Безграничная Тьма

Я плыла в полной темноте. Меня то выкидывало на периферию сознания, где сквозь туман доносились обрывки чужих голосов, то снова засасывало в бездонную, беззвучную пучину, где не существовало ничего, кроме меня и всепоглощающей Тьмы. «...Ее состояние стабильно, но у нее перегрузка организма. Состояние энергии было критическим, когда вы доставили ее ко мне. Сейчас ее жизни ничего не угрожает, но она может проспать несколько дней. Это что-то вроде комы…» Голос был чужим, ровным и профессиональным и женским. Врач...? «Хорошо, Нанами уже отчитался мне о миссии. Это очень странно, что их не предупредили о проклятии особого уровня.» Это был Яга. Его низкий бас отдавался гулким эхом в моём разобранном сознании. Проклятие особого уровня... Не предупредили... Эти слова повисли тяжелыми камнями, потянувшими меня на дно. Меня снова засосало в долгий и глубокий сон. Но теперь это не была просто чернота. Это был хаос. Вспышки памяти, реальные и искаженные, смешались в один чёрный, пульсирующий ком из эмоций и чувств. Вспышка. Я видела миссию. Узкий, сырой тоннель. Нанами, его пиджак в пыли, тупой нож в руке. Он кричал мне что-то, но я слышала только оглушительный рёв, исходящий из самой тьмы перед нами. Это была не просто энергия проклятия. Это было что-то древнее, голодное, цепкое. Вспышка. Я видела своих родителей. Мама плакала, прижимая к груди мою детскую фотографию, где я была на пляже в красном купальнике. Ее светлые волосы были в полном хаосе. А лицо было омрачено скорбью по единственному ребенку. Папа стоял у окна, его плечи были напряжены до предела. «Тосихиро, мы не должны были отпускать её одну...» - шептала мама. Их страх, густой и липкий, как смола, просачивался в моё беспамятство. Вспышка. Дядя Таро. Он стоял в тени какого-то роскошного японского сада, его лицо было искажено яростью. Всюду летали лепестки сакуры словно назойливые мошки. Он что-то кричал кому-то невидимому, сжимая какие-то документы так, что костяшки пальцев побелели. «...предатели! Они знали! Они подставили её!». Из тени беседки показался расплывчатый силуэт мужчины в светло голубом кимоно с белым изображением стрекоз… Вспышка. Руи. Мой кузен. Его лицо, обычно такое беззаботное, было бледным от ужаса. Он бежал по какому-то разрушенному полю, оглядываясь через плечо, его дыхание срывалось на хрип. За ним гналась пятиголовая тень - огромная, бесформенная, пахнущая кровью и старыми костями. Она источала энергию ужаса и хаоса. Старины и гнили… Всё это кружилось, сплеталось, разрывалось и сшивалось вновь. Боль от перегрузки энергии, холодный ужас миссии, отчаяние родителей, ярость дяди, страх Руи - всё это было теперь мной. Я была этим чёрным комом агонии, заточённой в самой себе. Где-то на самой грани, в последнем клочке здравомыслия, я почувствовала знакомое движение. Тьма. Она была здесь, со мной. Не кошка, не тень, а сама её сущность. Она обволакивала моё разбитое сознание, не пытаясь исцелить, а просто... принимая. Принимая всю эту боль, весь этот хаос, как часть меня. Как часть её. Далее опять стали слышны голоса, но теперь они пробивались сквозь толщу кошмаров, резкие и полные отчаяния: «Итадори Юджи мёртв. Лис в коме. Неужели нам просто сидеть на месте!?» Голос Мегуми. Обычно такой сдержанный, теперь он был сломанным, пронизанным болью и гневом. Эти слова, как раскалённый нож, вонзились в мою беспамятство. Юджи... мёртв? Солнечный мальчик с тёплой, как раскаленный уголек, энергией... Его больше нет…? Эта мысль была чудовищнее любого проклятия. «Фушигуро, Кугисаки... ей нужен покой...» Этот голос был тише, и звучал утомленнее чем в нашу встречу перед миссией. Нанами. Но даже его привычная сдержанность не могла скрыть тяжести, давящей на него. Он был там. Он видел, что произошло. И в его голосе сквозил не только призыв к порядку, но и тяжёлое, непроизнесённое бремя вины…? А потом... тишина. Такая оглушительная после их слов, что она давила сильнее любого шума. В этой тишине, в самой глубине моего падения, что-то щёлкнуло. Боль, страх, ярость, отчаяние - всё это, что кружилось во мне хаосом, внезапно нашло точку кристаллизации. Осознание…Прорыв. И стоило мне все это принять и осознать, как хаос прекратился. Словно в огромной библиотеке навели порядок. Тьма внутри, до этого лишь принимающая, вдруг сжалась. Не в защитном клубке, а в остриё. В лезвие. Она вобрала в себя весь мой хаос, всю мою боль и превратила их в одну-единственную, холодную и ясную мысль, которая прорезала мрак сознания: «Я не сдамся на начале пути!» И тогда, в глубине комы, сквозь слой беспамятства, мой палец на белой простыне дёрнулся. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно. Где-то в реальном мире, Тьма, свернувшаяся у моей кровати в облике кошки, подняла голову. Её сапфировые глаза открылись, и в них горел тот же холодный, бездонный огонь. Она тут же скользнула в мою тень. Сознание начало возвращаться медленно и плавно, как всплытие со дна глубокого, беззвучного океана. Не было ни боли, ни тяжести, ни привычного ощущения тела, сдавленного гравитацией. Было лишь одно — ощущение полноты. Каждая клетка моего существа вибрировала, гудела тихой, могучей симфонией поглощенной и наконец-то усвоенной энергии. Это было похоже на то, как если бы всё твое существо, каждая его молекула, напилась после долгой, изматывающей жажды. Я не просто была жива - я была наполнена. Бодра. Ощущала такую ясность и мощь, каких не знала даже до миссии. Сфера... она сработала. Ценой, о которой я боялась думать. Я медленно открыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу, но вскоре я смогла окинуть взглядом помещение. Стерильно-белые стены, голубые шторы, приглушающие дневной свет, стандартная металлическая кровать - медицинская палата. Воздух был густым и неподвижным, пахло антисептиком, лекарствами и чем-то еще, неуловимым, но горьким - застоявшимся отчаянием. Это был запах места, где люди борются за жизнь, где пахнет страхом и усталостью, въевшейся в самые стены. Я лежала, прислушиваясь к этому новому состоянию. Тьма дремала где-то на подкорке, насыщенная и довольная, ее мурлыкание теперь отдавалось не звуком, а ровной, бархатистой вибрацией во всем моем существе. Я была целой. Впервые за долгое время - целой. И тут, как холодная струя, сквозь это ощущение полноты пробилась память. Обрывки того кошмарного хаоса. Рев проклятия в тоннеле. Голос Нанами, теряющий свою обычную ровность. И... голос Мегуми, сломанный и яростный, прошивающий толщу беспамятства: «Итадори Юджи мёртв.» Солнечный мальчик. Его теплая, медовая энергия, его глупая, искренняя улыбка. Мысль о том, что его больше нет, была ледяной занозой в моем новообретенном покое. Это не было болью. Это было холодным, твердым фактом, который нужно было принять и положить в основу всех дальнейших расчетов. Я медленно повернула голову на подушке. Шея подчинилась без малейшего сопротивления. Мои глаза, наверное, такие же бездонные и синие, как у Тьмы, скользнули по комнате, отмечая каждую деталь - трещинку на потолке, пылинку, пляшущую в луче света, тень от спинки стула. Где-то за дверью слышались приглушенные шаги, голоса. Мир продолжал существовать. Но это был уже другой мир. Мир, в котором не было Итадори Юджи. И мир, в котором я, Лис Амако, Первозданная Тьма, наконец-то обрела одну из своих утерянных частей. «Спустя столько лет…я смогла, осталось четыре сферы, и я смогу вернуться домой.» Мысль прозвучала в голове с той самой кристальной ясностью, что пришла на смену хаосу. Не ликование, а констатация факта. Первый шаг на долгом пути был сделан. Ценой, от которой сжалось бы сердце, будь оно способно чувствовать что-либо, кроме холодной решимости. Я сжала пальцы, чувствуя, как под кожей играет новая, незнакомая сила. Не было страха. Не было растерянности. Была лишь абсолютная, кристальная ясность и тихая, холодная решимость. Поднявшись с кровати и выпустив Тьму, я присела на край. В палате я была одна. Из тыльной стороны ладони виднелась тоненька трубка капельницы, впившаяся в вену лейкопластырем. Я посмотрела на нее с отстраненным любопытством, как на досадную помеху, а не на средство спасения. Взяв пластиковое крепление, я осторожно, но без тени сомнения, вынула иглу. Крошечная капелька крови выступила и тут же остановилась, словно сама плоть мгновенно подчинилась приказу восстановиться. Я привстала с кровати. Пол был прохладным под босыми ногами. Окинув взглядом комнату в поисках своей одежды, я не нашла её. Ни следа формы техникума. Лишь пустой шкаф и стерильная тумбочка. Мой взгляд скользнул вниз, по собственному телу. На мне была стандартная больничная пижама - безликая, синеватая, пахнущая стиркой и чужой энергией. «Неприятненько», - промелькнула мысль, лишенная раздражения, но полная прагматичного неприятия. Я не могла выйти отсюда, не могла продолжить свой путь в этом. Тьма в облике кошки, сидела на полу, наблюдая за мной своими бездонными глазами. Она чувствовала перемену во мне. От нее исходило волнообразное, теплое одобрение. - Не время отдыхать, - тихо сказала я ей, и мои слова прозвучали в гробовой тишине палаты как приговор. Я подошла к двери и приложила ладонь к холодному металлу ручки. Палата была заперта. У двери был лишком простой замок для того, кто мог чувствовать ток энергии в стенах и видеть слабые места в самой ткани реальности. Я сосредоточилась на нем, и тьма внутри меня откликнулась. Не взлом, не грубая сила. Легкий, почти невесомый щелчок манипуляции тьмой в механизме - и дверь бесшумно отошла на сантиметр. Прежде чем выйти, я заглянула в узкую щель. Коридор был пуст. Лишь где-то вдалеке доносились те самые приглушенные голоса. Мне нужна была одежда. Информация. И выход. Я подошла к окну. Мой новый взгляд, обостренный поглощенной сферой, видел не просто улицу. Он видел все потоки энергии, все барьеры техникума, слабые места в его защите... и одинокую фигуру в бежевом пиджаке, стоявшую во внутреннем дворе, - Нанами. Он смотрел куда-то вдаль, его поза была, как всегда, прямой, но в ней читалась несвойственная ему тяжесть. «Сначала одежда», - прозвучала в голове мысль, четкая и холодная, как лезвие. И в тот же миг, из самых потаенных глубин, поднялось что-то теплое, колючее и горькое. Воспоминание. Солнечный мальчик, протягивающий тарелку с гёдза. Его смех. Его энергия, теплая, как мед. «Он мёртв». Эти два слова обрушились на ледяную скорлупу моей решимости, как молот. Я схватилась за подоконник, костяшки пальцев побелели. В горле встал ком. Это была не просто констатация факта. Это была рана, свежая и ужасающе живая. «Что со мной происходит?» - пронеслось в панике. «Это не я. Я не могу так... так холодно относиться к происходящему...» Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она была горячей, почти обжигающей на фоне ледяного спокойствия, что пыталось охватить меня. «Стресс, - тут же пришло объяснение, рациональное и удобное. - Психологическая защита. Мозг не справляется, поэтому просто... отключает всё. Оставляет только самое необходимое. Цель. План. Действие». Я глубоко вдохнула, вытирая лицо рукавом больничной пижамы. Дрожь в руках постепенно утихла. Да, это был стресс. Травма. Но... была в этом холодном состоянии и какая-то пугающая ясность. Та самая ясность, которая не позволяла сломаться, которая говорила: «Если ты сейчас упадешь и разревешься, ты никогда не поднимешься. Ты должна идти вперед. Ради него. Ради всех». Тьма тихо подошла и потёрлась о мою ногу. Её мурлыканье было не одобрительным, а... успокаивающим. Она принимала любую меня - и ту, что была готовой плакать, и ту, что была готовой идти по головам. Я снова посмотрела в окно. На Нанами. На мир, в котором больше не было Юджи. Холод вернулся, но теперь он был не пустым. Он был наполнен решимостью, выкованной из боли. Я не позволила себе чувствовать, потому что иначе меня просто разорвало бы на части. Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем льда, всё еще тлел огонёк - память о солнечном мальчике, о смехе Нобары, о тепле дома. Именно он не давал мне превратиться в бездушное орудие. Я развернулась от окна. - Не время отдыхать, - снова прошептала я, и на этот раз в голосе, помимо стали, слышался надлом. Я вышла в коридор. Длинное, стерильное пространство, залитое ярким, бездушным светом, уходило в обе стороны. Где-то вдалеке, за углом, слышались мерные, деловитые шаги - медперсонал, совершающий обход. Пахло антисептиком и одиночеством. Мне нужно было к выходу. Я не могла позволить им остановить меня. Не сейчас, когда внутри всё вибрировало новой силой и звенело от осознания потери. «Тьма, отвлеки работников. Я должна выйти незаметно», — мысленно скомандовала я, даже не оглядываясь. Из тени под ближайшей каталкой с медицинскими принадлежностями выпорхнул угольно-чёрный силуэт. Тьма скользнула по полу, как капля чернил, и исчезла за поворотом. Спустя несколько секунд из того конца коридора донесся удивлённый возглас, затем лёгкий, испуганный женский визг и звук чего-то падающего - вероятно, подноса с инструментами. - Эй, что это? Кошка? Откуда?! Поймайте её! Голоса засуетились. Шаги зазвучали в противоположном от меня направлении. Идеальное отвлечение. Я двинулась в другую сторону, туда, где, судя по потоку воздуха и слабому шуму с улицы, должен был быть выход. Мои босые ноги бесшумно ступали по холодному линолеуму. Я не пряталась, не кралась. Я просто шла, и сама окружающая действительность, казалось, расступалась перед моей новой, холодной решимостью. Тень от меня падала длиннее и гуще, чем должна была, поглощая звук моих шагов. Я прошла мимо поста медсестры - он был пуст, его обитательница, судя по всему, участвовала в погоне за моей проказницей. На столе дымилась кружка с недопитым чаем. Я увидела распечатанный график дежурств и на секунду задержала на нём взгляд, отмечая имена и лица - бесполезная информация, которую мозг схватывал и архивировал на автомате. Наконец, я увидела тяжелую дверь со знаком «Выход». Толкнув её, я вышла в прохладный вечерний воздух. Я стояла на ступенях, за спиной - госпиталь, место боли и временного забытья. Впереди - техникум, полный опасностей, интриг и... пустоты, оставленной Юджи. Ветер трепал мои волосы и тонкую больничную пижаму, но я почти не чувствовала холода. Внутри горела новая энергия Сферы и ледяное пламя цели. Я шла через главный корпус к общежитию. Шла прямо, не скрываясь, в больничной пижаме, с босыми ногами. Студенты расступались, их шепот плыл за мной волнами. «Смотри, это Амако...» «Она жива? Говорили, она в коме...» «В чем это она, больничная пижама? Неужели вышла из комы…?» Но мне было все равно. Их взгляды, их слова - всё это было просто фоновым шумом, рябью на поверхности. Внутри царила ледяная, безмолвная ясность. Я видела только путь вперёд. Через этот коридор, потом налево, потом к выходу в сад, ведущему к общежитию. Именно тогда чья-то тень легла рядом с моей - длинная, чёткая, не принадлежащая суетящимся студентам. Шаги позади зазвучали твёрже, тяжелее. Я не обернулась. Я уже знала, чьи это они. Нанами-сан… Он поравнялся со мной, не ускоряясь и не замедляясь. Его бежевый пиджак был безупречен, но на плече виднелся едва заметный запылённый участок - след не до конца отбитой пыли после вчерашнего боя. От него пахло остывшим кофе и озоном. - Амако, - его голос был ровным, но в нём не было прежней, чисто деловой отстранённости. Теперь в нём слышалось нечто иное - усталая тяжесть. - Вы должны быть в лазарете. Я не остановилась, не повернула голову. - Моё место не там. - Ваше место там, где его определил врач, - он парировал, идя рядом. - Вы были на грани. Ваша энергетическая система пережила коллапс. - Она стабилизировалась, - ответила я, и мой голос прозвучал странно глухо даже для меня самой. - Более чем. Мы вышли к главному корпусу. Вечерний воздух был холоднее, чем в коридоре. Я почувствовала, как Нанами на мгновение замедлил шаг, его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по моей спине, по больничной одежде, по босым ногам. - Итадори, - произнёс он одно только имя. И этого было достаточно. Это слово повисло между нами, холодное и неоспоримое, как надгробие. Оно было констатацией факта, которую он, прагматик до мозга костей, не мог игнорировать. Оно было мерой нашей общей неудачи. Я наконец остановилась и повернулась к нему. В его глазах, скрытых очками, я увидела не упрёк, не жалость. Я увидела ту же холодную ясность, что была во мне. Ясность человека, который понимает цену потерь и принимает её. - Я знаю, Нанами-сан, - сказала я. Эти слова повисли в воздухе не как вызов, а как приговор. Факт, который я приняла раньше него. Он был прагматиком до мозга костей, и я только что показала ему, что его прагматизм - обоюдоострое оружие. Он замер на мгновение, его пальцы сжимали дужки очков чуть сильнее, чем нужно. Затем он медленно поднес их к лицу. - Я… больше не преподаю микроэкономику, - произнес он, и в его ровном голосе прозвучала непривычная, сдержанная усталость. - Вам поставят другого учителя, Амако-сан. Он снова надел очки, и его лицо вернулось к привычной, бесстрастной маске. Но что-то в его позе, в том, как он чуть резче обычного развернулся и ушёл, говорило, что мой выстрел попал в цель. Он не просто уходил от разговора. Он отступал на заранее подготовленные позиции, туда, где можно было снова быть просто магом, а не тем, кто должен был вернуться с миссии с живым студентом. - До свидания, - бросил он через плечо уже почти беззвучно. - И берегите себя. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в сумерках. Воздух там, где он только что стоял, казался теперь холодным и отсутствующим. «Кажется, смерть Юджи задела и его…» Эта мысль пришла не как откровение, а как горькое подтверждение. Нанами, человек, построивший вокруг себя стену из прагматизма и бухгалтерской отчётности, дал трещину. Он не просто потерял студента. Он потерял его - того, кто своей простой, человеческой добротой мог растопить лёд даже в самом чёрством цинике. И теперь этот циник отступал, оставляя поле боя, потому что даже его знаменитое соотношение 7:3 не могло подсчитать ущерб от такой потери. Я осталась стоять одна. Техникум больше не был просто школой, полной опасностей и интриг. Он стал местом, где даже самые сильные стены давали трещины. Следующие несколько дней текли с неестественной, тягучей медленностью. Техникум залило странное затишье. Годжо исчез, будто растворившись в своей командировке. Уроки макроэкономики отменили. Нанами больше не вёл их. Он вернулся к своей основной работе - к миссиям за пределами кампуса, к отчётам, к своей тихой, методичной войне с проклятиями в одиночку. Иногда я видел его в главном корпусе, проходящим по коридору с портфелем в руке. Он кивал мне - короткий, деловой кивок коллеги, а не учителя ученику. Нобара и Мегуми... они не плакали. В Нобаре скорбь выкристаллизовалась в ещё более острое, почти ядовитое лезвие. Она тренировалась с такой яростью, что, казалось, вот-вот разорвётся на части. Её молоток обрушивался на манекены с силой, способной крушить не только тела, но и память. Она не говорила о нём. Но в её глазах, когда она думала, что никто не видит, стояла та же пустота, что и в моём коридоре, по которому больше не бежал парень с розовыми волосами и широкой улыбкой. Мегуми стал ещё тише, ещё замкнутее. Его тени, казалось, стали гуще и холоднее. Он не говорил ни слова. Просто выполнял задания, патрулировал территорию, оттачивал технику. Но в его сдержанности читалась не покорность, а тихая, неумолимая решимость. Решимость стать сильнее. Сильнее настолько, чтобы больше никогда не терять тех, кого должен защищать. Мы все изменились. Смерть Итадори Юд жи, как кислотный дождь, выжгла в нас всё лишнее, всё мягкое и уязвимое. Оставив только сталь, холодный огонь и безмолвную клятву, данную в глубине души. «Мы станем сильнее…!»