Желчь

Коротко и ясно — заебало. Осточертела ответственность, которую взвалили на спину, можно сказать, против воли; осточертели и вечно недовольные рожи вокруг. Призывать к более благодарному поведению смысла нет, понятное дело, но под ложечкой все равно сосало. Нечестно и гадко, аж до тошноты. И видеть, честно, не хочется никого, но ведь обязанностей никто не отменял. И преимущества у статуса юноши как такового и нет, словно рабство. У Эса нет выбора, пока это не касается тех, кто стоит ещё ниже — тут-то власть есть. И этим он пользуется успешно, особенно когда заключённый с довольной мордой сам прогибается. Казалось бы, давление идёт со всех сторон: разборки, насилие, прочее-прочее, от чего хотелось укрыться... А тут стресс, хоть и есть, совсем иной. Ком к горлу подступает, бесспорно. И нет, бабочек в животе не ощущается, крутит по-другому. Нахождение рядом с Харукой Сакураем никогда не чувствовалось чем-то невинно-сладким: всегда он находил, чем вызвать отвращение, всегда вызывал жалость за счёт того, что валялся на дне. Если бы Эс сказал, что не хочет въебать своему заключенному, да посильнее, чем при первой встрече — он бы наврал. Однако сейчас Харука сидел прямо напротив, смотрел в глаза, чего не позволял ранее — более того пилил взглядом так, что мозги плавились. Эс не знал, как остановить немую пытку, когда Сакурай, казалось, очень невовремя набрался уверенности. Допрос, грехи, вердикты — об этом надзиратель должен думать, а он сидит и играет в гляделки с заключенным. Возможно, накатила усталость; может быть не хочется разговоры продолжать после хвалебной оды в свою сторону, вызывающей лишь омерзение. Харука смотрит, как собака на мясо, хоть это интерпретировать можно и вовсе в обычный фанатизм. Сакурай и интеллектом не особо превосходит. Он ущербен, почему тогда нахождение рядом с ним утешает, в отличие от времяпрепровождении с другими? Почему даже при рвотных позывах Эс не убегает? Смотрит, слушает через слово, наблюдает... Охраняет по-своему? Юноша не мог сказать. Харука и сам смотрит часто, словно ребёнок, которому любопытство не чуждо. Эс не удивляется, замечая на себе взгляд — не удивляется и лёгким попыткам коснуться, после которых парень, зачастую, стыдливо бросается в бегство. По крайней мере, в отличие от нынешней обстановки, расстояние между ними было приличным. Сейчас же, когда Эс отчетливо чувствовал чужой запах в воздухе, слышал чужое дыхание и никак не мог быть "спасен" присутствием посторонних, хоть и мог положиться на колокола, до звона которых было времени ещё немало, атмосфера только сильнее сгущалась. Голову кружило, а мысли путались. Казалось, в молчание прошло всего пару минут, а разум юноши уже стал давать слабину: всего лишь первый допрос второго этапа, а уже крыша едет. Эс бы мог в себе разочароваться, да вот только на такие тяжёлые задачи он тоже не мог настроиться. Создавалась впечатление, что Харука по-просту передал всю свою слабость, низьменность тому, кто в ней меньше всего нуждался. Должно быть, парень был бы рад сравняться со своим героем, надзирателем, что смиловался и принял, казалось бы, проникся, а вот Эсу не весело. Предстать перед кем-то подобным в таком виде заведомо звучит страшно, а тут ещё и происходит все наяву. Юноша пытается привести себя в порядок, пытается и дышать размеренно, и, наконец, прервать давящую паузу, вернуться в предназначенное ему амплуа. Только густая слюна заполняет рот, руша все и без того хрупкие надежды. Харука смотрит с интересом, наклоняет голову вопросительно, ибо сцена непривычная, но Эс уже не обращает внимания. Боль растекается по грудной клетке, а после поднимается, поднимается, поднимается... Жжёт горло, отдаёт горечью, чуть ли не разъедает зубную эмаль. Эс мотает головой, пока самого его корежит от кислоты во рту и бессилия. Руки не подставить, и вот он грязный, так ещё и все вокруг пачкает. Жидкость стекает по уголкам губ, по подбородку, падает на стол, изначально идеально вычищенный. Благо, юноша не ест много, но в горле першение не покидало, а слезы ненароком все равно выступили на глазах. Все-таки, за этим он проследить не успел, окончательно убивая красивую картинку. А Харука улыбается. Искренне, чуть жалостливо — так, как должны смотреть на него; так, как смотрела бы какая-нибудь Махиру со своей натурой заботливой мамочки. Неправильно. Эс смотрит на стол с отвращением, видя следы произошедшего, чувствует привкус на языке, от которого вряд-ли вскоре сможет избавиться. А также, юноша слышит, как заключённый робко поднимается с места, ничего не произнося, боясь разрушить момент — слишком сокровенный, чтобы вспоминать после. Только сейчас, только в это мгновение — только так можно. А пока можно, пока дозволено, Харука гладит чуть заляпанную щеку, в то время как на Эса то и дело наровят нахлынуть новые рвотные позывы. Сакураю все равно, насколько грязно, все равно, что юноша жмурится от специфичного вкуса и запаха, бьющего в нос. Харука ласкает, а Эс не знает, то ли его снова стошнит, то ли он просто-напросто не выдержит напряжения. Заключённый не отстаёт, вкушая все, что ему преподносит: отрывисто касается влажных губ, делит с тем ощущение как саднит горло, проникает внутрь, дабы прочувствовать то же. Тот же привкус, то же отвращение, которое, правда, у Сакурая будет заглушено, скорее всего. Парень вылизывает слизистую, про себя подмечая, что бедный надзиратель, видимо, ничего кроме кофе и не потребляет; не обращает внимания на то, как Эс снова подаётся вперёд, вбрасывая очередную порцию откровенной желчи. Характерный запах заполнил все пространство между двумя, которого и так оставалось мало, но юноша уже перестал отдавать себе отчёт, раз уж Харука, по обычаю, все схавает. Если это помогает освободить голову — почему бы и нет. Не хотелось думать о том, насколько низко он пал и, возможно, даже утянул самого Сакурая ниже, хотя, казалось бы, ниже и некуда. Может быть, Эс действительно смирился с тем, что стабильно выбирает меньшее из зол, смотря на парня. Наконец, Харука отстраняется, вылизав все, что мог — все, до чего дотянулся. Надзирателю гадко было смотреть на то, как прежде белая форма была ныне в редких каплях рвоты, гадко ощущать и слипшиеся от неё же волосы, как свои, так и чужие, обычно мягкие, пушистые. Но Сакурай, кажется, был доволен: смотрел со странным умилением, обводил пальцем ушную раковину, гладил по вискам — делал все то, что провоцировало возобновление прежнего головокружения. Эс же, пребывая в прострации, только склонил голову, дабы опереться о чужую руку, холодную, худую, словно Харука и неживой вовсе. И, может, юноше было бы легче, если бы так и было. И не только ему, обоим. И вердикт бы надзиратель вынес соответствующий, поднимись только его рука. Осталось только ждать окончания времени на неудавшийся допрос. Может быть, все остаётся так же гадко, так же противно и нечестно. И натура Харуки никак не меняется, и отношение Эса к ней. Но он никак не может отрицать, что тошнота временно ушла на второй план, растворяясь в чужих, пусть и обблеванных, руках.