить за ворчанием Сатору. Он выглядит настолько прежним и одновременно настолько по-новому домашним. Ругается, что Гето взял не тот сыр для пиццы. Аж сердце замирает как нелепо и мило.       Сугуру так и не понял как так вышло, что теперь готовкой занимался в основном сосед. Он оккупировал кухню сразу же после той самой ночи, будто наконец-то почувствовал себя дома и решил навести свои порядки. Пока Сугуру не было, он перебрал все специи, выбросил старинные папины приправы с десятками видов перца и даже разобрал морозильник.       «Гето, прикинь в будущем у тебя дома сын миллиардера из Токио будет убираться на кухне!»       Он бы в жизни не поверил в этот бред. Но именно этот бред и происходил в его доме. Годжо наконец выглядел живым и, кажется, получал удовольствие от новых занятий.       А Сугуру с удивлением ловил себя на мысли, что тот неплохо готовит, и в отличии от Гето, всегда скрупулезно следует рецептам — ни шага влево, ни шага вправо. А Сугуру, ну хоть убейте, не понимает в чем глобальная разница между этими двумя сырами или разнопроцентным творогом, из-за которого они успели повздорить пару дней назад. В его мире, при любом варианте будет вкусно, а если вкусно, то какая разница? Но Годжо был радикально не согласен и готов был чуть ли не драться за доскональное следование рецептуре.

***

      Пицца укладывается в духовку, и Сугуру радостно выдыхает. С Годжо лучшей стратегией будет полностью отдать ему контроль за кухней и даже не пытаться вмешиваться. Ведь иначе все, все что ты делаешь, — ты делаешь не так, как надо. Сатору оказался ужасно дотошным, и Гето малость утомили ежеминутные проверки на качество. Как будто эту пиццу повезут самому императору…       Но даже несмотря на это, Сугуру чувствовал себя счастливым. Совместная готовка пробуждала теплые воспоминания о прошлом. Мгновения, которые подросток нежно хранил глубоко-глубоко в сердце. Может, поэтому в голову приходит этот вопрос. Раскачивая в руке лопатку для смазывания противня, Сугуру спрашивает:       — А кем ты мечтал стать в детстве?       Сатору поднимает взгляд наверх, отвлекаясь от контроля за процессом приготовления — наблюдения за пиццей у духовки. Сугуру в ужасе, честное слово.       — Ну-у, — он трет шею, силясь вспомнить, а потом вдруг усмехается. — Ты ни за что не поверишь — я хотел работать в офисе, — выжидает драматическую паузу, пока брови Гето мигрируют к кромке волос. — Ладно, все не так плохо. Я хотел быть, знаешь, крутым дядей в пиджаке, который разговаривает по телефону, ставит подписи и зарабатывает миллионы. Как отец.       — Приземленно, — тянет Сугуру.       — А ты? — голубые глаза загораются дьявольскими огоньками. Гето под этим взглядом тушуется — он вспоминает, кем он хотел стать.       — Теперь мне стыдно говорить.       — О боже, ты что, хотел стать журналистом?! Ненавижу журналистов, — Сатору поднимается на ноги и, заинтересовавшись диалогом, отвлекается от пиццы.       Гето мотает головой, и Годжо театрально громко вздыхает от облегчения.       — Я приму все что угодно, если это не журналистика. Честно-честно.       А дальше Сатору упирается в стол двумя руками и, нависая над Сугуру, строит умоляющее выражение лица. Ну и как можно отказать такому взгляду?       — Я посмотрел «Тетрадь смерти» и хотел быть детективом, как Эл, — быстро отвечает Гето и зажмуривается. — Все, можешь смеяться, пока я не вижу!       И Годжо смеется, заливисто и громко, так нагло и беспардонно, что Сугуру гневно вскакивает, распахивая глаза. Щеки обдает жаром, и он готов сбежать, запереться в комнате и, скрестив руки на груди, дуться под одеялом.       — И ты стыдился этого? — выдавливает сквозь смех Годжо. — Это же круто!       — Правда? — хмурится Сугуру.       — Да! — восклицает Сатору. — Только… Напомни, что такое «Тетрадь смерти».       Гето всматривается в Годжо ужасно долго, пока не понимает, что тот действительно не помнит. Или не знает. Сугуру не может поверить, что такое возможно, что кто-то в Японии может не знать такое культовое аниме. Но разгоряченный интересом взгляд того говорит об обратном.       — Ты ни разу не смотрел?       Сатору отрицательно машет головой.       — Ты даже не представляешь, что потерял, — возвращает брошенную Сатору на пляже фразу, и тот прищуривается. Понял он подколку или нет — непонятно. — Я когда мелкий посмотрел, так загорелся, хотел стать таким же гениальным сыщиком. — Гето морщится и добавляет: — Как же стыдно вспоминать, как я специально горбился и воровал мамину косметику, чтобы круги под глазами рисовать. Слава богу, она меня так в школу не пустила.       Годжо заинтригованно щурится.       — Можем посмотреть. Твои «Унесенные призраками» мне понравились, может, и это окажется интересным.       — Конечно, это же классика.       Сатору хмыкает, а Сугуру продолжает уже с теплом:       — Мне так понравился опенинг в детстве, что я удалил все аудио со своей раскладушки ради этого. Думаю, именно с него и начался мой нынешний музыкальный вкус.       Сатору на это хмурится и в ужасе раскрывает глаза, восклицая:       — О боже, на что я подписался?       Последующая за этим тишина кажется неловкой. Сугуру понимает, что это шутка, и не хотел бы обижаться, но почему-то такое отношение бьет по хрупкой душе неожиданно больно. Его любимые аниме, его любимая музыка, особенно музыка, — это все чертовски личное. Такое личное, что думаешь по сотне раз перед тем, как подпустить. И шутка теперь звучит как скрытое нежелание. Сугуру слегка горбится: ему нужно или полное принятие, или никакого.       — Если не хочешь, можешь не… — Гето не успевает закончить, когда чужое лицо оказывается в опасной близости к его лицу, заглядывая в глаза. Такие ярко-голубые, в полутьме кухни, они навевают нечто мистическое. Сатору медленно и еле слышно выдыхает, опаляя губы Сугуру теплым дыханием:       — Хочу.       Коварная улыбка тянется по лицу, и через мгновение тот отстраняется, возвращаясь вниманием к пицце. А Гето, Гето пребывает в шокированном трансе еще с минуту, прикасаясь пальцами к собственным губам, чувствует, как бешено бьется его сердце в груди.

***

      — Это было близко, — присвистывает Ханами, один из друзей Гето, когда погнутая алюминиевая банка, брошенная в мусорку, ударяется о край лавки и едва не попадает по струнам.       Сугуру рефлекторно вскакивает, подхватывает гитару и убирает ее подальше от балбесов-друзей.       — Вы нормальные вообще? — резко плюется он и подтягивает чехол, укладывая туда инструмент.       — Да ничего с ней не случилось бы, — оправдывается Догон, поднимаясь за банкой.       — Если из-за тебя на ней появится хоть одна царапина, я тебя прикончу, — сухо выдает Сугуру, застегивая молнию. Его друг, закатывая глаза, высовывает язык и трясет головой, но больше ничего не говорит.       Воздух пахнет весной и только начинающей цвести сакурой. Кожа на тыльной стороне предплечья ноет, а сам Сугуру лениво откидывается на скамейку, любовно удерживая гриф в чехле. Ханами закуривает; сидящий рядом Джого с противным звуком сербает колу и, под звонкий удар металла о дно мусорки, Гето слышит позади себя звук шагов и неуверенный женский голос.       — Гето-сэмпай, а можно тебя на пару минут? — оборачиваясь, Сугуру натыкается на полные надежды зеленые глаза младшеклассницы. Миниатюрная, с пухлыми губами и такими невинными глазами, девочка пленяла сердца многих мальчиков с параллели. И даже одного из их компании.       — Не интересно, — тянет он и прикрывает глаза.       Киримото бегает за ним уже не первый месяц, и под завистливым взглядом Джого он отказывает ей все это время.       — Ну чего ты с ней так грубо! — толкает тот Сугуру в бок. А Гето закусывает щеку и тяжело вздыхает.       — Киримото-кохай, пожалуйста, давай обсудим все позже, ты разве не видишь, что я занят, — легкое раздражение ложится на язык. Девочка опускает взгляд и бубнит что-то под нос.       — Может, тогда со мной уединишься? — нагло влезает Догон, а ее лицо кривится.       — Отстань, придурок! — Киримото разворачивается и уходит так быстро, будто сбегает.       — О, кажется, я ей нравлюсь, — восклицает друг, а потом тише тянет: — на твоем месте я бы ее уже… — он не заканчивает, лишь показывая нецензурный жест.       Гето только фыркает и хочет что-то сказать, когда Джого презрительно хмыкает.       — Да он всех сливает, онрё, может, ты это… голубой? — насмешливо тянет, явно напрашиваясь на конфликт, злясь, что Киримото любит не его. В мгновение становится тихо, а потом Догон со свистящим выдохом тянет: «Уууу». Слова, звуки, выражения лица — все это въедается в Гето, заставляют сердце стучать быстрее. Он взрывается в следующее мгновение:       — Ты че несешь?       Злым взглядом буравит друга и не своим голосом шипит:       — А ну повтори!       — Ну и повторю, ты го…       — Прекратите! — восклицает Ханами. — Еще из-за девки этой ругаться будете? Функо, хочешь подкатить, так подкатывай, она свободна.       Под окрик их негласного лидера все затихают, и даже зачинщик конфликта только со скрипом стискивает челюсти и бросает еще один злой взгляд на Гето. Догон держится так долго, как может. А надолго его обычно не хватает. Заливистый хохот разносится по округе в следующую секунду.       — Он боится оправдать свою кличку за минуту, вот и стремается, — стирает с глаз слезы смеха подросток и еле уворачивается от летящей в него жестяной банки из-под колы.       — Рот закрой! — кричит на него Джого. Догон в ответ громко хохочет, а Ханами, выдыхая дым, обращает внимание на хмурого Гето:       — Не злись. Мы все прекрасно знаем, что ты нормальный, — и заканчивает, уже обращаясь ко всем: — Гето же у нас музыкант, он романтик и ищет ту самую.       Сугуру благодарно кивает, соглашаясь с высказыванием, и пытается не думать о реальном положении вещей. Чтобы даже намека не дать, что на сайте с порно он открывает совсем другой раздел; чтобы не признаваться, что ищет не ту самую, а того самого.

***

      Громкое чихание разносится по дому, и, слегка пошатываясь, Сатору трет носом о плечо худи. Пыль раздражает слизистую носа, и он чихает уже третий раз подряд, в этот раз чуть не роняя книги на пол. Несколько старых томов эпохи Сёва борются за свое место, пытаясь избежать миграции. Они пускают в Годжо пыльные бомбы, надеясь, что это его остановит. Но подростка это только бесит, ведь бросить книги значит заставить хрупкую Гето-сан саму таскать эту тяжесть. А Сатору, Сатору все еще мужчина, и поэтому сам вызвался помочь — отнести это старье с претензией на антиквариат в подвал и освободить полки в шкафу.       После того разговора в гостиной его отношения с госпожой Гето поменялись: они больше не игнорировали существование друг друга, а вели некую дружбу. Когда Сатору готовил, то взял за привычку оставлять и ей порцию, а иногда сам подсаживался посмотреть с женщиной очередное шоу или мелодраму. Они курили вместе, и бывало, Годжо чувствовал странную ностальгию по детству. По тем временам, когда ребенком он проводил время с «друзьями» в четыре, если не в пять раз старше его самого.       Он не знал, когда именно начались изменения, но в один день просто заметил вместо бутылок саке чайник с чаем и две чашки. В одно из их странных чаепитий Гето-сан настояла, чтобы он называл ее по имени — Фудзико, а Сатору не смог отказать.       — Давно пора было убрать эти книги, — бормочет женщина и нагибается к полу в коридоре, чтобы что-то сделать.       — Читали их? — заинтересованно тянет Сатору и заглядывает Фудзико за спину, пытаясь понять, что она делает.       — Я не люблю читать, — откликается она, и Годжо понимающе отвечает:       — Я тоже.       В этот короткий момент женщина и поднимает квадрат линолеума. А Сатору удивленно впивается взглядом в открытый подвальный люк. Он даже не подозревал, что в доме есть подземные помещения, все это время не придавая значения черным линиям прямо посередине коридора.       — Если хотите избавиться от меня, то просто выгоните, — истерично хихикает Годжо, слабо контролируя собственный речевой аппарат. А женщина охает, поднимая на подростка недоуменный взгляд. Ее выражение лица заставляет выдавить неловкое: — Простите…       Ступая по шаткой лестнице, он горбится и прижимает голову к плечам, чтобы не удариться о потолок. Освещаемый лишь фонариком в руках Фудзико, подвал кажется крошечным и ужасно старым. Лицо кривится от вида паутины и висящих на ней белесых, будто заснеженных, трупиков пауков. Ему даже страшно представить, что это такое и откуда взялся налет. Сглатывая вязкую слюну, он ставит книги на пол, замечая в другом углу еще несколько коробок с вещами. В глаза бросается черный, лишь слегка запыленный, чехол для гитары. Рядом он находит взглядом стопку пластинок с выцветшими от времени обложками и слоем пыли. Они привлекают внимание, и пальцы уже тянутся, чтобы взять и рассмотреть поближе, когда его окликает женщина. Годжо спешно оборачивается и взлетает обратно по лестнице.       Он берет по пять книг за раз с будто бы бесконечной полки и в третий заход уже почти привыкает к кладбищу пауков под коридором. Старые вещи все еще влекут, но трогать чужое прямо на глазах у хозяйки кажется наглым даже для Годжо.       Он вытаскивает очередную пожелтевшую книженцию, когда с полки что-то выпадает. Листок бумаги кружится по воздуху и в пируэте приземляется прямо под ноги. Сатору несколько секунд смотрит вниз и приседает. Руки с интересом тянутся к плотной бумаге, и, разворачивая ее к себе видит, что это фотография. Глянцевая, будто совсем новая. С нее на парня смотрела счастливая семья на фоне белого дворца.       Годжо сразу узнает в маленьком улыбающемся мальчике на снимке Сугуру, а в женщине рядом — его мать. Еще молодая, она выглядела такой счастливой и улыбчивой, без синяков под глазами и морщинок на лбу. Годжо ловит себя на мысли, что у Гето мамина улыбка, и гладит по изображению ребенка. Взгляд перетекает на третьего человека — мужчину средних лет с такими же темными и длинными, как и у Сугуру, волосами и черными, как уголь, глазами. С легким смешком Сатору отмечает невероятную схожесть между ними.       Фото пестрит радостью и утраченным счастьем, и на душе становится тяжелее. Годжо вздыхает, оглядывая комнату вокруг: атмосфера в доме давит серостью и скукой, ощущается липкой, застревающей в носу. Сатору еще не отошел от мысли, что отец Сугуру совершил суицид. День за днем он ходил по дому и страшился, все раздумывал, где это произошло, искал угол, который заклеймит и будет обходить стороной.       Женщина выглядывает из коридора неожиданно — видимо, Годжо долго не отзывался, и она его потеряла. Их глаза сталкиваются, и Сатору вдруг чувствует себя вором. Похититель воспоминаний. Ее шоколадные радужки пробегают по подростку и задерживают внимание на прямоугольнике у него в руке.       — Извините, это ваше, выпало из книги, — подскакивает он, протягивая снимок.       — Я думала, уже никогда не увижу эту фотографию, — говорит тихо-тихо и берет аккуратно, как что-то невероятно ценное. — Мы так редко путешествовали в последние годы, — она грустно улыбается, еще несколько секунд оглядывает фото и поднимает взгляд на подростка. — Спасибо, что нашел, — делает два шага и обнимает. С нежным прикосновением окатывает волной материнской любви. Такой плотной и всеобъемлющей, что Годжо растекается в этом объятии, ощущая, как внутри что-то рвется.       Он скучал? Скучал по ласке?       Ему вдруг представляется на месте этой женщины другая. Выше и крепче, а еще явно старше, такая же снежно-белая, как и он сам. Самая красивая женщина на планете…       Сердце ноет от странной тоски. Если с отцом в последние годы были натянутые отношения, то с мамой ощущалась некая связь: до его побега они разговаривали по телефону каждые пару дней. Ему казалось, что они близки, что, несмотря на конфликты, она то точно будет на его стороне. Но мать могла простить ему многое, практически все, но не смогла простить за ориентацию. И, услышав о произошедшем, она просто накричала, потом несколько минут причитала, что это не смешно, что такие речи уже слишком и она сократит его карманные расходы, заблокирует карточки.       Неблагодарный сын, что не ценит ее и только нервы мотает       Вместо того чтобы поддержать, она ввела штрафные санкции. Это было больно, и все равно ее реакция оказалась куда мягче реакции отца.       Годжо было горько. Разочаровываешься в понятии семьи, когда родители считают тебя неправильным; когда из-за какой-то сделки отсылают подальше, чтобы не мозолил глаза и не раздражал неправильной ориентацией; когда не верят, не хотят даже слушать и называют лжецом. Но, несмотря на это все, Сатору только что в полной мере осознал, как сильно скучает по ним. По матери и, к собственному удивлению, даже по чертовому отцу.       А он ведь даже не написал, что любит их, в предсмертном сообщении…       Он заканчивает с книгами и закрывает подвал. Гето-сан благодарно кивает ему и уходит собираться на ночную смену, а Сатору испытывает острое желание посмотреть новости.       Уже в комнате руки сами тянутся к ноутбуку, забивая в поисковике собственную фамилию. Ему интересно, не давали ли в последние дни какие-то комментарии. Может, кто-нибудь из семьи все же побывал на интервью — рассказал про него что-то новое. Но, как и неделю назад, последним официальным комментарием было такое типичное и обезличенное:       «Мы верим и надеемся найти его живым.»       Годжо тяжело вздыхает и откидывается на кровать, взглядом оседая на потолке. Его ситуация — случайность, появление Гето в его жизни — случайность, то что его сердце все еще бьется — случайность. Годжо пропал полтора месяца назад, и вероятность найти его живым была мала. Родители вряд ли на самом деле надеются на его возвращение.       Думается, что про него забыли, вероятно, уже задумались о другом наследнике, а Сатору похоронили в пустом гробу без единой слезинки на похоронах. От этой мысли почему-то тягуче неприятно.       Они действительно про него забыли? Им действительно плевать?       Но мама вроде приезжала в эту глушь и искала его. Сатору не уверен, что это не просто слухи или очередная желтая пресса.       С тяжелым вздохом Годжо поднимается, снова возвращаясь к новостям и теориям своей пропажи. Об этом еще иногда пишут, но уже лениво и редко; шум затих, а без новых сведений подогревать этот адский котел было нечему. Потихоньку и журналисты покинули этот маленький город. Все вернулось на круги своя, и мир забыл, что какой-то там богатенький подросток утопился.       Пытаясь отвлечься, Годжо просматривает мессенджер — чиркает смешнявое сообщение Гето и, пока ждет ответа, осматривает свои скудные переписки. Сообщение, отправленное Сёко неделю назад, гипнотизирует дискомфортным: «Как дела?». Годжо постоянно ее игнорирует, отвечает односложно и вообще не понимает, зачем она все еще ему пишет. Невероятное упрямство: закрывать глаза на его недружелюбие и продолжать интересоваться его жизнью и здоровьем. Лезть в душу, сколько бы он ни закрывался.       23 октября       14:34       Кэндзяку: Все супер       Их переписка состоит из однотипных вопросов и одинаковых ответов, будто Сатору — бот со скудным скриптом токсичного оптимизма. А ведь это — самая приближенная версия его поведения к себе прошлому. Настоящему себе? Тот самый идеально-вылизанный друг, у которого всегда все хорошо, за него до тошноты радостно и, если честно, за спиной хочется прикончить. Так люди видели его?       — Бесит, — шепчет себе под нос подросток.       Гето все еще ему не ответил, и, в отсутствие нужного внимания, он переключает вкладку. Позволяет разуму снова утонуть в выдуманных мирах. Мирах, где все куда проще: в них проблемы героев решаются по щелчку пальцев, а одиночества не существует. Сатору ужасно хочется с кем-нибудь поговорить и не хочется вообще разговаривать.       В этой глупой борьбе с самим собой он замечает свежий комментарий на странице с дорамой, которую смотрит:       «Неправдоподобно, судебная система работает иначе и, будь это в реальности, главного героя уже бы посадили»       Сатору фыркает и быстро набирает текст:       «Самый умный нашелся. Этот жанр не предполагает полной достоверности, тут твой гиперреализм никому не нужен. Раз такой дотошный, иди документалки черно-белые смотри»       Годжо отправляет сообщение и сам удивляется количеству яда.       Он начал смотреть эту дораму несколько дней назад, ожидая очередной ситком или романтику. Но нет. Это было что-то сродни детективу, где главным героем был судья. Коррупция, большие деньги и грязь против одного борца за справедливость. В сюжете мелькала правдоподобность, и Сатору ощущал странную связь с главным героем. Его победы… вдохновляли?       Во всем, что творилось на экране, было нечто личное. Надевая маску героя, Годжо насильно забирал справедливость, которой его лишили в реальной жизни. В глубине души подросток представлял, что это могло быть правдой — он победит, а те, кто причинили ему боль, получат по заслугам. И вслед за верой в душе расползалась надежда — она грела и шептала на уши: мир заслуживает второго шанса.       И, глядя на Гето, Сатору повторял: мир заслуживает второго шанса.       Его злость, ненависть к окружающим остывала, ощущая прикосновение души Сугуру. Доброта и нежность усыпляли тот бурный котел негодования, что постоянно кипел внутри. Ему становилось лучше, и Годжо не мог позволить, чтобы какой-то комментатор убил то, что он с таким трудом выстраивал последние две недели.