Some Mercy, After All

— Вы нарушили каждый пункт задания! — рявкнул Кингсли, с размаху ударив ладонью по столу. От удара чернильницы дрогнули, а свёрнутый пергамент скатился на пол. — Вы разделились слишком рано. Вы вступили в бой с противником. Вы влезли в объект! Его голос грохотал по залу военной ставки, резкий и беспощадный. Зал военного совета в Южной Башне был точно таким же, каким его помнила Гермиона: стены из холодного камня, строгие, как приговор; массивный центральный стол, изрезанный шрамами десятилетий стратегий; высокие окна, запотевшие от утреннего света. Она стояла здесь много раз раньше, но никогда так. Никогда — как та, кого вызывают к ответу. Гермиона держала спину прямо, пальцы сцеплены за спиной. Она не дрогнула под его тоном, но её челюсть напряглась. — Вам было приказано не вступать в бой. Крестраж нужно было только обнаружить и подтвердить. Не более. — Я действовала по инстинкту, — ответила она ровно, но твёрдо. — Произошёл прорыв в— — Ты считаешь это шуткой?! — процедил он. — Оно отреагировало на меня— — Оно бы отреагировало на кого угодно, — добавил Малфой. Гермиона резко повернулась к нему и метнула взгляд. Его тон был плоским и небрежным, словно разрушение целой комнаты всё ещё не отражалось в кривизне его губ и скованности его плеч. Словно зеркало не пыталось поглотить их обоих. Ей хотелось что-то сказать. Хотелось сказать ему, что он не знает, как это было — когда она стояла перед ним одна. Что он не чувствовал, как оно дышит под её пальцами, как воздух вокруг скручивается, будто готов стать чужими лёгкими. Но какой в этом был бы смысл? — Вы понимаете, что это был за крестраж? Что могло случиться, если бы вы оба не выбрались вовремя? — продолжил Кингсли, голос его стал ниже, но остроты не потерял. Гермиона открыла рот, потом закрыла. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Картина разрушенного Хогвартса, Гарри, склонившегося над телом Рона, всё ещё стояла у неё перед глазами. Её взгляд упал на пол. Может быть, оно и правда отреагировало бы на кого угодно. Может быть, это была её вина. Правда, что царапала рёбра изнутри и не давала выдохнуть, заключалась в том, что это уже не имело значения. Они ей не доверяли. Кингсли. Макгонагалл. Все остальные. Они дали ей задание, сказали, что она необходима — а в тот самый момент, когда всё пошло не так, они произнесли её имя так, словно всё было только её виной. Она физически ощущала отголосок ярости Кингсли, холодное неодобрение в его голосе, когда он сказал: Ты коснулась его. Словно она была ребёнком в музее, который уронил что-то бесценное. Она не хотела. Кингсли вырвал её из мыслей, голосом, острым, как лезвие: — Вы оба оказались не на своих позициях. Вас предупреждали: задание связано с неизвестными защитными чарами — нестабильными. И что я получаю взамен? Отчёт с трупами, ранеными и полупогребённым поместьем! Кингсли резко выдохнул и отступил от стола, прошёлся туда-сюда и снова остановился. — Вы не стажёр, Грейнджер. Мне плевать, сколько у вас личной истории с этой войной, вы должны выполнять приказы. Уважать цепочку командования. У неё сжалось горло. — С уважением, сэр, — осторожно сказала она, — если бы я не действовала, мы бы никогда не нашли ротонду. Зал был защищён от заклинаний обнаружения— — И это всё ещё было безрассудно, — рявкнул он. — Вы не одноженская революция, Грейнджер. Полкомнаты проклято, а крестраж отравляет землю. На следующей неделе мы отправим Невыразимцев, чтобы расчистить то, что вы всколыхнули. С края комнаты, молчавшая до этого Макгонагалл слегка сдвинулась. Её лицо оставалось непроницаемым, руки крепко скрещены на груди. Малфой стоял рядом с Гермионой, в синяках и с перевязанным боком, губы сжаты в жёсткую линию. Он молчал. — А ты, — рыкнул Кингсли, поворачиваясь к Малфою, — твой отчёт опоздал и был неполным. Драко пожал плечами с раздражающим спокойствием: — В следующий раз напишу полный отчёт, пока буду истекать кровью на лесной подстилке. Кингсли шагнул вперёд, челюсть напряглась: — Ты также «забыл» упомянуть о защитных чарах внутри поместья. Ты должен был вести эту операцию. Ты разделил построение в последний момент. Ты— — Принял решение, которое не дало нам активировать новые чары на главном пороге, — резко перебил Малфой. — Если бы я повел ее так, как ты предлагал, она прошла бы через защиту, настроенную на уничтожение грязнокровок, и не выбралась бы оттуда. — Довольно, — резко сказала Макгонагалл, наконец выступая вперёд. Кингсли выглядел так, будто готов был возразить, но она выдержала его взгляд. — Они не совсем неправы, — сказала она. — Операция была проведена с ошибками, да. Но она дала нам то, чего у нас не было раньше. Подтверждение. Что зеркало существует. Что оно реагирует. Мы можем спорить о методах, но результат очевиден. Кингсли отвернулся, челюсть всё ещё была напряжена, от него исходила волна раздражения. Гермиона моргнула, ошеломлённая. Она и понятия не имела об этой защите. Малфой не сказал ни слова. Конечно, не сказал — ведь чтобы объяснить, нужно говорить с ней. Нужно хоть какое-то подобие доверия. Он просто принял решение, провёл манёвр и оставил её плестись позади, в темноте, пытаясь угнаться. Потому что для него она — никто. Обуза. Та, кого нужно оберегать от того, что он и так уже понял. — Впрочем, я не знал, что меня нанимали в няньки, — добавил Малфой холодно. Слова ударили, как пощёчина. Лицо Гермионы застыло, но в ушах грохотало от собственного пульса. Няньки. Её спина выпрямилась, дыхание застряло где-то за рёбрами, и на мгновение ей показалось, что она подавится этим унижением. Этой яростью, что обожгла язык горячим, едким привкусом. Словно она — обуза, выведенная в поле для галочки. Словно она не тренировалась каждый день два года. Словно не проливала кровь ради этого дела, не собирала по крохам магию, заклинания, силу, лишь бы держаться рядом. Для него всё это — ничто. Или ещё хуже — он всё видел. И решил, что этого всё равно недостаточно. Её кулаки сжались у боков, дрожали от усилия не сорваться. Пусть говорит, пусть позирует и язвит. Но если он действительно думал, что ей нужна нянька, что она просто очередной красивый флажок войны, которого можно тащить за собой — значит, он вовсе не смотрел на неё. Макгонагалл проигнорировала его колкость и повернулась к ней: — Мисс Грейнджер, я ожидала от вас большего самообладания, чем позволить эмоциям подорвать стратегию. Вы остались без единственного прикрытия. Вы знаете протоколы. Подбородок Гермионы едва заметно приподнялся, хотя сердце всё ещё колотилось о рёбра, как боевой барабан. Голос, когда она его нашла, был ровным: — Я доверилась его руководству — в этом и была моя ошибка, — сказала она. — Я следовала его приказам, потому что считала, что он знает, что делает, — продолжила Гермиона. — Но, как видно, опыт ничего не значит без ясности. И если выбирать между безрассудством и тем, чтобы позволить вести себя вслепую к гибели, в следующий раз я выберу свой путь. Малфой тихо фыркнул у неё за спиной — звук был острым, насмешливым: — Ты даже не понимаешь, да? — сказал он, голос мягкий, но колкий. — Ты ошиблась в тот момент, когда вышла за пределы своих возможностей и решила, что кто-то другой понесёт твой груз. Гермиона медленно обернулась, её взгляд был острым, как лезвие: — Мне не нужен никто, чтобы нести мой груз, Малфой. Тем более ты. Их взгляды сцепились: огонь против льда, прошлое против настоящего. — Хватит! — рявкнул Кингсли. — Это не детская перепалка в общей гостиной. Это война, и вы только что поставили под угрозу одну из самых многообещающих зацепок за годы. Они замерли в глухом, тяжёлом молчании. — Я должен вас разделить, — сказал Кингсли. — Должен снять вас обоих с этой ротации и посадить за стол, пока не научитесь выполнять приказы. — Это не... Не что? Не справедливо? Не заслуженно? Не то наказание, которое разрежет её изнутри? Потому что именно так это и ощущалось — как потрошение. Не передышка, не лёгкий выговор. Канцелярия — туда отправляли выгоревших, сломленных, тех, кто больше не годился для боя, но кого нельзя было выбросить. Это было изгнание тысячей бумажных порезов. А для неё, для Гермионы Грейнджер, это значило бы перечеркнуть всё, через что она прорвалась — миссии, раны, бессонные ночи, когда она шептала чары в защитные контуры и выискивала следы крови в лесах. Всё это не имело бы значения. Она знала, что не сильнейшая в поле. Не как другие. Но она была умной и тактичной. Она знала, как держать людей в живых за кулисами. Она отдала этой войне всё. И мысль о том, что её могут посадить за стол, заставить заполнять отчёты и систематизировать задания, пока другие будут умирать и истекать кровью, — это желание закричать. Кингсли поднял руку, чтобы остановить её, и выдохнул медленно, словно сдерживая слова, которые могли бы быть куда жёстче. — Этого больше не повторится, — сказал он наконец, голос твёрдый. — Вы двое всё ещё единственные, кто в курсе и способен отслеживать эти объекты, не подняв на уши всех грёбаных Пожирателей смерти, что остались в Британии. Так что вы продолжите задание. Но запомните мои слова. — Он посмотрел на них обоих. — Если хоть один из вас ещё раз ослушается прямого приказа — считайте, вам повезёт, если я похороню вас в архиве в Тёрсо. Она проглотила всё — возражения, страх, вдруг навалившееся удушающее чувство того, что её считают расходным материалом — и кивнула, глухо, сдержанно. — А пока, — сказал Кингсли, голос его был так же непреклонен, как и холод в его взгляде, — вы оба переводитесь обратно на активную боевую службу. С этого момента. Гермиона моргнула, дыхание застряло в горле. — Что? — вырвалось у неё резче, чем она хотела. — Куда? — В охраняемый маггловский дом, — ответила Макгонагалл. — Северная часть долины. Все, кто там, — на боевом дежурстве. В любой момент могут быть вызваны на передовую. У неё внутри всё опустилось. Боевая служба. Передовая. Эти слова давили на грудь холодом, почти удушьем. Это была не просто очередная миссия. Не наблюдение или стратегия на расстоянии. Это был острый край войны. Там, где заклинания ломали рёбра, а проклятия хоронили товарищей. Там, где одна ошибка стоила не только упрёков — она стоила крови. Она попыталась сохранить лицо спокойным, но мысли уже рвались наружу. Картинки, которые она так старательно прятала, снова пронзили память: крики на опушке леса, жар пламени слишком близко к коже, эхо имён, выкрикнутых сквозь рёв боя и утонувших в тишине. Зеркало показало её худшие страхи — но это было их реальное отражение. Без магии, затягивающей внутрь. С людьми, которых она знала — и которые могли не вернуться сквозь дым. Кингсли добавил: — Разведка, поиск или поддержка в бою. Если нужны руки — вы выдвигаетесь. Туда, куда мы скажем. Когда мы скажем. Малфой молчал рядом с ней, но она почти физически чувствовала его удовлетворение — оно пульсировало, ощутимое, чужое. Это была его стихия. Насилие и долг, сплетённые в узел, который не развязать. Она повернулась к Кингсли, сжав челюсть. — Это — наказание. — Это возможность, — поправил Кингсли, глаза его оставались непроницаемыми. — Доказать, что вы оба способны довести эту войну до конца. Гермиона не доверила себе заговорить сразу. Спина оставалась прямой, кулаки — сжатыми, но внутри всё дрожало под ужасным грузом осознания: возможно, именно сейчас её страхи перестали быть воображением и стали неизбежностью. Кингсли продолжил: — Ваша единственная задача теперь — быть готовыми. К чему угодно, что нам понадобится. Её горло сжалось, и голос вырвался едва слышно, запинаясь: — А как же крестражи? Кингсли повернулся к ним спиной. Его высокая фигура двинулась к стене с мерцающими картами, мягкий золотой свет от них отбрасывал длинные тени по каменным плитам. — Зеркало будет запечатано и взято под наблюдение до особого распоряжения, — сказал он ровно. — Когда получим больше информации и сможем подтвердить стабильность поместья, вернёмся к этой зацепке. — Но… — — До тех пор, — перебил Кингсли, теперь резко, — ваш приоритет — поддержка на передовой. Это было не просто отстранение. Это было изгнание в форме приказа. Холодный поворот прочь от работы, что значила для неё больше всего. Она почувствовала, как протест снова подступает к горлу, но спина Кингсли оставалась повернутой, плечи напряжённые, тон — окончательный. Она проглотила остаток слов. Бесполезно теперь. Рядом она чувствовала молчание Малфоя — тяжёлое, полное невысказанной оценки. Рад ли он или ему всё равно — ей было всё равно тоже. Не сейчас. Потому что карты мерцали отметками сражений, местами, где шла бойня, где гибли люди. Её кулаки сжались ещё сильнее. Ей хотелось закричать, возразить, потребовать оставить её на следе проклятого поместья. Но войне было плевать на «хочу». Кингсли лишь слегка обернулся, не предлагая ни извинений, ни объяснений — только команду: — Отправляетесь в течение часа. Свободны.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 304 Дата: 3 сентября, Второй год Местоположение: Хижина 17 Записала: Г. Грейнджер Дорогой Гарри, Как странно, как быстро всё расплетается. Один неверный шаг — и вдруг землю выдёргивают из-под ног, и ты стоишь там, моргая в тишине, не понимая, что именно ты сделал, чтобы всё так рухнуло. Кингсли прочитал нам приговор — чётко и окончательно. Малфой не вздрогнул ни разу. Стоял так, словно ждал этого, словно был невосприимчив к разочарованиям. А я… я вздрогнула. Думаю, в последнее время я делаю это чаще. Не только от крика или резкого движения, но и от тихих вещей. От подкрадывающейся мысли, что, может быть, они всегда ждали, что я оступлюсь. Нас отправляют в маггловский тайник. На северную окраину долины, туда, где охранные чары рваные, а крыша протекает, если идёт дождь. Паёк и радио-молчание, резервный рубеж для передовой. Они сказали, это не наказание. Но я знаю, что это такое. Это — дистанция. Это — последствие, переодетое в приказ о переводе. И, может быть, я этого заслуживаю. В конце концов, я коснулась Зеркала. Я увидела то, что не смогу забыть. Я нарушила протокол. Малфой позаботился о том, чтобы все знали. Он назвал себя нянькой для меня. Представь — я, девочка, что варила Оборотное зелье в двенадцать, — теперь та, за кем нужно присматривать. Хотела бы я сказать, что мне всё равно, что он думает. Хотела бы я сказать, что всё это давно в прошлом. Но каждое его слово попадает точно в мягкое место, и я ненавижу, что позволяю этому задевать меня. Я не знаю, какой будет эта новая точка. Не знаю, что нас ждёт на линии фронта. Но знаю одно — я устала доказывать что-то войне, которая никогда не перестаёт требовать ещё и ещё. Иногда думаю: если бы ты увидел меня такой — ты бы всё ещё называл меня храброй? С любовью, — Г.Г.

***

Дверь открылась с неохотным скрипом старых петель. Гермиона переступила порог, ботинки тяжёлые от грязи и снега, запах сосны всё ещё держался на её пальто. Сумка была плотно пристёгнута к её спине, а вторая тащилась за ней, её потёртое брезентовое полотно шуршало по искривлённым половицам низким, настойчивым звуком. Воздух внутри ударил её, как стена, затхлый и пропитанный жизнью. Здесь пахло потом и старым сливочным пивом — тем самым, что впиталось в дерево и подушки и так и не выветрилось. Запах жизней, которые приходили и уходили, заданий, которые начинались и, возможно, так и не были завершены. Прихожая была тусклой и узкой, пространство, созданное ради функциональности, а не уюта. По стене шли разношёрстные крючки, на некоторых всё ещё висели плащи, оставленные предыдущей сменой солдат. На одном из них был рукав с засохшей кровью. Забытая. Дом был не ужасен, просто пустой. Сквозняк шептал сквозь старые маггловские окна так, словно всё это время ждал, чтобы кого-то встретить. Прихожая переходила в широкую гостиную с низким потолком и побелёнными стенами, покрытыми мягким налётом долгих зим и равнодушия. Мебели было мало, и вся она явно была собрана по частям. Красный диван, ткань которого местами выцвела почти до розового, стоял посреди комнаты так, будто окончательно сдался. Рядом усталое кресло наклонялось к маленькому поцарапанному столику с кривой лампой сверху — всё ещё целой, хоть лампочка и тихо гудела, когда горела. Старый телевизор стоял шатко на бирюзовом шкафу у дальней стены — цвет, который когда-то мог быть весёлым, но война вытянула яркость из всего. По крайней мере, кто-то пытался сделать здесь хоть видимость уюта. На подлокотнике дивана лежал старый плед, потёртый, но аккуратно сложенный, а несколько разноцветных подушек были разложены вдоль него — их узоры так не сочетались между собой, что это почти казалось намеренным. Гермиона постояла минуту, оглядывая всё это. Это было не худшее место, куда её отправляли. — Гермиона? Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чжоу Чанг выходит из-за угла с кружкой горячего чая в руках. Её длинные тёмные волосы были собраны в свободный хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. На ней была красная водолазка, заправленная в выцветшие синие джинсы, а палочка была воткнута за пояс, будто вскользь. Она выглядела старше, поняла Гермиона. Не по линиям лица, а по тому, как она держалась — чуть опущенные плечи, взгляд слишком настороженный. Но потом Чжоу увидела её — и лицо её озарилось, как солнечный луч, прорезающий туман. Чай едва не выплеснулся через край, когда она быстро пересекла комнату и за несколько шагов преодолела расстояние, обняв Гермиону так тепло и искренне, что объятие треснуло по скорлупе усталости, стянувшей её рёбра. Гермиона застыла — всего на секунду — но потом сумка соскользнула с её плеча, и она позволила себе раствориться в этом объятии. Впервые за несколько дней напряжение в её спине отпустило. — Ты просто бальзам для больных глаз, — прошептала Чжоу у её плеча. — Господи, я уже начала думать, что они сбросили тебя в Альпы. Гермиона выдохнула — и только тогда поняла, что всё это время сдерживала дыхание. Одной рукой она вцепилась в спину Чжоу, словно в спасательный канат. — Я думала, ты в Камере А. — Была, — ответила Чжоу, отстраняясь с улыбкой, которая так и не дотянулась до глаз. — Пока её не накрыло. С тех пор меня перебросили сюда. — Я не слышала… — начала Гермиона. — Никто не слышал, — быстро перебила Чжоу, тон её был лёгким, но в нём дрогнуло что-то ломкое. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток — больше для вида, чем из жажды. — Большинство из Камеры А не успели выйти. Я была в дозоре, когда всё случилось. У Гермионы перехватило горло. — Мне жаль. Чжоу лишь кивнула и опустила взгляд в кружку. Повисло молчание — густое и хрупкое. — В общем, я так рада тебя видеть! Тебе здесь понравится, — сказала Чжоу спустя паузу, глядя вниз и подхватывая сумку Гермионы. — У нас тут рабочая плита и крыша не течёт. В кладовке с пайками действительно есть пайки, а в крошечной библиотеке кто-то оставил пару любовных романов. Гермиона устало рассмеялась. И сама удивилась этому звуку. — Звучит прекрасно, Чжоу. Ты не знаешь, где я буду спать? — В конце коридора, — сказала Чжоу, кивнув на узкий проход за гостиной. — Комната с синей дверью. Общие спальни. Ты будешь… Она замялась, взгляд метнулся обратно в сторону коридора, из которого она только что вышла. Выражение её лица изменилось едва заметно, но Гермиона уловила это — мимолётную вспышку извинения, что-то недосказанное. Чжоу обернулась обратно. — Ну, думаю, тебе не рассказали. У Гермионы внутри всё неприятно сжалось. Пальцы на ремне второй сумки ослабли. — Не рассказали что? Прежде чем Чжоу успела ответить, из коридора лениво донёсся голос. Приглушённый скрипом старого пола и густой дневной тишиной, но всё равно до боли знакомый. — О, задница Мерлина, это ты, Грейнджер? Гермиона моргнула и, перегнувшись через плечо Чжоу, попыталась разглядеть источник голоса, лихорадочно подбирая в памяти, кому он принадлежит. — Лаванда? — выдохнула она, не веря. Из тени коридора вышла Лаванда Браун — босиком, закутанная в одеяло цвета слабого чая, с волосами, собранными в небрежный пучок, который будто бы сдался на полпути. Она зевнула, подходя ближе, потом разглядела Гермиону по-настоящему — и расплылась в улыбке. — Ох, слава всем богам! — Лаванда фыркнула, глаза сверкнули усталой озорной искоркой. — Кто-то, у кого есть хоть пара рабочих мозгов. Давно пора. Гермиона рассмеялась — искренне, впервые за долгие дни. Она шагнула вперёд, когда Лаванда подошла ближе, раскинув руки. Они обнялись — неловко вначале, но с каждой секундой теплее. — Ты... здесь? — Очевидно, — сказала Лаванда, разводя руками, как бы говоря: «Ну вот я!» — Добро пожаловать в любимую дачу самого ада. Чжоу поперхнулась смехом над кружкой. А у Гермионы — несмотря на всё: войну, задание, ноющую боль в плече — что-то тёплое треснуло внутри груди. — Общая спальня, — усмехнулась Чжоу, перехватив её сумку повыше на плече. — Вот эта и будет твоей соседкой. Гермиона фыркнула и кинула на Чжоу взгляд: так вот о чём она хотела её предупредить. — Я сразу сказала им, что храплю. Видимо, всем плевать, — вставила Лаванда. — Я тоже рада тебя видеть, Браун, — сказала Гермиона с тихой улыбкой. Лаванда забрала у Чжоу сумку и, как ни в чём не бывало, зацепила руку за её локоть — так, словно они всегда так ходили. — Ну, пойдём. Покажу тебе самый маленький шкаф в мире и самую унылую тумбочку на планете. Гермиона наклонилась, подняла вторую сумку и пошла следом, рука об руку. Чжоу помахала им напоследок из-за спины, прежде чем они свернули за угол. Коридор сужался, тускло освещённый единственной мигающей лампочкой под потолком. Синяя дверь не представляла из себя ничего особенного — просто деревянный прямоугольник, потускневший от времени и погоды, краска облезла лоскутами, будто обгоревшая кожа. Старый латунный дверной замок был тусклым, таким, что от долгого прикосновения к нему пальцы наверняка позеленели бы. Гермиона повернула ручку — та тихо скрипнула — и толкнула дверь, готовясь к худшему. Но то, что она увидела внутри, совсем не было ужасным. Наоборот — почти... уютным. Комната за дверью была маленькой, но не тесной. Две узкие кровати стояли по разным углам, каждая — свой маленький мирок. Та, что ближе к двери, была аккуратно заправлена, простыни натянуты с военной чёткостью. Другая — настоящий хаос из подушек и одеял, спутанных, как водоросли, одеяло наполовину сползло на пол. Возле кровати шаталась стопка книг, рядом валялись носки, у которых явно потерялась пара. Низкий комод стоял между кроватями, его выщербленные ящики были чуть выдвинуты. Поверхность была заставлена мелочами, которые говорили о чьей-то жизни: наполовину использованные тюбики помады, флакончики лака для ногтей в разных стадиях засыхания, единственная золотая серьга без пары и зеркало, покрытое пятнами времени и отпечатками пальцев. Кто-то воткнул вокруг рамы засушенные веточки лаванды — стебли хрупкие и выцветшие до бледности. Пахло чуть сладковато, с легкой, едва уловимой сыростью земли. Единственное окно между кроватями было источником дневного света, который пробивался сквозь выцветшую занавеску с рисунком звёзд. Та слегка колыхалась на сквозняке, отбрасывая мягкие движущиеся тени на половицы. Снаружи небо снова начинало хмуриться, облака сгущались, словно мысли, слишком тяжёлые, чтобы их удержать. Гермиона вошла неспешно, позволяя тишине улечься вокруг неё. Это была та самая комната, в которой жили, потом бросали, потом возвращались и снова жили. Комната, что хранила историю в искривленных досках пола и царапинах у кроватей. Комната укрытия, да — но ещё и что-то вроде дневника. Она не принадлежала никому одному, но теперь она должна была принадлежать ей. Гермиона уронила сумку у подножия аккуратно заправленной кровати, её пальцы скользнули по краю матраса. Голос Лаванды раздался позади: — Не гламур, конечно, но лучше, чем некоторые места, куда нас запихивали. Гермиона слабо, устало улыбнулась и пробормотала: — Сойдёт. И это правда — сойдёт. Пока война не решит иначе. — Я рада, что ты здесь, — сказала Лаванда спустя секунду. — Я имею в виду — что именно ты. Гермиона обернулась и улыбнулась: — Я тоже. Она не стала сразу распаковываться. Просто села, сжимая пальцами край одеяла, позволяя тишине лечь на плечи, как пальто, которое уже не сидит так, как прежде. Она не знала, что будет дальше. Но впервые за много дней ей не казалось, что она совсем одна.

***

Укрытие было шумное ночью. Днём оно напоминало военный лагерь, затаивший дыхание: тихие коридоры, приглушённые разговоры и шаги в сапогах, которые старались не гулко отдавать по полу. Но после заката дом оживал чем-то более бурным. Не радостью — не совсем, но её иллюзией. Общим, почти отчаянным старанием притвориться — хоть на пару часов — что они просто люди в доме, а не солдаты, прячущиеся от медленного конца света. Из кухни раздавался смех — громкий, не сдержанный. Кто-то обязательно рассказывал историю, которая с каждым разом становилась всё более преувеличенной, голоса взмывали выше скрипа старого пола и звона стаканов о поцарапанные столешницы. Кто-то пронёс в дом бутылки огневиски, и его запах висел в воздухе, как дым. Карточные игры были разбросаны по журнальному столику в гостиной. Половина собралась на продавленном диване и несочетающихся стульях; остальные сидели, скрестив ноги на полу или облокотившись о стены, передавали бутылки, обменивались слухами, шрамами или фальшиво распетыми куплетами какой-нибудь новой солдатской песни. Гермиона лежала в кровати, руки под головой, глаза водили по растрескавшемуся потолку. Одеяло кололось, подушка была чуть тоньше, чем хотелось бы, но матрас под ней был тяжёлый и плотный — напоминал о доме. Не о Норе. Не о Гриммо. Просто… о доме. Где-то между тогда и сейчас. Лаванда сопела рядом — громко, а потом стихала, словно выдыхая сон — и Гермиона слабо улыбнулась. Это был тот самый звук, к которому привыкаешь, как к свисту чайника или грохоту книг о деревянный стол. Обычный, привычный. Странно, что такая будничная мелочь могла казаться утешением в месте, которое построено для войны. Ещё несколько часов назад Гермиона стояла в дверях, наблюдая, как все в укрытии болтают друг с другом. Лица, которых она не видела годами, перемещались с теми, кого она совсем не знала — новобранцы, едва успевшие закончить школу, и ветераны, выглядевшие старше времени, хотя им было всего на десяток лет больше её. Было шумно, слишком шумно. И всё же под этим шумом Гермиона чувствовала, как в стенах дрожит нерастраченный страх — смех слишком натянутый, поддёвки слишком острые, словно никто не мог до конца забыть, что в любой момент может пасть ещё одно укрытие. Что ещё одно имя может исчезнуть из утреннего списка. Она пошевелилась под одеялом и потянулась к своей сумке у подножия кровати, пальцы обхватили потёртый кожаный блокнот. Её военный журнал был для Гарри. Это письмо — для Рона. Бумага тихо зашелестела в тишине. Она потянулась за своей маггловской ручкой и начала писать.

Рон,

Меня снова перевели. Новое место — маггловский дом, едва держится, но всё ещё теплее, чем прошлое. Живу в одной комнате с Лавандой. Да, серьёзно. Она храпит, как гроза, но в этом есть что-то странно успокаивающее. Я не рассказала ей, что с тобой случилось. Думаю, я просто ещё не знаю, как сказать это вслух. Последний раз я видела тебя, когда навещала в Св. Мунго. Ты спал, так что, может, ты и не знал, но я была так рада увидеть тебя и услышать, что ты жив и идёшь на поправку.

Меня перевели на полевую работу. Я теперь на подхвате. Я знаю, что бы ты сказал — какого чёрта они ставят тебя в поддержку на передовой, вы что там, с ума сошли, ты же едва справляешься с химерами — и я бы, наверное, согласилась, если бы не была так занята тем, что пытаюсь хоть как-то найти своё место в этой войне. Но я справляюсь. Как-то.

Я скучаю по тебе. Каждый день. Пожалуйста, напиши мне. Я бы так хотела услышать тебя.

Она не подписалась. Просто сложила письмо один раз, аккуратно, и убрала в сумку у кровати. Завтра на рассвете она отправит его совой. Гермиона снова легла, руки лежали на животе, там, где всегда собирался весь этот груз. Но потолок больше не казался таким растрескавшимся, а ночь за дверью — такой невыносимой. Постепенно мысли уплыли. Не к Рону, а к тени в углу военного зала. К рукам на её пальто. К ярости, тяжёлой и беззвучной, слишком близкой, чтобы забыть. Если Малфой был в этом доме, он где-то скрывался, потому что она его не видела и не спрашивала. И не собиралась спрашивать. Но она всё ждала, что увидит его в дверном проёме. Услышит в коридоре или на кухне. Она закрыла глаза и попыталась успокоить мысли. Снаружи ветер поднялся снова, но его быстро заглушил храп Лаванды.

***

Дождь сначала пришёл мягко, словно воспоминание. Теперь он стучал в окно ровнее, ритмичнее — колыбельная, спетая внешним миром. Комната светилась тусклым жёлтым светом лампы, её тепло растекалось по кроватям и полу, укутывая вечер в нечто, что почти напоминало покой. Лаванда лежала поперёк своей кровати, вытянув ноги к облезшей стене так, словно повесила их сушиться; один носок наполовину съехал с пальцев. Голова её свисала с края матраса, светлые волосы едва касались пола, пока она напевала что-то бессмысленное под нос. На животе балансировалась раскрытая, потрёпанная книжка, готовая вот-вот упасть. Чжоу сидела рядом, скрестив ноги, спиной упираясь в изголовье кровати, с наполовину съеденным печеньем в зубах. Она лениво перелистывала другую книгу из стопки Лаванды, время от времени хмыкая или бормоча комментарии под нос. Гермиона сидела по-турецки на своей кровати напротив, держа на коленях злополучный любовный роман так, будто тот её лично оскорбил. Лоб нахмурен в неверии — она перечитала последнюю строчку вслух, без капли эмоций в голосе: — «Его мужество, гордое и благородное, стояло, как меч, ждущий, чтобы его вложили в ножны» — Да ну вас, честное слово. Лаванда взвизгнула от смеха, её голос отозвался эхом от треснутого потолка. — Это искусство, Гермиона! Позволь себе хоть что-то почувствовать! — Я чувствую лишь испанский стыд, — пробормотала Гермиона, перелистывая страницу с преувеличенным отвращением. Чжоу ухмыльнулась с печеньем в зубах: — И это ещё не худшее из того, что она заставила меня читать. Тебе надо было быть здесь, когда был тот пират, который разговаривал весь роман сплошь стихами. — Это была проза, — ответила Лаванда всё так же вверх ногами. — Он был чувствительным и метафоричным. — У него был один глаз и попугай по имени Альберто, — добавила Чжоу и прыснула. Гермиона попыталась сохранить серьёзное выражение лица, но не выдержала. Смех прорвался сквозь неё, тёплый и против воли. Она прикрыла рот рукой и покачала головой. Лаванда лягнула ногой в потолок: — Честно говоря, я бы и с попугаем переспала, если бы он влетел в это окно — вот насколько я сексуально не удовлетворена. Чжо подавилась печеньем, а Гермиона — собственным воздухом. — Ой, только не смотри так на меня, Грейнджер, — сказала Лаванда, перекатившись на живот и подперев подбородок ладонями. — Не говори мне, что ты никогда не смотрела на кого-то и не думала: «Знаешь, что сделает эту чёртову войну хоть чуть-чуть терпимее? Хороший перепих». Щёки Гермионы вспыхнули мгновенно. — Я… что? Я не… — Не ври, — сказала Чжоу, глаза сверкнули озорством. — Ты замялась! А значит — да. — Я онемела от шока, — настаивала Гермиона, но голос у неё взвизгнул на слишком высокой ноте, чтобы звучать убедительно. Лаванда ухмыльнулась, как кошка, прижавшая мышь лапой. — О, Мерлин, точно! Ты точно представляла! Это кто-то ужасный? Скажи, что кто-то ужасный, типа МакЛаггена. — Ни за что, — выпалила Гермиона, глядя на них так, будто они оба сошли с ума. — И я не собираюсь это обсуждать. Чжоу погрозила ей пальцем, сузив глаза в притворном подозрении: — Да ладно тебе, Грейнджер! Ты наверняка с кем-то крутила! Я знаю — тихони обычно самые извращённые. Гермиона застонала и рухнула обратно на подушку, натянув её на лицо, как саван. — Почему это моя жизнь? — Потому что тебе повезло делить комнату с двумя людьми, у которых ещё работает либидо, — хмыкнула Лаванда. Гермиона приподняла край подушки, красная до ушей. — Я… встречалась с Роном. Немного. Лаванда тут же театрально изобразила, как её мутит, и сделала вид, что блюёт в ладонь: — Фу! Он же такой ванильный. Прям ванильное молоко на тосте. Без корицы. Чжоу захохотала так, что чуть не уронила книгу: — О боже, Лаванда! Гермиона стянула подушку на грудь, обняла её, плечи ссутулились — будто если сделать себя меньше, то и разговор станет короче. — Это было не… плохо. Просто… не знаю. Нормально. Чжоу склонила голову набок: — И? Ну и как это было? Гермиона замялась — тишина повисла чуть дольше, чем следовало. Щёки её раскраснелись ещё сильнее. — Мы… особо ничего не делали, — выдавила она наконец. Лаванда резко села, едва не скинув с живота книгу. — Ты что, не переспала с ним?! Гермиона тоже села, скрестив руки на груди. — Нет! Ну… послушайте, всё было сложно, ладно? Мы были вымотаны, горевали, пытались заново собрать мир по кускам, и— — Слишком устали, чтобы трахаться? Говори за себя, — пробурчала Лаванда. — У меня был и «секс-нервный срыв», и «апокалиптический секс», и «секс в перерыве на чай». Чжоу чуть не подавилась: — Что, чёрт возьми, за «секс в перерыве на чай»?! — Коротко. Мощно. Хватает, чтобы дотянуть до вечера. Обе расхохотались так, что Лаванда едва не съехала с кровати, а Гермиона уткнулась лицом в ладони. — Боже мой, — простонала она. — Вы невозможны. Чжоу наклонилась вперёд и мягко подтолкнула её локтем: — Мы издеваемся, потому что любим тебя. Но серьёзно… тебе нужно что-то хорошее. Весёлое. Может, даже чуть-чуть опасное. Гермиона подняла голову, прищурившись: — Опасное? Чжоу пожала плечами, улыбнувшись лукаво: — Ну же, не говори, что тебя никогда не тянуло к кому-то… не подходящему для тебя. Гермиона раскрыла рот, чтобы возразить — но слова застряли. Этого молчания хватило, чтобы Лаванда выпрямилась ещё больше, глаза загорелись: — О Мерлин. Тянуло! Признавайся! — Нет, я— попыталась было Гермиона. Чжоу ахнула, глаза расширились: — Кто?! Гермиона схватила подушку и запустила ею в обеих сразу: — Ни за что! Они заверещали от смеха, подушки разлетелись, а за окном дождь всё так же стучал по стеклу. В доме гулко отдавался их смех — тёплый, дерзкий, такой, по которому Гермиона и не подозревала, как скучала.

***

Она Аппарировала прямо в поле огня. Небо было яростно-красным, заляпанным пеплом и отголосками заклятий — слишком сильных и слишком частых. Воздух вонял магией, разорванной и оставленной гнить, прилипал к одежде, как сажа. Гермиона приземлилась тяжело, колени врезались в обожжённую траву так, будто сама земля пыталась её вытолкнуть обратно. Она едва заметила боль — палочка уже была поднята, дыхание рвалось колючим комом в горле. Вокруг мир орал: команды, заклинания, имена — всё смешалось в дыму. Это был фронт. Её ботинки вязли в пропитанной кровью земле, когда она поднялась. Джинсы липли к ногам — тяжёлые, мокрые. А руки… Господи, руки уже были красными и дрожали, и она не знала, чья эта кровь. — Два километра на север! — кто-то крикнул, но голос был безликим, потерянным в хаосе. Где-то слева заклинание рвануло с отвратительным треском, подняв в воздух землю и остатки снега. Она не стала ждать приказов. Она побежала — к шуму, к бою, к тому, что ещё можно было спасти.

***

Они зажались за обрушенной стеной. Ничего, кроме обломков камня и щепок дерева, не разделяло их и открытое поле, залитое перекрёстным огнём заклинаний. Дым ползал в воздухе, тянулся клубами, как пальцы, выискивающие уцелевших. Лаванда была слева от Гермионы — лицо бледное, перепачканное грязью, дыхание рваное, будто она пробежала марафон с лёгкими из стекла. Чжоу сидела на коленях справа, спиной вдавленная в холодный камень, прижимая руку к рёбрам — кровь сочилась сквозь пальцы, темнея на её ладони. Гермиона прижала её руку сильнее. — Ты в порядке, — выдохнула она, задыхаясь. — Ты слышишь, Чжоу? Ты будешь в порядке, только держись — Но проклятье взвизгнуло над их головами и врезалось в стену. Мир разорвался на части. Камень треснул и взорвался, летя осколками во все стороны. Гермиона даже не успела закричать — не было времени. Лаванда уже рванула её назад, с силой вцепившись рукой ей в грудь, словно железный прут, таща за собой и Чжоу прочь из-под обрушивающегося укрытия. Они ползли через мокрую землю, среди пыли и глины. Чжоу стонала при каждом рывке. Пальцы Гермионы скользили по мокрой траве, под ногтями сбивалась грязь, во рту стоял вкус золы и крови. В ушах гудело от напора и страха. — Держать линию! — кто-то проревел слева, голос тонул в грохоте заклинаний. — Район захвачен! — орал другой. — Срочно нужно подкрепление! Гермиона обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как полосы зелёного света рассекли воздух над их головами. Они застряли — пол-отряда разбросано, остальные завалены камнем. Её грудь рвалась от судорожного дыхания. Война больше не была чем-то далёким. Не стратегией, не запечатанными письмами, не шёпотом в коридорах. Она была здесь — кричащая, хлещущая кровью, настоящая. Теперь она принадлежала и ей. Гермиона стиснула зубы, подняла палочку и молилась, чтобы дожить до рассвета. Позже она почти ничего не вспомнит — только, как дрожали руки вокруг палочки, как мимо проносились чужие заклинания, как кто-то тащил её за самодельный щит, когда земля под ними дрожала, готовая провалиться. Они удерживали позиции, пока кто-то не выстрелил сигнальной вспышкой — и подоспело подкрепление.

***

Дверь хлопнула где-то после полуночи. Гермиона уже была бодрствующей. Её волосы всё ещё пахли дымом, а под ногтями оставалась грязь и кровь, которую она, сколько ни мылась, не могла отмыть. Лаванда не пошевелилась от звука, лишь перевернулась, одна рука бросилась ей на глаза. Первый голос был низким, мужским. Она не узнала его. — Ты должна была вытащить их раньше. Затем раздался другой голос, женский, полный ярости: — У нас не было времени! Ты думаешь, я хотела оставить их там? — Ты не руководила. — Я руководила, на самом деле. Он появился только в последние десять минут, а к тому времени уже половина гряды была скомпрометирована! Гермиона медленно села. Тело ныло в местах, о которых она даже не подозревала. — Хочешь обвинить меня? Обвини идиота, который снял защитные чары, прежде чем мы закончили обход периметра. — Этот «идиот» мёртв, — резко ответил мужчина. — И он умер, выигрывая нам время. Наступила тишина. Затем послышался топот, шаги, скрип половиц, наполненный напряжением. Гермиона встала и подошла к двери, пытаясь подслушать остальную часть разговора. Мужской голос прозвучал вновь: — Мы все умрём, если так будет продолжаться. Женский голос молчал долго, затем тихо произнёс: — Это война. Кто-то выругался себе под нос, за ним последовали удаляющиеся шаги по коридору. Гермиона не пошевелилась, пока тишина не опустилась, как пыль. Даже тогда она просто приложила лоб к холодному дереву двери и закрыла глаза. Это война. Слова вонзились в её сердце, словно шипы.

***

Гермиона проснулась однажды утром ещё до восхода солнца. Не от кошмара и не от какого-то звука — просто от тяжести быть живой. Комната была тусклой, окрашенной в серо-золотые тона предрассветного света. Кровать Лаванды была пуста — её отправили на задание накануне, и она не вернулась. Снаружи деревья шептались друг с другом тихими голосами. Гермиона осторожно соскользнула с одеял и направилась на кухню. Чайник в кухне стоял нетронутым. Она медленно наполнила его водой, зажгла огонь и села за стол, наблюдая, как чайник нагревается. Прошло несколько минут, свист наполнил кухню, за ним последовал пар. Она не потянулась за чашкой. Пальцы сжались в краю стула, костяшки побелели, пока она смотрела на пар, будто он мог что-то ответить. Как будто он мог объяснить, почему тишина ранит больше, чем крики. Сегодня для неё не было никакого задания. Ни приказов, ни крови, ждущей в земле — только это. Тишина после боя. Боль в тех местах, где горе выдало пустоту. Гермиона прижала большой палец к холмику на ладони — там, где её волшебная палочка оставила слабый след. Призрачный синяк. Воспоминание. Она не писала Гарри уже несколько недель. Что можно было сказать? Я выжила. Ты — нет. Мир продолжает крутиться. Засчитывается ли это?

***

Нора не изменилась. Кривой забор всё так же скрипел, когда ветер задувал в него. Очарованные гномы становились всё дерзче, носились по саду, будто он им принадлежал, пугая кур. В кирпичах ещё теплел лёгкий уют, словно сам дом помнил всех, кто когда-либо называл его домом. Гермиона долго стояла в дверях, вокруг неё витал аромат яблок и корицы — словно воспоминание. — Эй! Не стой там просто так, именинница! — раздался знакомый, громкий и слишком непринуждённый голос Рона. Он распахнул дверь и сразу же обнял её — крепкие, тёплые руки обвили её. Мгновение она просто опиралась на него, пальцы вцепились в спину его рубашки, словно боясь, что это нереально. — Я не был уверен, что ты придёшь, — прошептал он ей в волосы. Она крепче прижалась к нему и вдохнула его запах — что-то земное, смешанное с запахом Норы. Задержала дыхание, словно пыталась впитать этот запах прямо в кровь. Когда он отступил, на лице его застыла мягкая, чуть грустная улыбка. — Я скучал по тебе, Миона. Её взгляд задержался на изгибе его лица, затем на месте, где раньше был его левый глаз. Теперь он был закрыт изношенной кожаной повязкой, простроченной по краям. Она не видела его с тех пор, как была в больнице Святого Мунго. Тогда он был без сознания, заваленный тоннами лечебных зелий. Казалось, это было целую вечность назад. Она ответила улыбкой, губы дрожали, а взгляд мутнел. Речь застыла в горле, боялась, что начнёт плакать. Поэтому только кивнула и вновь крепко обняла его. Внутри кухня гудела от шума. Кто-то зачаровал гирлянды, и они подпрыгивали сами по себе. Смех разносился по стенам. Торт парил из кухни на обеденный стол — неуклюже украшенный глазурью, с уже откушенным уголком. Молли обняла её и поцеловала в щёку. Артур сунул ей в руку сливочное пиво, ещё до того, как она успела снять пальто. Джордж подмигнул и дал кривую праздничную шляпу. Флер похвалила её сапоги. Билл уже наполовину опустошил бутылку янтарного напитка. Спустя часы, когда они вдоволь наелись и перебрали с выпивкой, Гермиона села на лестницу и смотрела на происходящее с теплом в груди. Её вторая семья. Джинни появилась из коридора и медленно подошла к ней. Они находились в тишине, которая длилась чуть дольше, чем нужно. Потом Гермиона кивнула ей и сказала: — Ты хорошо выглядишь. Глаза Джинни смягчились. — И ты тоже. Наступила ещё одна пауза, пока Джинни садилась рядом с ней на ступеньки, бутылка свободно болталась между пальцами, а взгляд был устремлён в пол, будто там можно было найти ответы, которые ей так и не удалось отыскать. — Мне не следовало так с тобой так говорить в Мунго, — тихо сказала она. Гермиона посмотрела на неё, удивлённая. Эти слова словно застряли где-то в груди. Джинни не подняла глаз. — Я была зла и напугана... Прости меня, Гермиона. Гермиона сглотнула и кивнула. Наступила долгая пауза — не просто тишина, а скорее исцеление. — Я скрывалась, — добавила Джинни. — Я не знала, что ещё делать. Гермиона протянула руку и ласково похлопала её по колену. — Всё прощено. Джинни кивнула один раз, а потом прислонилась к ней плечом, тепло и по-родственному.

***

Они пили огневиски в гостиной до поздней ночи. По радио играла песня, которую Гермиона не узнавала, но она наполняла комнату чем-то тёплым и знакомым. К тому времени Гермиона была слегка навеселе — её конечности расслабились, слова стали чуть неразборчивы. Щёки горели, когда Рон подал ей очередной напиток и задержал взгляд на ней чуть дольше обычного. Никто не говорил о войне, и на мгновение она почти забыла о её существовании. Джинни сидела на подлокотнике дивана и смеялась над чем-то, что сказал Джордж. Её волосы спадали на плечо словно шёлк, придавая ей почти неземной вид. Молли присоединилась к ним — громкая и яркая, а Флер устроилась у камина, босая, с поджатыми под себя ногами, как кошка. Её щеки тоже были румяны, как у Гермионы. Было тепло, уютно и дорого во всех смыслах, которые Гермиона помнила. И всё же, каждый раз, когда кто-то поднимал тост за погибших товарищей или говорил о Хогвартсе, она чувствовала это — Отсутствие Гарри, как стул, отодвинутый, на котором никто не сидит. Как тишину, которую никто не осмеливается заполнить. Когда часы пробили полночь, она вышла на улицу, огневиски всё ещё согревал её внутри, служа щитом от холода. Небо было безоблачным и усыпано звёздами. Она подняла лицо к ним и протянула руку. Медленно, будто могла сорвать звезду с неба и удержать её. Лишь на миг, лишь достаточно долго, чтобы загадать желание.

***

Дом был тих и спал, когда она пришла — что показалось Гермионе странным, но она была этому только рада. Она осторожно закрыла за собой дверь, стараясь выглядеть трезвой, но без особого успеха. Щелчок замка прозвучал громче, чем она хотела, и она поморщилась. С ботинками в руках, пальто наполовину застёгнутым, она тихо прошла по прихожей, стараясь не спугнуть доски, которые могли предательски заскрипеть. Всё шло хорошо, пока она не ударилась бедром о угол лестничного пролёта — стиснула зубы и слегка покачнулась, хватаясь за стену, будто та должна была её удержать. — Чёртов дом, — пробормотала она. Ей удалось дойти до конца коридора без новых происшествий, пальцы ног уже немели, разум плавал, дыхание слегка запотевало в прохладном воздухе кухонного коридора. Она медленно повернула за угол, продолжая одной рукой скользить по стене в поисках равновесия, и остановилась. Там, едва освещённый светом свечи, стоял силуэт, прислонившийся к кухонной стойке. Длинные ноги были скрещены в щиколотках, одна рука держалась за край стола, другая — за стакан с водой. Драко Малфой стоял, словно воплощение непринуждённой грации. Её дыхание перехватило — резкое и внезапное, и звук его эхом разнесся по комнате. Его взгляд сузился и встретился с её. Он не выглядел удивлённым, когда поднял стакан к губам и проглотил, заворожив Гермиону покачивающимся на длинной шее адамовым яблоком. — Долгая ночь в пабе? — спросил он, опуская стакан. Его голос оставался таким же глубоким и низким, вызывающим приятные мурашки по коже. Гермиона сглотнула и ухватилась за косяк двери, пламя огневиски снова разгорелось, теперь резче на фоне прилива адреналина. — Боги, — прошипела она. — Ты меня напугал. Уголок его рта слегка приподнялся. — Что ж, — ответил он, — ты напугала перила. Она закатила глаза, пытаясь заставить сердце биться более ровно и разумно. — Что ты здесь делаешь? Он пожал плечами. — Могу спросить тебя то же самое. — Я здесь живу. — И я тоже. Гермиона сузила глаза. Тусклый свет ловил контуры его лица, делая его больше тенью, чем человеком. Бледная кожа. Длинные волосы. Острые серые глаза. Казалось, он не спал уже несколько дней. Хотя, может, он всегда так выглядел. Она шагнула внутрь, достаточно, чтобы дотянуться до стойки, и поставила сапоги с чрезмерной аккуратностью. Пол слегка покачнулся — или это качалась она. — Ух ты, — сказала она, испуганно, когда он протянул руку, чтобы поддержать её. Его пальцы крепко и без колебаний ухватились за её локоть. Она не собиралась хвататься за его предплечье, но мир казался перевёрнутым, а он — единственным, что не кружилось. — Чёрт возьми, Грейнджер, — пробормотал он, но без злобы. — Сколько ты выпила? — Не думала, что кто-то будет бодрствовать в такое время, — прошептала она, игнорируя вопрос и отдергивая руку. Внезапно комната показалась душной, словно под ногами включили обогреватель. Он медленно отпустил её, словно проверяя, может ли она стоять сама, потом взял со стойки свой стакан. — Очевидно, — сказал он. Внезапно она не могла оторвать взгляд от его плеч. Широких, под белой майкой, ткань которой кое-где прилипала, влажная от воды или пота, она не могла определить. Взгляд скользнул ниже — по мускулистым и рельефным рукам. Та сила, что не ради красоты, а из необходимости. Вены, словно реки, перебегали по предплечьям к большим ладоням. Всегда ли у него были такие большие руки? Она поняла слишком поздно, что пристально смотрит. Глаза резко поднялись к его, и он уже наблюдал за ней поверх края стакана. Бровь чуть приподнялась, словно он что-то анализировал. Измерял её настроение, как зелье, слишком близко стоящее к кипению. — Видишь что-то, что тебе нравится? — спросил он, голос был слишком равнодушен, чтобы быть невинным. Она выпрямилась, щеки залились краской. — Пожалуйста. Ты больше похож на метлу, вокруг которой кто-то сжал мышцы из жалости. Он тихо фыркнул, не обижаясь, и поставил стакан. — Очаровательна, как всегда. Гермиона отвела взгляд первой. — Извини, — сказала она, голос стал мягче. — Я не хочу ссориться. — Жаль, — сказал он. — Ты в этом лучше, чем в тихом проникновении. Звучало, как будто банши врезалась в лестничную клетку. Гермиона покраснела и приложила руку к бедру. — Эта чёртова лестничная стойка сдвинулась, клянусь. Он протянул в ответ тихое «хм», не отводя глаз. Что происходит? — подумала она. Почему он не кидает колкости, как обычно? Почему не играет своей привычной злой ухмылкой или не закатывает глаза и не отворачивается? Почему он просто… смотрит? Гермиона сменила позу, внезапно остро осознав, как стоит, пушистые непослушные волосы и слабый след подведённых глаз, на которые у неё не хватило сил стереть подводку. Пульс забился быстрее, и она возненавидела, что он всё ещё так легко может пробраться под её кожу. Всё так же ловко вытягивает из неё реакции, словно распуская нити шва. Она выпрямилась, чтобы перестать ерзать. — Ну, — сказала неловко, прочищая горло, — наверное, стоит поблагодарить тебя за то, что не наслал на меня заклинание на месте. Ты ведь не славишься манерами у постели больного. — Тебе повезло, я повзрослел, — сказал он плавно, снова взяв стакан и медленно крутя его в руке. — Заклинания на незваных гостей насылаю только по четвергам. — Сегодня четверг. Он улыбнулся. — Сделал исключение. Гермиона моргнула. Эта улыбка — такая редкая, как перо феникса в бюджетной палочке. Мягкая, доходящая до глаз, чего не скажешь про большинство его выражений лица. Это выбило её из колеи, и на мгновение она просто смотрела. — Ты сегодня странный, — наконец сказала осторожно. — Менее… убийственный. Он пожал плечами. — Ты пьяная. Может, я всегда такой. Она фыркнула. — Ты никогда таким не бываешь. Он продолжал улыбаться, а она подозрительно сузила глаза. И затем — потому что ночь была странной, кровь горела, а тело казалось чужим — она резко взяла стакан из его руки. Его глаза расширились, когда она поднесла стакан к губам и допила остатки одним долгим, вызывающим глотком. Вода была прохладной. В отличие от огневиски, который все еще жег ей горло. Она поставила стакан обратно на стол с большей силой, чем было необходимо, так что в тишине кухни раздался резкий звук, и снова посмотрела на него. Он все еще смотрел на нее, высоко подняв бровь. На его лице промелькнуло удивление. — Я ещё не допил. — Расплата за мой чай. Его бровь взлетела ещё выше, а улыбка заострилась, словно лезвие, отполированное удивлением. Мгновение он просто смотрел на неё, будто пересчитывая что-то, какое-то негласное уравнение между ними, которое вдруг изменилось. Потом он хмыкнул, коротко выдохнув смех через нос — низкий и недоверчивый. — Мелочная, да? — сказал он, голосом, в котором слышался смешок, но теперь он был мягче. Гермиона скрестила руки на груди, игнорируя, как сердце колотится под ними. — Считай, что теперь мы квиты. Он наклонился чуть ближе, не настолько, чтобы её прижать, но ровно настолько, чтобы напомнить ей — он выше, шире, слишком реальный для той комнаты, какой она была раньше. — Если ты так себя ведёшь после пары рюмок, страшно представить, на что ещё ты способна. Она подняла подбородок, осмелев под действием огневиски и какой-то странной энергии, что проскользнула между ними. — Продолжай, Малфой. Узнаешь. Его улыбка дрогнула — всего на секунду. Не от обиды, а от чего-то похожего на любопытство. Потом он медленно, намеренно потянулся мимо неё, забирая пустой стакан с края стола и едва заметно скользнув пальцами по её запястью — слишком нарочно, чтобы быть случайным. Их взгляды снова встретились, и воздух между ними стал неустойчивым, заряженным чем-то, что никто из них не решался назвать. — Должно быть, день рождения удался, — пробормотал он. Её губы приоткрылись. Слова застряли где-то за зубами, но так и не вышли. Она отступила назад, вдруг слишком остро осознав, насколько он близко. Пульс стучал в ушах. — Мне пора, — ответила она. Он тихо фыркнул, этот звук — почти смех, сдержанный, будто она не должна была его слышать. Повернулся и поставил стакан в раковину. Она не стала ждать ответа. Гермиона выскользнула из кухни, босые ступни шуршали по полу, и она почти бегом нырнула в коридор, сердце колотилось уже совсем по другой причине. Как только за спиной закрылась дверь и храп Лаванды встретил её в комнате, она прижала ладонь к губам. Что, чёрт возьми, это было? Она хотела дать себе пощёчину за то, что выпила эту воду. Хотела провалиться под пол, потому что была такой дерзкой. Она забрала его стакан и пила из него, будто он её собственный. Она ещё и пила с той же стороны — О, Мерлин! — завопила она мысленно. — У меня точно припадок! Она поставила сумку в угол на кровать и шмякнулась лицом вниз на матрас. Кровать упруго качнулась под ней, а подушка приглушила её крик. Гермиона пролежала так пару секунд, уткнувшись лицом в подушку, пока приглушённый крик вибрировал в горле. Сердце всё ещё бешено колотилось — уже не от огневиски, а от того, как долго задержался его взгляд. Она снова простонала в подушку. Ты просто ненормальная. О чём ты только думала? Это была не уверенность в себе — это был пьяный вызов, недосып и месяцы напряжения, разорвавшиеся самым ужасным образом. И всё же она до сих пор чувствовала, как его пальцы скользнули по её запястью. Этот тихий смешок. Пространство между ними, натянутое чем-то несказанным. Теперь это цеплялось к ней, электрическое и унизительное. Лаванда храпнула во сне, перевернулась и подтянула одеяло повыше. Гермиона перекатилась на спину и уставилась в потолок, щёки всё ещё горели. — Возьми себя в руки, — прошептала она себе. Но «руки» больше не было. Она потеряла его в тот самый момент, когда посмотрела ему в глаза и стащила этот чёртов стакан, как сумасшедшая. Она закрыла глаза и попыталась успокоиться, заставить себя наконец заснуть, но одна мысль продолжала крутиться в голове по кругу. Она ведь никогда не говорила Малфою, что у неё день рождения.