Some Mercy, After All

Они аппарировали прямо за воротами, сняли защитные чары и остаток пути шли в тишине. Сказать больше было нечего. Каждый план был проверен, каждая магическая линия вычерчена и укреплена, каждый возможный исход продуман. Вот оно. Они обошли периметр, хотя Невыразимцы уже сделали это до их прибытия. Лишняя осторожность не помешает. Перед самым входом в поместье Гермиона потянула Малфоя за рукав, останавливая его. — Послушай, насчёт той ссоры… — начала она. Он замер от её прикосновения — лёгкого касания пальцами шерстяной ткани, почти ничего, и всё же остановился, будто она наложила заклятье. Ветер гнал через деревья вокруг, шелестя мёртвыми листьями у железных ворот. Особняк Лeстрейнджей возвышался вдали, молчаливый и ждущий. Его тень тянулась по земле, словно у неё были зубы. Малфой не сразу посмотрел на неё. Его взгляд был устремлён на плющ за двором. — Тебе не нужно ничего говорить. — Я хочу, — сказала Гермиона твёрдо, несмотря на напряжение, сжимающее её грудь. — Я имела в виду то, что сказала, но я… могла бы сказать это иначе, не так, будто… — она замялась. — Не так, будто хотела разорвать тебя и засыпать рану солью. Это заставило его взглянуть на неё. Короткий взгляд бледных глаз. Достаточно долгий, чтобы увидеть вес её слов. — Я знаю, что давлю на тебя, — продолжила она, голос низкий. — И знаю, что всё, через что мы прошли, не исчезает только потому, что мы теперь на одной стороне. Но я также знаю… тебе не обязательно было сюда приходить. Тебе не обязательно было всё это делать. Он наконец повернулся к ней лицом, глаза сузились, словно он не был уверен, не шутка ли это. — Нет, не обязательно. Гермиона кивнула в знак согласия. Они стояли ещё мгновение, воздух был густым от холода и воспоминаний, прежде чем она наконец отпустила его рукав. А затем они повернулись как одно целое, переступая порог поместья Лестрейнджей. К зеркалу. К неизвестности.

***

Комната была точно такой же, какой они её оставили. Зеркало стояло в центре, словно всегда там находилось. Его поверхность рябила, как кожа сна. Свет переливался по ней волнами синего и белого, словно солнечные блики на море. Оно пульсировало один раз, низко и медленно, когда они переступили порог. Гермиона остановилась перед ним, рядом с Малфоем. На этот раз всё ощущалось иначе, словно зеркало их ждало. Дыхание Гермионы сбилось, когда она посмотрела на своё отражение. Женщина по ту сторону стояла прямее, глаза темнее, рот чуть слишком жестокий. Она повторяла её позу, но что-то было не так, словно эхо, произнесённое чужим голосом. Малфой тоже шагнул ближе, его лицо было непроницаемым. В зеркале его двойник стоял неподвижно, глаза цвета сланца, руки уже сжаты в кулаки по бокам. Эта версия его не носила усталости, она излучала голод и силу. — Оно ощущается иначе, — прошептала Гермиона. — Как будто теперь знает, кто мы. — Конечно, знает, — пробормотал Малфой рядом, голос низкий и мрачный. — Оно было внутри нас. Оно знает всё, чего мы боимся. Пальцы Гермионы зудели по бокам, каждая часть её кричала, чтобы она протянула руку, коснулась его. Внезапно их отражения протянули руки и прижали их к поверхности. — Поехали, — прошептала Гермиона. Вместе они протянули руки и прижали их к зеркалу — каждый касался отражения вытянутой руки, которая была не совсем их собственной. Комната исчезла. Гермиона падала — сквозь тень, сквозь тишину, сквозь что-то слишком огромное, чтобы назвать. Её желудок сжался, ветер свистел в ушах, и затем— Она ударилась о твёрдую землю с оглушительным стуком. Удар вышиб воздух из её лёгких, и она издала резкий стон, свернувшись вперёд, инстинктивно обхватив поясницу руками. — Чёрт возьми, — пробормотала она, морщась, поднимаясь на ноги. Комната вокруг неё обрела чёткость и тут же снова отняла у неё дыхание. Она была слишком знакомой. Шторы мягко колыхались у окон; жёлтые с мелкими розами, подшитые заботливыми руками её матери. Запах кофе всё ещё слабо витал в воздухе, тёплый и далёкий, словно воспоминание, забытое на плите. На каминной полке стояла фоторамка с тремя улыбающимися лицами. Её родители и она, между ними. Гермиона замерла, не двигаясь. Её родной дом, таким, каким он был. — Нет, — прошептала Гермиона, отступая назад. Комната давила на неё, некуда было идти. Она обернулась и увидела себя, своё отражение, стоящее в углу комнаты, с палочкой в руке и дрожащими плечами. Тихие слёзы текли по её лицу, пока она смотрела на родителей. Они стояли у стойки, не замечая её, весело готовили ужин. Мать держала деревянную ложку, отец протянул руку и убрал прядь волос за её ухо. Они не знали, что она собирается сделать. Они не видели её за спиной, она была для них невидимкой. Её отражение стояло, замерев и дрожа. Рука с палочкой тряслась так сильно, что казалось, она вот-вот её уронит. Это был её самый большой страх, и он сбылся. Теперь ей предстояло пережить его заново. Рыдание вырвалось из горла Гермионы. Она знала этот момент, потому что пережила его, но эта версия её — нет. Это была та часть её, что не смогла этого сделать, что заколебалась. Та, что не могла стереть себя из их жизней. И теперь она жила здесь — в зеркале — вечно повторяя момент, когда она почти их не спасла. Другая Гермиона уронила палочку, и звон эхом разнёсся в галлюцинации. Её колени подкосились, и она зарыдала в ладони. Гермиона шагнула вперёд, с трудом сглотнув рыдание, подступившее к горлу. Её глаза горели, но она не позволила слезам упасть. Не сейчас. Не когда всё зависело от этого момента. Её голос дрожал, но в нём звучала ясная решимость. — Ты не можешь сдаться. Ты должна это сделать. Другая версия её самой не шевельнулась. Она осталась свернувшейся на холодном кафельном полу, плечи сгорбились, словно воздух выбили из её лёгких. Её тело дрожало от беззвучных рыданий, а палочка лежала в нескольких дюймах от её дрожащих пальцев. Её губы слегка приоткрылись, но звука не последовало — лишь пустое движение того, кто отчаянно ищет ответ там, где его нет. Сердце Гермионы болело при виде этого, но она не отступила. Вместо этого она медленно опустилась на пол, колени коснулись кафеля, когда она села перед своим двойником. Её ладони инстинктивно потянулись вперёд, не чтобы схватить, а просто чтобы быть рядом. Она наклонилась, её голос был мягким, умоляющим. — Пожалуйста, — прошептала она. — Ты должна это сделать. У нас нет другого выбора. Наконец, другая Гермиона подняла голову. Её глаза были красными и стеклянными, слёзы проложили дорожки по её пятнистым щекам. В её выражении было что-то разбитое, что-то живое и напуганное, от чего грудь Гермионы болезненно сжалась. Она узнала этот взгляд — отражение каждого момента, когда она чувствовала себя слишком маленькой для предстоящей задачи, каждой секунды, когда сомневалась в своей силе. — Почему ты это сделала? — прошептала другая Гермиона, её голос был пустым и дрожащим, словно выскобленным изнутри. Её взгляд не совсем встретился с глазами Гермионы, блуждая где-то над её плечом, расфокусированный и потерянный. — Почему ты забрала меня от них? Гермиона медленно вдохнула, успокаивая себя. Слова вышли мягко, но твёрдо, словно она отрепетировала их в уме тысячу раз. — Чтобы спасти их. Молчание повисло, прежде чем лицо её двойника исказилось — горе смешалось с гневом, как буря, сжимающая свои объятия. Её голос поднялся, грубый от горечи. — Ты не знаешь этого. — Она подняла взгляд, глаза сверкали обвинением. — Ты думаешь, что спасла их, но ты отняла у них выбор! Гермиона вздрогнула, слова ударили, как пощёчина. Она сглотнула, чувство вины заклокотало в груди. Её руки остались открытыми на коленях, слегка дрожа. — Я знаю, чего это стоило, — сказала она, голос теперь тише, словно одной мягкостью она могла смягчить остроту боли другой. — Я знаю, что не всё сделала правильно. Но я сделала то, что считала нужным, то, что мы всегда делаем. Я приняла решение, которое никто другой не принял бы, потому что кто-то должен был. Кто-то, кто мог жить с последствиями. Её двойник покачала головой, неверие отражалось на каждом дюйме её лица. — Ты не имеешь права так решать. Ты не можешь смотреть на нашу семью, на тех, кого мы любим, и решать их судьбу, не спросив их. Ты стёрла их будущее, чтобы самой спать спокойно. — Я не сплю, — сказала Гермиона, слова вырвались, как признание. — Ни с того дня, как наложила заклинание. Ни с того момента, как услышала, как их голоса затихают. — Её горло сжалось, но она не отвела взгляд. — Но я смирилась с болью, если это означало, что они будут жить. Воздух в комнате сгустился с каждым словом, горе скапливалось в углах, как вода после бури. Голос другой Гермионы стал резче, треснул от чего-то большего, чем гнев. — Ты их переписала, — выплюнула она, словно сами слоги были горькими. — Ты разрушила их любовь. Ты сломала то, что никогда не вернуть. Челюсть Гермионы напряглась, руки дрожали на ткани брюк. — Они бы умерли, — сказала она, голос хриплый, не громкий, но полный убеждённости. — Их бы пытали или убили. Их кровь, их воспоминания, их связь со мной — это бы их погубило. Другая Гермиона наклонилась вперёд, движение было рваным и отчаянным. — Но они этого не знают, правда? — прошипела она, глаза пылали. — Они не знают, что потеряли. Только ты знаешь. Ты ходишь, неся их отсутствие, словно это делает тебя храброй, но это делает тебя только одинокой. Гермиона почувствовала это — словно дыхание вырвали из её лёгких. Боль этой правды раскрылась в ней, как рана. Она жила с этой тяжестью, сложила её в себя, как секретный договор. Никто больше не помнил тепла смеха её отца или запаха лимонного бальзама на руках матери. Никто не помнил дней рождений, заканчивавшихся битвами мукой, или воскресных утр, проведённых за чтением у окна. Только она. — Я сделала то, что должна была, — прошептала она, но это звучало слабее, как щит с слишком многими трещинами. Губы её двойника задрожали. — Я никогда тебя за это не прощу. Гермиона отшатнулась, словно её ударили. Слова прорезали её, холодные и чистые. Это было точно то, что она сказала Малфою утром: «Я не могу тебя простить. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь». Она произнесла эти слова, как закон, как будто праведность жила в её горле, и она имела право отказать ему в покое. Но теперь, услышав это, обращённое к ней, в её собственном голосе, она почувствовала себя разодранной. Дыхание сбилось, края комнаты размылись. Это было не просто обвинение, это была правда в нём. То, как это обнажило её, заставило смотреть в зеркало её собственного создания. Она сглотнула, ком в горле был тяжёлым от сожаления. — Тебе не нужно меня прощать, — тихо сказала она, поднимаясь и подбирая палочку своего отражения. — Но ты должна это сделать. Другая Гермиона не ответила сразу. Её плечи дрожали под тяжестью воспоминаний, всего, что было отнято, и всего, что они отдали. — Почему… почему я должна? Глаза Гермионы горели, она шагнула вперёд. — Потому что ты — это я, и, как и я, ты предпочла бы жить с болью быть забытой, чем с тяжестью их крови на своих руках. Её двойник уставилась на неё, глаза блестели от горя, губы приоткрылись, словно слова застряли где-то между скорбью и сдачей. Она медленно покачала головой, не в отрицании, а в неверии — как больно это всё ещё было, как боль не притупилась даже со временем, даже с расстоянием. Пол казался милями ниже, конечности дрожали, но Гермиона видела сдвиг, проблеск решимости в глазах своего двойника. Дрожь. Трещина в параличе. — Ты будешь нести это вечно. Мы обе это знаем, но ты будешь нести это живой. Ты выживешь и сделаешь это значимым. Вот в чём разница. Другая Гермиона посмотрела на палочку между ними. Её пальцы дёрнулись, но не двинулись. Гермиона мягко подтолкнула её вперёд. — Вспомни, что сказал нам Гарри. Это милосердие, после всей этой боли и ужаса. Немного милосердия, в конце концов. Палочка зависла в дюймах от руки её двойника, словно ждала. А затем, медленно, нерешительно, другая Гермиона протянула руку. Её пальцы обхватили её, не с уверенностью, но с потребностью и целью. — Обливиэйт. Когда слова слетели с губ её отражения, всё исчезло, словно картина была закрашена. Гермиона отшатнулась назад в темноту. Тьма собиралась вокруг неё по кусочкам — камень, пыль, холодный воздух, как прерывистое дыхание в её лёгких. Её спина ударилась о пол, и затем она увидела его. Малфой был на земле. Свернулся, словно пытался раствориться в полу. Его спина вздымалась с каждым вдохом, руки обхватили рёбра, будто он пытался удержать что-то внутри. Его палочка лежала забытой у колена. Волосы выбились из завязки и свисали влажными прядями на лицо. Его плечи дрожали. Он… он рыдал. Дыхание Гермионы сбилось. Она поползла к нему через обломки, руки жгло там, где острые камни резали кожу. — Малфой! — крикнула она. — Что случилось? Что произошло!? Он не ответил, даже не посмотрел на неё. Его дыхание было поверхностным и рваным. Тихий, уродливый звук вырвался из его горла, всхлип. Она потянулась к нему, пальцы дрожали, обхватывая его руку. — Пожалуйста, — сказала она, опускаясь на колени рядом с ним. — Поговори со мной. Пожалуйста, скажи что-нибудь, Драко… Внезапно комната завизжала, как разбитое стекло. Она взвыла долгим, раскалывающим, неземным воем и взорвалась. Взрыв выбросил их из зеркала обратно в камеру. Осколки разлетелись в яростных дугах, острые, как бритвы, куски тёмного света, прорезающие комнату, словно брошенные клинки. Гермиона инстинктивно бросилась на Малфоя, закрывая его своим телом. Что-то впилось в её плечо. Ещё что-то — в заднюю часть бедра. Она не закричала, лишь стиснула зубы, когда боль ярко и остро расцвела по её коже. Последняя вспышка света, а затем тьма.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 331 Дата: 14 октября, второй год Местоположение: Северный убежище — Хижина 17 Гарри, Мы его уничтожили. Зеркало, я имею в виду. Первый из трёх крестражей. Я не знаю, как объяснить, что я чувствовала, шагнув в воспоминание, которое, я клялась, похоронила. Это было не похоже на заклинание. Не похоже ни на что, что я знала. Это была я, и в то же время не я. Это была та часть меня, которую я никогда никому не показывала, даже тебе. Я снова стёрла память моим родителям. И на этот раз я смотрела, как делаю это. Без преграды. Без причины, за которой можно спрятаться. Только палочка, слово и тишина после. А когда я вернулась, Малфой был на земле. Он не смотрел на меня. Не говорил. Он плакал, Гарри. Настоящими, глубокими, душераздирающими рыданиями, от которых у меня скрутило желудок. Я не знаю, что показало ему зеркало. После этого оно разбилось. Зеркало. Разлетелось на куски, словно всё это время ждало, чтобы кто-то дал отпор. Мы оба истекали кровью, когда всё закончилось. Я никогда не чувствовала себя такой пустой и такой уверенной в одном вздохе. Словно наконец произошло что-то важное — и всё же это стоило дороже, чем я думала, что могу отдать. Я до сих пор чувствую порезы на своём теле, хотя они зажили. Это ещё одна фантомная боль, ещё одно зарубцевавшееся воспоминание. Мы не сказали ни слова с тех пор, как покинули особняк. Что тут ещё говорить? — Г.Г.

***

Площадь Гриммо была холоднее, чем она помнила. Даже с зажжённым камином, даже с военной комнатой, восстановленной до какого-то подобия порядка, дом нёс в себе тяжесть, которая давила на стены и пряталась под половицами. Словно прошлое всё ещё бродило по его коридорам — терпеливое, горькое и наблюдательное. Тени цеплялись за углы, как воспоминания, отказывающиеся быть изгнанными, а воздух слегка пах пеплом и старыми заклинаниями. Гермиона стояла прямо у края длинного стола, пальцы крепко сплетены перед ней, пальто всё ещё влажное от дождя. Её кудри прилипли к щекам, тяжёлые и непослушные. Мышца на её челюсти дёрнулась, но она не говорила. Её глаза были устремлены на дальнюю стену, где когда-то висел гобелен, бросавший вызов будущему, которое они пытались построить. Малфой стоял слева от неё, чуть позади. Его пальто было застёгнуто до горла, руки глубоко засунуты в карманы, плечи напряжены, как у человека, не желающего уступать. Его челюсть была сжата, взгляд опущен и непроницаем. Кингсли сидел во главе стола, лицо усталое и измождённое, словно каждый новый отчёт добавлял ещё одну ношу к уже неподъёмному грузу. Он посмотрел на них обоих и медленно выдохнул. В комнате было тихо, лишь потрескивал огонь в камине да где-то за стенами доносился далёкий раскат грома. Молчание наконец нарушила Макгонагалл. Она шагнула вперёд, на губах появилась лёгкая улыбка. — Что ж, — сказала она чётко, — вы выбрались. Отличная работа, вы двое. Гермиона кивнула раз, едва заметно склонив подбородок, что отняло больше сил, чем должно было. Голос Кингсли был низким, но не лишённым доброты. — Вы совершили невозможное, это огромный прорыв для нас. Его голос слабо отозвался в военной комнате, поглощённый тяжёлой тишиной, последовавшей за этим. Гермиона чувствовала, как слова царапали края её мыслей, словно ветер сквозь разбитое стекло. Они выбрались, да. Они были живы, целы телом — в основном — но ничто в них не казалось нетронутым. Не после того, что они видели. Не после того, что сделали. Гермиона чуть сместила вес тела и разжала пальцы, потирая большим пальцем ладонь, словно могла успокоить нарастающую там боль. Она хотела ответить, сказать что-то, что признало бы реальность всего этого. Но что она могла сказать? Что они нашли зеркало точно таким, каким оно было, ждущим их, пульсирующим чем-то древним и жестоким? Что оно превратило её собственное отражение в оружие? Что она стояла лицом к лицу с версией себя, которая её ненавидела? Рядом с ней Малфой был неподвижен, как камень. Не молчалив, а отсутствующий, словно его разум был где-то в другом месте. Она гадала, куда он ушёл в своих мыслях. Обратно в камеру? Обратно в отражение? Он не говорил с тех пор, как они покинули особняк. Ни по дороге, ни во время аппарации, ни даже когда она зашивала рану на его руке глубокой ночью дрожащими руками и полушёпотом просила: «Не двигайся, пожалуйста». Кингсли заговорил снова, его голос был тщательно выверенным. — Вы двое сделали достаточно. На данный момент вы останетесь в Хижине семнадцать. Никаких полевых миссий. Никаких немедленных приказов. Завтра вас допросят подробнее. А пока… отдыхайте. Это не просьба. Гермиона слабо кивнула. У неё не было сил спорить. — Мы свяжемся, когда у нас будет больше информации о втором объекте, — сказала Макгонагалл. — А пока восстанавливайтесь. Гермиона не посмотрела на Малфоя. Ей не пришлось — она чувствовала эту огромную, гнетущую тишину, которая теперь следовала за ним, как тень. С чем бы ни заставило его столкнуться зеркало, он ещё не выбрался из этого. — Вы свободны. Малфой просто развернулся на каблуках и вышел. Гермиона коротко кивнула и повернулась, чтобы последовать за ним. Они прошли по коридору в тишине, шаги их сапог отдавались эхом на старом деревянном полу. Где-то в глубине дома скрипнула дверь. Половица застонала. Гермиона не говорила, пока они не дошли до входной двери, где ночь влажно обволакивала их. — Ты… — начала она, но остановилась, когда он резко свернул за угол и аппарировал.

***

Она не выходила из своей комнаты два дня, только за едой и водой. Она не проверяла, держатся ли защитные чары. Не зажигала огонь в камине или свечи в своей комнате. Просто позволяла серому осеннему свету просачиваться сквозь щели в занавесках и растекаться по полу, словно воспоминание, слишком старое, чтобы дать ему имя. Она не прикасалась к своей палочке. Не с тех пор, как они вернулись. Та лежала на прикроватной тумбочке, инертная и почти чужая теперь, словно магия, которую она содержала, была чем-то, чего Гермиона больше не заслуживала. Рядом с ней лежала сложенная записка от Гарри, так и не открытая. Она не могла заставить себя её развернуть. Не когда думала о том, что там могло быть написано. Ты сделала то, что должна была. Они бы тобой гордились. Гордость не ощущалась такой тяжестью. Гермиона не меняла одежду больше суток. Потрёпанный свитер висел на ней свободно, рукава закатаны до костяшек, манжеты растянуты от беспокойного дёрганья. Её волосы были спутанным ореолом, нерасчёсанные и сухие на концах, раскинувшиеся по подушке, как плющ, оставленный расти без присмотра. Она лежала, свернувшись на боку, спиной к окну, колени подтянуты наполовину, одеяло скомканное и забытое у лодыжек. Тишина не была мирной, она была густой и давящей, такой, что приглашала исчезнуть. Она думала, что уничтожение зеркала будет ощущаться иначе. Как триумф, или завершение, или что-то достаточно острое, чтобы разрезать всю тяжесть, которую она несла с самого начала. Но этого не произошло. Напротив, это всколыхнуло все воспоминания и боль, которые она так старалась игнорировать. Воспоминания приходили незваными, как волны, бьющиеся о скалу, мягкие и постоянные, всегда грозящие разрушить. Лица её родителей, улыбающиеся в солнечном свете. Смех матери, эхом разносящийся по саду, которого давно нет. Самый мучительный образ был самым простым: отец, убирающий локон за ухо матери, взгляд, полный тихой преданности, от которого больно вспоминать. Эту нежность не удалось сохранить. Она отняла её у них. Стерла, как мел с доски. И что у неё осталось взамен? Война не закончилась. Цена не была уплачена. Её руки всё ещё дрожали. Её отражение всё ещё маячило в уголках разума, шепча истины, которые она не могла заглушить. Гермиона пошевелилась, матрас скрипнул под ней, и она наконец натянула одеяло. Не ради тепла, а чтобы спрятаться. От света. От мыслей. От боли, что осела в её костях, как вторая кожа. Гермиона подумала о Малфое, свернувшемся в себя, разрывающемся на части так, как она не знала, что он способен. Какой страх ему пришлось пережить? Она не стучала в его дверь, не спрашивала, как он, не сказала спасибо за то, что он помог уничтожить крестраж. Она хотела, но мысль о том, чтобы покинуть кровать, вызывала такой всепоглощающий страх, что она боялась рухнуть под его тяжестью. Он тоже не выходил из своей комнаты. Она знала это, не проверяя. Она знала, как он движется, не видя его. В хижине царила лишь неподвижность, словно они оба готовились к чему-то. Гермиона свернулась ещё сильнее, одеяло плотно обхватило её тело, глаза сухие, усталые и расфокусированные. Серый свет продолжал медленно ползти по полу, словно сам день оплакивал что-то, чему не мог дать имя. Она не чувствовала себя лучше, безопаснее или сильнее. Только пустота, словно уничтожение зеркала отняло у неё что-то, чему она не знала, как дать имя.

***

Когда она наконец вышла из своей комнаты пару дней спустя, солнце уже клонилось низко над деревьями, отбрасывая длинные золотые лучи света сквозь редеющий полог. Свет озарял мир какой-то усталой красотой, мягкой и напряжённой, словно даже солнце устало пытаться согревать. Ветер кружил ломкие листья в сухие спирали, хрустящие под её ногами, когда она шагнула наружу. Воздух был свежим, тем хрупким холодом, что проникал в грудь и заставлял каждый вдох ощущаться так, будто он мог что-то внутри разбить. Она плотнее запахнула фланель на плечах и заставила себя идти вперёд. Её ноги ныли от бездействия, окоченевшие от слишком многих дней, проведённых в постели, отказываясь двигаться. Сапоги казались тяжелее обычного, словно принадлежали кому-то другому. Глаза всё ещё жгло от слёз — слишком много их было пролито в тишине, слишком много ночей прошло в борьбе с тяжестью её выборов. Кожа казалась тонкой, будто что-то слишком острое могло легко её пронзить. Она нашла его на заднем крыльце, и этот вид ударил её, как аккорд, сыгранный в темноте. Это было словно воспоминание, повторяющееся само по себе, жуткое в своей симметрии. Малфой стоял так же, как той ночью в маггловском убежище, опираясь локтем на перила, сигарета зажата между двумя пальцами, дым вился в бледное небо, словно вопрос. Его волосы были растрёпаны, несколько прядей падали на глаза, пальто расстёгнуто несмотря на холод, воротник поднят против ветра. Тлеющий кончик сигареты слабо пульсировал, когда он затягивался, — единственный признак движения. Когда она вышла и скрипнула дверью за собой, он посмотрел на неё — не вздрогнув, но удивившись. Его брови слегка приподнялись, взгляд скользнул по её фигуре, укутанной в слои одежды и слишком большую фланель, словно в доспехи. Холод поцеловал её щёки, заставив их порозоветь, и глаза увлажнились, но она не остановилась, пока не дошла до крыльца и не прислонилась к противоположному столбу рядом с ним. — Хороший день, — сказала она, потому что не знала, как иначе начать. Её голос звучал тонко против ветра, почти стесняясь быть услышанным. Малфой не сразу посмотрел на неё. Он запрокинул голову, наблюдая, как несколько упрямых облаков плывут по бледному небу, его волосы шевелил ветер. Он медленно выдохнул, дыхание вилось изо рта, как дым. — Ага, — сказал он наконец, тон сухой, как хворост. — Если любишь отморозить себе всё на свете. Гермиона фыркнула, не сумев сдержать смех. Звук её удивил. Словно он больше не принадлежал ей. — Поняла, это твоя поэтическая манера соглашаться», — сказала она, поправляя фланель на руках. Его губы едва заметно изогнулись. — Поэзия мертва, Грейнджер. Вместе с нормальной погодой и самим понятием покоя. Она посмотрела на него с любопытством. Он успел побриться, отчего выглядел моложе, ей захотелось провести рукой по его лицу, чтобы самой почувствовать эту гладкость. Он снова поднёс сигарету к губам, вдохнул, выдохнул. Дым поймал свет и сделал медленную, ленивую дугу, прежде чем исчезнуть. Гермиона наблюдала за движением — насколько оно было отточено, спокойно. Она никогда не курила, ни разу. Даже в порыве подросткового бунта или в безрассудном угаре после битвы. Но теперь, глядя на него, тихого и расслабленного, она задумалась, не стоило ли попробовать. Не помогло бы это. Не было ли в том, чтобы держать огонь между пальцами и вдыхать его, чего-то, что заставляет забыть, хотя бы на секунду, кто ты есть. Она не думала, когда двинулась. Просто потянулась, пальцы коснулись края сигареты, пытаясь её забрать. Он отдёрнул руку на долю секунды быстрее, и её рука замерла в воздухе. Он приподнял бровь, вопросительно. — Что ты делаешь? Её щёки вспыхнули от смущения. — Я... — она фыркнула, опуская руку и прислоняясь к перилам, фланель неуклюже сбилась у локтей. Она уставилась на деревья, злясь на себя за попытку. — Просто хотела узнать, из-за чего весь этот ажиотаж. — Неужели? — сказал он, голос низкий от веселья, когда он сделал ещё одну медленную затяжку, огонёк вспыхнул в мягком свете. Он выпустил дым через зубы, прежде чем продолжить: — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя ужасные манеры? Она посмотрела на него, настороженно. — Прошу прощения? Малфой склонил голову, сигарета легко покачивалась между его пальцами. — Это второй раз, когда ты пытаешься взять то, что моё. Гермиона моргнула. Жар уколол под кожей. — Я не собиралась… — О, собиралась, — сказал он, прерывая её с ухмылкой. — Сначала вода. Теперь это. Мне стоит запирать ещё что-нибудь? Она закатила глаза, но её губы дрогнули в намёке на неохотную улыбку. — Может, если бы ты не был таким драматиком из-за каждой чашки и сигареты. — Может, если бы ты не была так жадна до них, — гладко парировал он. — Я не крала. Я… пробовала, — ответила она. Малфой тихо хмыкнул и стряхнул пепел за край крыльца. — Теперь мы так это называем? Она фыркнула и скрестила руки. — Да ладно, мне уже всё равно. Они снова замолчали. Ветер усилился, выдергивая пряди её волос из собранных на затылке густых кудрей. Она смотрела на серую полосу неба и твердила себе не спрашивать о зеркале, не говорить ничего глупого. Не разрушать первый момент покоя за недели. Рядом Малфой стряхнул ещё пепла во двор. Она не потянулась снова. Но часть её всё ещё гадала, какой бы на вкус была его сигарета, его тишина, его странная, изношенная версия того, что значит всё ещё быть живым.

***

Она никогда не делала из этого события. Никогда не спрашивала, можно ли сесть рядом с ним. Никогда не предупреждала, что придёт. Никогда не выбирала время, хотя со временем ей это и не требовалось. В его присутствии появился ритм — как он выходил на крыльцо, когда мир вокруг затихал, как первый завиток дыма поднимался, словно сигнал, через стекло, и она начала на него откликаться. Не каждую ночь, но… чаще всего. Достаточно часто, чтобы её сапоги всегда стояли у задней двери. Достаточно, чтобы она знала тяжесть тишины между ними лучше, чем половину заклинаний, выученных на четвёртом курсе. Достаточно, чтобы это перестало казаться странным — сидеть рядом с тем, кто когда-то презрительно смотрел на само её существование, и начать считать это своего рода компанией. Она не всегда говорила, присоединяясь к нему. Иногда приносила напиток, иногда нет. Однажды взяла книгу, но так и не открыла её, потому что он испортил концовку, не дав ей шанса. Чаще всего она просто сидела, подтянув колени, расслабив плечи. Вдыхая холод, дым и его самого. А иногда, Мерлин, иногда она не могла остановиться. Словно тишина была слишком неловкой, и если она не заполнит её, то задохнётся. Она болтала о пустяках — о зефирках в горячем какао (для него это было чем-то чуждым), о странном храпе Лаванды, о каком-нибудь отрывке из маггловской книги, который она вспомнила. О чём угодно, правда. Словно её слова были кислородом, а неловкость топила их обоих. Как будто, если она будет говорить достаточно долго, он, может, ответит, встретит её на полпути, но он редко это делал. Он просто позволял ей говорить, пока её голос не становился хриплым, пока ночь снова не подступала ближе, пока её мысли не иссякали, и тишина снова не становилась комфортной. Чаще всего он не смотрел на неё. Не прямо, не когда знал, что она наблюдает, но в тот момент, когда она отворачивалась, она чувствовала лёгкое изменение в воздухе. Тяжесть его взгляда, оседающего на ней, словно вопрос, который он не знал, как задать. Как будто он пытался разобрать её намерения, по кусочкам, словно она была головоломкой, части которой он не собирался находить. Это длилось недолго, ровно столько, чтобы она задумалась, не воображает ли она это. Она оборачивалась, а он уже смотрел в сторону. Но это повторялось, и, осознав это, она начала отворачиваться нарочно. Это стало своего рода подношением. Словно защёлка открывалась в доспехах, которые она носила повсюду. Нравится ли тебе то, что ты видишь? — хотелось ей спросить. Но она никогда не осмелилась бы задать этот вопрос вслух. Поэтому она просто продолжала отворачиваться, позволяя ему смотреть и позволяя себе надеяться, что ответ на её вопрос — да. Иногда он двигался и предлагал ей место на скамье, где ветер не так сильно кусался. — Ты заставляешь всё крыльцо дрожать, просто сядь сюда, чёрт возьми, — говорил он раздражённо, как всегда, но она не обижалась, потому что поняла, что это единственный способ, которым он умел проявлять доброту. Она знала, каким-то извращённым образом, что ему нравилось её общество. Он быстрее стряхивал пепел с сигареты, словно старался не дать угольку угаснуть слишком быстро или задержаться после того, как он заканчивал, а иногда даже зажигал другую и едва курил её. Она не спрашивала, почему он курит. Не спрашивала, кто его научил, когда он начал, помогает ли это. Но она гадала. Гадала о том, как он задерживал дым в лёгких, словно пытался удержать внутри что-то, что не мог сказать вслух. Гадала, сколько времени потребовалось, чтобы это выглядело так отточено, сколько сигарет, чтобы это стало второй натурой. Гадала, у кого он это перенял. У отца? У какого-нибудь безликого Пожирателя смерти? Или это было что-то совсем другое, что-то, что он начал делать, чтобы чувствовать контроль над чем-то, когда всё остальное было хаосом. Она никогда не спрашивала, но наблюдала. Наблюдала, как его пальцы небрежно, но точно обхватывали сигарету, как он стряхивал пепел одним движением большого пальца, всегда только раз, никогда дважды. Как напрягалась его челюсть, когда он вдыхал, как слегка впадали щёки, и как его губы чуть приоткрывались, выпуская дым тонкими вьющимися лентами через ноздри. Иногда, когда она была смелее — или слишком уставшей, чтобы скрывать это, — Гермиона позволяла своему взгляду задержаться. Наблюдала, как его губы двигались в этом медленном ритме, смыкались вокруг фильтра, а затем расслаблялись с выдохом. Это было гипнотично и интимно в своей повторяемости. Словно она видела что-то личное, что он даже не осознавал, что делится. И в эти тихие моменты, когда они стояли или сидели бок о бок в холоде и молчали, ей казалось, что она знает о нём что-то, чего не знает никто другой. Что-то, что он не рассказал ей, но показал всё равно.

***

Дождь начался где-то на трассе A418, ровный, настойчивый моросящий дождь, который постукивал холодными пальцами по ветровому стеклу и размывал очертания мира за стеклом. Она не подумала надеть нормальный плащ. Тот, что она схватила в спешке, был слишком тонким, и ветер забирался в рукава, словно имел на это право, оседая на коже влажной настойчивостью. Её задание было простым — обычная доставка. Зачарованная сумка с медицинскими припасами, предназначенная для контакта в небольшом маггловском городке у канала, настолько неприметном, что его не было на волшебных картах. Она аппарировала за пределами периметра, стараясь не нарушить чары, защищающие окраину городка, и остаток пути прошла в тишине. Её сапоги глухо стучали по мокрым булыжникам, подошвы поднимали мелкие брызги. Городок был тихим. Очаровательным. Ряды узких лавок с ярко раскрашенными ставнями выстраивались вдоль извилистых улочек, хризантемы цвели даже под дождём. Террасные дома дружелюбно прижимались друг к другу, их трубы выпускали дым в затянутое облаками небо. Магглы проходили мимо, зонты покачивались, их лица были спокойными, не тронутыми напряжением. Дети бегали стайками по тротуару, школьные сумки болтались на плечах, их смех был резким и ярким в утреннем воздухе. Это место не казалось таким, куда могла бы дотянуться война. Не здесь, где дороги были чистыми, а окна светились теплом. Где горе, которое она несла, казалось чужим языком, непонятным никому. На мгновение Гермиона позволила себе идти медленнее, прислушиваясь к эху обычной жизни. Это было похоже на воспоминание. На отголосок чего-то давно потерянного, и это заставляло её сердце ныть. Когда она добралась до узкого переулка, где должен был ждать контакт, там никого не оказалось. Пространство было пустым, если не считать кучи сломанных ящиков и лужи, такой широкой, что она почти доходила до каменной стены. Возможно, их задержали. Или, подумала она с беспокойством, что-то пошло не так. Но она не позволила себе паниковать, пока нет. Она пересекла улицу и укрылась под навесом кафе, его полосатый тент слегка провисал под тяжестью дождя. Отсюда был хороший обзор входа в переулок. Сумка оставалась под её пальто, прижатой к боку одной рукой. Её пальцы, окоченевшие от холода, крепко сжимали ремешок. Несмотря на укрытие, дождь всё равно находил её, стекая струйками с навеса, брызгая на сапоги, оседая туманом на лице, когда отскакивал от камня. Её волосы были влажными и липли к подбородку. Воротник пальто промок насквозь. Колокольчик звякнул за её спиной, тихо, но отчётливо под шумом дождя. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как открылась дверь кафе, и наружу хлынул тёплый жёлтый свет. Полная, краснощёкая женщина высунулась наружу, фартук туго завязан вокруг талии, серебряные волосы выбивались из свободного узла на макушке. — Замёрзнешь тут, дорогуша! — крикнула женщина, её голос боролся с шумом бури. В её тоне была та непреклонность, что формируется годами суеты на кухне и заботы о семье и незнакомцах. — О, я жду кое-кого, — ответила Гермиона с лёгкой извиняющейся улыбкой. Она подняла воротник выше, пытаясь защитить шею от ветра, который снова начал набирать силу. — Ну, их же сейчас нет, правда? Заходи, погрейся немного. Я только что достала булочки из печи, и они пропадут, если никто их не съест. — Она не стала ждать ответа Гермионы. Вместо этого она полностью вышла в дверной проём и придержала дверь, позволяя аромату корицы и запечённого сахара вырваться на пропитанную дождём улицу. Гермиона заколебалась, разрываясь между долгом и пронизывающим до костей холодом, сковывающим её позвоночник. Одна минута не повредит. Ровно столько, чтобы высушить руки и, может быть, согреть нос. Она бросила последний взгляд на переулок, затем шагнула внутрь. Колокольчик снова звякнул за ней, когда дверь захлопнулась, заглушая шум дождя до глухого шороха за стеклом. Тепло накрыло её сразу, густое и ароматное, такое, что впиталось в её пальто и начало оттаивать скованность в суставах. Кафе было маленьким, но уютным. Мягкий свет лился сквозь светильники из янтарного стекла, и ряды разномастных деревянных столиков заполняли пространство, не создавая ощущения тесноты. Полки вдоль стен были заставлены чайниками и банками с домашним джемом. Из угла тихо потрескивала мелодия из радиоприёмника. Женщина, что впустила её — Агнес, как гласила её табличка с именем, — уже снова была за стойкой, суетясь с привычной ловкостью. — Тебе повезло, — сказала она, оглянувшись через плечо. — Ещё тёплые. Она поставила на стойку тарелку, булочки слегка дымились, аромат коричневого сахара и смородины вился в воздухе. Гермиона расстегнула пальто, сумка всё ещё была плотно прижата под мышкой, и осторожно двинулась к стойке. Она не могла избавиться от чувства уязвимости, даже здесь. Её палочка была под рукой, а глаза то и дело возвращались к мокрому от дождя окну и пустому переулку за ним. — Спасибо, — тихо сказала она, потянувшись за салфеткой. Агнес пододвинула к ней кружку. — Горячий сидр. За счёт заведения. Никому не стоит быть на улице в такую погоду, даже ради ожидания кого-то. — Она посмотрела на Гермиону с понимающим видом. — Ждёшь своего парня? — спросила она. — О, нет… просто коллегу. — Мм, понятно. — Она налила себе чашку и облокотилась на стойку. — Ну, он придёт, если суждено. А если нет, — она пожала плечами, — ты сухая и накормленная, и есть места похуже, чтобы застрять. Гермиона натянуто улыбнулась, но не ответила. Она взяла кружку и села за столик у окна, спиной к стене. Сидр был горячим и пряным, согревая её изнутри. Она отломила кусочек булочки и дала сладости растаять на языке. Прошло несколько минут. Потом десять. Потом двадцать. В переулке всё ещё не было никакого движения. Она пыталась убедить себя, что это не необычно. Что контакты часто опаздывают, или осторожничают, или перенаправляются без времени на предупреждение. Но беспокойство всё равно скручивалось в её желудке. Её пальцы опустились и коснулись застёжки сумки, большой палец провёл по швам кожи. Внезапно колокольчик над дверью звякнул, резко перебивая тихий гул радиоприёмника. Гермиона сначала не подняла глаз — пока голос, задыхающийся от удивления, не прорезал мягкий звон чашек. — Гермиона? Её голова дёрнулась вверх. Она моргнула, уверенная, что ей показалось. — Невилл? Он уже пересекал кафе, сапоги мокрые, щёки розовые от холода. Он двигался целеустремлённо, стряхивая влагу внешнего мира, словно это было ничто, и прежде чем она успела сказать ещё слово, он заключил её в крепкие объятия. — Я подумал, что это ты, — сказал он, голос приглушённый у её плеча. Гермиона замерла на мгновение, тепло его объятий было шоком для её системы. Затем, медленно, её руки поднялись, чтобы обнять его в ответ, и она уткнулась лицом в колючий шерстяной воротник. Он пах дождём, землёй и слабым следом пепла — всегда пеплом в эти дни. Когда они отстранились, Невилл посмотрел на неё — наполовину с беспокойством, наполовину с облегчением. — Что, во имя Мерлина, ты делаешь в Винмере? Гермиона покачала головой, всё ещё ошеломлённая. — Доставка. А ты? Невилл посмотрел на неё, затем на сумку у её бока. Его брови приподнялись в узнавании. — О, ну тогда, ты, должно быть, та, за кем я пришёл забрать, — сказал он, стягивая пальто и опускаясь на стул напротив, вода тихо капала на половицы. — Ты мой контакт? — недоверчиво спросила она. Невилл ухмыльнулся, с той знакомой, слегка кривоватой улыбкой, по которой она не осознавала, что скучала. — Именно так. — Он слегка наклонился, понизив голос. — Извини за задержку. Меня задержали в Равенхолде, патруль заметил какое-то движение у чар. Ушло больше времени, чем я планировал. — О, всё в порядке, Агнес была так добра, что позволила мне ждать внутри. Позади них Агнес подскочила вперёд с ещё одной тарелкой булочек и свежей кружкой сидра, сияя, словно вид их двоих вместе сделал её день. — Вот видишь? — сказала она, ставя их на стол. — Я же говорила, что ждать внутри — лучше идея. Невилл одарил женщину очаровательной улыбкой. — Вы легенда, Агнес. Гермиона откинулась назад, усталость начала чуть-чуть отступать. Сумка всё ещё была прижата к её боку. Война всё ещё бушевала. Но на мгновение, на время кружки сидра и тарелки тёплых булочек, были только она и Невилл. Невилл изучал её ещё мгновение, затем склонил голову. — Ты выглядишь… измотанной. Когда ты последний раз спала? Гермиона попыталась улыбнуться, но улыбка едва прошла проверку. — Не знаю. Время… последнее время как-то сбивается. Невилл не стал настаивать. Он просто протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей — тёплой, устойчивой, заземляющей, как умеют только старые друзья. Его ладонь покрыла её пальцы, загрубевшие от работы, твёрдые с мягкостью, от которой что-то в её груди расслабилось. — Рад тебя видеть, — тихо сказал он, словно имел это в виду. Словно это было не просто вежливое приветствие, а связь с чем-то твёрдым в мире, который постоянно менялся под их ногами. Её горло сжалось, эмоции подступили слишком близко к поверхности. Она моргнула, прогоняя их, сжала его руку раз. — И тебя. Он слегка склонил голову, изучая её с тем мягким, проницательным взглядом, который всегда видел больше, чем она выдавала. — Слышал, тебя поставили в пару с Малфоем на какое-то секретное задание? Она моргнула. — Откуда ты…? — Джинни. — Он слабо улыбнулся. — Она сказала, ты была не в восторге. Это ужасно? Она посмотрела вниз, не в силах сдержать жар, приливший к щекам. — Ну… не так уж и плохо. — Джинни. — Он виновато улыбнулся, понизив голос до заговорщического шёпота. — Она сказала, ты была не в восторге. Что-то насчёт того, что ты чуть не сглазила его. Гермиона застонала и прижала свободную руку ко лбу. — Я не чуть не сглазила его. Я просто… громко усомнилась в его суждениях. Невилл хмыкнул и откинулся назад, глаза весело сощурились. — Это ужасно? Она заколебалась, прикусив внутреннюю сторону щеки. Её взгляд опустился на их соединённые руки, затем на недоеденную булочку на тарелке, и, наконец, на окно рядом, где дождь стекал по стеклу, как вены. — Ну… не так уж и плохо, — тихо сказала она, почти себе. Слова казались странными на языке, словно она пробовала их впервые. Невилл приподнял бровь, но не стал давить. Он просто понимающе улыбнулся и потянулся за своим чаем. Гермиона ковыряла край салфетки. — Он… не такой, каким я его помнила. Каким мы все его помнили, если честно. — Не такой как? — тихо спросил Невилл. Она замялась, тщательно подбирая слова. — Он… всё ещё самодовольный, всё ещё умеет задеть, когда захочет. Но будто… будто под этой твёрдой оболочкой есть что-то мягкое. Невилл медленно кивнул. — Понимаю… — Да, — сказала она, больше обращаясь к пару, поднимающемуся от её кружки, чем к нему. Они сидели в тишине долгое мгновение, в той тишине, которая не была неловкой, просто тихой и полной. Дождь ровно постукивал по окнам, успокаивающий ритм на фоне мягкого гула кафе. Затем Невилл снова потянулся, на этот раз, чтобы пододвинуть сумку к себе. — Ну, полагаю, мне лучше идти, пока не прислали кричалку, гадая, куда я делся. Гермиона моргнула, возвращаясь в настоящее. — Да, конечно. — Она помогла передвинуть сумку через стол. — Всё внутри. Мази, зелья для восстановления крови и три флакона экстракта феникса, они подписаны. Невилл криво улыбнулся. — Не знаю, что бы они без тебя делали. Гермиона попыталась улыбнуться, но улыбка не совсем дошла до глаз. — Справлялись бы. Всегда справляются. Он встал, снова натягивая пальто. Затем заколебался и посмотрел на неё снова, мягче на этот раз. — Легко забыть, что нам всё ещё позволено чувствовать что-то, кроме выживания. Гермиона опешила, она не знала, чего ожидала от него, но точно не этого. Он улыбнулся и сжал её плечо, проходя мимо. — Всё равно рад тебя видеть. — И тебя, — сказала она снова, тише на этот раз. Колокольчик звякнул над головой, когда Невилл вышел, дождь поглотил его, как только он ступил на улицу. Гермиона задержалась ещё на минуту, допивая чай. Затем плотнее запахнула пальто и шагнула обратно в бурю. Дел ещё было много.

***

Совещание только что закончилось. Напряжённое и хрупкое, пропитанное недоделанными стратегиями и спорами, произнесёнными слишком тихо, чтобы быть разрешёнными. Гермиона вышла в коридор, прижимая к груди заметки, её пульс всё ещё бился в ушах в лихорадочном ритме. За ней раздались шаги. Ей не нужно было оглядываться. Она почувствовала его. Присутствие Малфоя прорезало пространство, словно лезвие сквозь шёлк, слишком точно. Он прошёл мимо ровным шагом, его пальто колыхалось вокруг ног, плечи напряжены в той знакомой, выверенной манере, которую он надевал, когда сдерживать себя стоило усилий. Он не замедлился. Не взглянул в её сторону. Просто продолжал идти. Гермиона осталась на месте, губы слегка приоткрыты, в груди поднималось что-то холодное и горькое. На мгновение — всего на мгновение — она подумала о том, чтобы окликнуть его. Но она не знала, что бы сказала. Слова замерли где-то в горле, тяжёлые и неуверенные, а затем растворились. Вместо этого она сильнее сжала пергамент в руках, пока края не смялись, и сказала себе, что всё в порядке, он занят.

***

Гермиона сидела, свернувшись в кресле у камина, поджав ноги под себя, с раскрытой книгой на коленях. Она не переворачивала страницу уже больше часа. В коттедже стояла тишина без постоянного движения Малфоя. Такая тишина, что оседала глубоко в костях, давила на кожу, заставляя каждый малейший звук казаться громче. Тиканье старых часов на каминной полке. Слабое шипение остывающего чайника на плите. Ветер, скользящий вдоль внешних стен, постукивающий в окна. Её собственное дыхание, словно она боялась слишком сильно нарушить тишину. Входная дверь скрипнула. Она подняла взгляд. Малфой вошёл, принеся с собой дождь и запах холодного воздуха. Его сапоги оставляли тёмные следы на потёртом ковре, пальто промокло по подолу. Его волосы были распущены, прилипли к шее и подбородку, влажные и непослушные. Под глазами залегли тени, въевшиеся в кожу, словно нечто постоянное. — Чёрт возьми… Он прошёл через гостиную, не останавливаясь, его шаги приглушённо звучали на старых половицах. Он даже не взглянул в её сторону. Просто прошёл по коридору, плечи напряжены, и исчез в своей комнате. Дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Гермиона замерла, её губы приоткрылись, но звук так и не оформился. — Ох… Слог замер на её губах. Она продолжала смотреть на пустое место, где он только что был, словно воздух всё ещё хранил его очертания, словно что-то могло повернуться вспять. Неужели она чем-то его расстроила? Вопрос возник тихо, непрошеный и настойчивый. Сказала ли она слишком мало этим утром? Или слишком много вчера? Неужели её молчание показалось осуждением или, хуже, равнодушием? Гермиона моргнула и опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежавшие на корешке забытой книги. Её большой палец давно проскользнул между страницами, удерживая место, которое она не собиралась сохранять. Она даже не могла вспомнить, о чём была эта глава. Её мысли распутались в тот момент, когда он прошёл через эту дверь и не посмотрел на неё. Она сказала себе не придавать этому значения. Но боль под грудной клеткой говорила об обратном.

***

Нора была тёплой, как только Нора могла быть. Слишком много голосов в слишком маленьком пространстве, слишком много еды, слишком много разномастных стульев, придвинутых к столу, словно сам дом находил место ещё для одного. Билл рассказывал историю. Джордж постоянно его перебивал. Рон смеялся от всей души. Джинни закатывала глаза, свернувшись на потёртом диване с бутылкой сливочного пива в руке, её волосы струились по спине, словно пламя. Гермиона сидела, держа своё сливочное пиво в обеих ладонях, тепло едва достигало её пальцев. Кто-то передал корзинку с булочками. Кто-то другой толкнул её в плечо с весёлым извинением. Она кивнула, улыбнулась, сказала правильные слова. Но на самом деле её там не было. Потому что где-то между звуками смеха и слов её мысли вернулись к нему. К Малфою. К тому, как он не разговаривал с ней уже несколько дней. Как проходил мимо, словно она была частью мебели. Как его дверь закрывалась, прежде чем она успевала постучать, даже если она и не собиралась. Она не понимала. Разве они не сражались бок о бок? Не уничтожили зеркало вместе? Не пережили нечто невозможное? Она видела, как он разваливался на части, и всё же теперь он смотрел на неё, как будто она ничто. Как будто это ничего не значило. Её желудок скрутило. Что она сделала? Сказала что-то не то? Упустила что-то? Было ли дело в зеркале? В их постоянных ночах на крыльце? В её бесконечной болтовне? Вопросы громоздились, как страницы в книге. Рон толкнул её. — Ты в порядке? Гермиона моргнула, осознав, что слишком долго смотрела в свой напиток. Она быстро улыбнулась и посмотрела на него искоса. — Да, да, просто немного вымоталась. Имя Малфоя лежало на её языке молчаливым синяком, который она не знала, как нажать. Где-то между открытой ненавистью и постоянным гулом предупреждений, постоянными напоминаниями о том, какой он был мерзавец, что он сделал, она потеряла нить. Дни превратились в недели. Недели в месяцы. И в этом медленном распутывании она начала видеть в нём нечто большее, чем просто ненавистного задиру из школы. Она хотела его презирать, правда хотела. Тогда было бы проще игнорировать это чувство в груди. Это удерживало бы её в рамках историй, которые она знала. Тех, что говорили, что такие, как он, не могут измениться, что искупление вне разума, что шрам на его руке, который он бросал ей в лицо, определял всё, кем он когда-либо будет. Но в тишине крыльца, когда ночь была самой тёмной, и были только они вдвоём, она поняла, что что-то изменилось. Он изменился, или, может быть, она. Может, она смягчилась вместе с ним. Она не знала, когда это произошло, было ли это в тот момент, когда она услышала его смех в маггловском убежище, или когда он защитил её от зеркала. Она не знала, как назвать то, что с ней происходило. Не знала, было ли это сочувствием, виной или чем-то более опасным. Чем-то, что давило на её сердце, когда она ловила его взгляд через комнату. Чем-то, что скручивало её, когда он её игнорировал. Всё, что она знала, — это то, что он пустил корни внутри неё, и эти корни разрастались, обвивая её сердце и разум. И теперь, даже здесь, в Норе, окружённая теплом и людьми, которые её по-настоящему любили, она могла думать только о том, чтобы вернуться на то крыльцо.

***

Ложка царапнула дно миски. Гермиона сидела за маленьким кухонным столом в хижине №17, сгорбившись над недоеденной кашей, которая размокла двадцать минут назад. Её волосы всё ещё были влажными после слишком холодного душа, левая рука обмотана заживляющей повязкой, которая чесалась под чарами. Хижина слегка поскрипывала вокруг неё, ранний солнечный свет растекался по столешнице, словно освещая поле боя. Ноги болели. Позвоночник болел. Даже мысли болели. Шаги за спиной заставили её оглянуться. Малфой вошёл на кухню, словно помещение было минным полем. Его пальто было расстёгнуто, будто он только что вернулся с задания, длинный рукав смят, волосы небрежно завязаны в узел, как будто он проспал будильник. Он двигался с той же напряжённой грацией, которую она научилась узнавать: плечи жёсткие, челюсть сжата, глаза обшаривали каждую поверхность, прежде чем решиться на что-либо. Он открыл шкаф, взял стакан с верхней полки и наполнил его водой из-под крана. Движения были торопливыми, словно он хотел поскорее покончить с этим делом — выпить воды, чтобы выжить. Он залпом осушил стакан и поставил его в раковину с тихим звоном. Не удостоив её взглядом, он повернулся и направился по коридору к своей комнате. Что-то в её груди надломилось. Гермиона уронила ложку с резким звяканьем о миску, звук оказался громче, чем должен был быть в тишине кухни. Она развернулась на стуле, пульс подскочил от внезапного прилива раздражения. — Что тебе показало зеркало? — потребовала она, голос натянут сильнее, чем она хотела. Он замер на полушаге, но не обернулся. Она обхватила спинку стула одной рукой, другой всё ещё опираясь на стол, и продолжила. — Ты рыдал на полу, Малфой. Я никогда не видела тебя таким. Он не обернулся, но она заметила изменение в его позе. Лёгкое напряжение плеч, то, как его позвоночник выпрямился, словно готовясь к удару. Её слова попали в цель. Гермиона продолжила, теперь тише, но с большим весом в каждом слове. — Я видела, как стирала память своим родителям. Зеркало показало мне этот момент снова. Заставило меня почувствовать это, будто всё происходило заново. Её горло сжалось, но она не отвела взгляд от его спины. — Если мы собираемся продолжать сражаться вместе, если мы будем продолжать это делать, мы не можем притворяться, что это на нас не повлияло. Тишина растянулась, и на мгновение ей показалось, что он может ответить. Может дать ей что-то, хоть что-нибудь. Затем он наконец обернулся, медленно и намеренно. Он выглядел раздражённым, почти злым. — Кажется, ты путаешь меня с одним из своих друзей. Пальцы Гермионы сжались на краю стола, текстура дерева врезалась в кожу. Её глаза не отрывались от него, голос дрожал от недоверия. — Что? Малфой слегка склонил голову, движение было небрежным, но отрепетированным. Его лицо оставалось спокойным, но под поверхностью чувствовалась хрупкость. — Я помню, как говорил тебе раньше, чтобы ты занималась своими делами и не лезла в мои, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы не друзья, Грейнджер. Я тебе ничего не должен, и мне не нужно объясняться. Она моргнула, ошеломлённая намеренной холодностью в его тоне. Жар поднялся в груди, прежде чем она успела его остановить. — Я не прошу твою биографию, — огрызнулась она. — Я спрашиваю о том, через что мы оба прошли. О том, что чуть не убило нас. Он не ответил, но напряжение в его челюсти выдало его. Она встала на ноги, гнев отточил её слова. — Я считаю, что справедливо не притворяться, будто это ничего не значило. Мы оба пережили травму, мы должны говорить об этом! — Справедливо? — его голос прорезал комнату, теперь громче, с хрупкой резкостью под ним. Он шагнул к ней, его энергия была взрывоопасной, отчего воздух казался тоньше. — Ты думаешь, что-то в этом справедливо, Грейнджер? Думаешь, что раз мы делим крышу, сидим за одним столом и дышим одним затхлым воздухом, я должен тебе свои мысли? Челюсть Гермионы сжалась. Она не отступила, но её голос дрогнул на краях, балансируя между раздражением и недоверием. — Я пытаюсь понять… — Ты не можешь понять, — прорычал он, его голос теперь был рваным, лишённым той холодной дистанции, за которой он обычно прятался. — Ты не можешь задавать вопросы и притворяться, что это какой-то благородный акт поиска сходства, когда на самом деле ты просто хочешь ещё одну папку, чтобы засунуть меня туда. Ещё один ярлык. Ещё один объект для изучения под твоей аккуратной линзой сочувствия. Он шагнул ближе, глаза горели. — Хочешь препарировать меня, Грейнджер? Словно я какая-то головоломка, которую ты можешь разгадать? Словно, если ты задашь правильный вопрос или скажешь правильную вещь, я всё выложу и поблагодарю тебя за привилегию быть понятым? Рот Гермионы открылся, инстинкт ринулся навстречу его словам. — Это не то, что я… — начала она, но остальное застряло в горле. — Что? Это не то, что ты делаешь? — отрезал он, тон язвительный. — Но это так! Ты копаешь, ты роешься, ты давишь, пока люди не сдаются и не отдают тебе какой-то изношенный кусочек себя, который они не были готовы делить, только чтобы ты могла записать это в свою ментальную картотеку, которую держишь на всех. И ради чего? Чтобы засунуть это под аккуратный заголовок в твоём извращённом маленьком каталоге? Твой личный архив чужих повреждений. Он шагнул ещё ближе, не угрожающе, но достаточно близко, чтобы его слова били сильнее. — Это помогает тебе сортировать их, правда? Объяснять их. Оправдывать всё ужасное, что они сделали, или расшифровывать, почему они разваливаются. Вот что это для тебя, верно? Проблема, которую нужно решить. Симптом, который нужно назвать. Ты не пытаешься понять меня. Ты просто пытаешься классифицировать меня. Грудь Гермионы резко поднялась, её руки сжались по бокам. Его слова резали глубже, чем она хотела признать, потому что какая-то их часть почти звучала правдой. — Это несправедливо, — сказала она, слыша дрожь в своём голосе. Она собиралась заплакать, она знала это. — Ты думаешь, я сижу здесь и разбираю людей ради забавы? Что мне нравится нести все причины, почему люди ломаются так, как ломаются? Она шагнула вперёд, встречаясь с его взглядом, не дрогнув. — Ты думаешь, мне приятно знать, как точно назвать повреждения, которые я вижу в каждом? Мне не нравится. — Её голос дрогнул, всего раз. — Да, я задаю вопросы, и я смотрю слишком пристально. Потому что я видела, что бывает, когда никто этого не делает. Я сама тому чёртов пример! Теперь она плакала, слёзы задерживались в её ямочке на щеке и стекали по подбородку. Я спрашиваю, потому что мне не всё равно, подумала она, моргая сквозь пелену. Потому что я хочу помочь. Потому что никто никогда не спрашивал меня, а мне это было нужно. Мне нужно было, чтобы кто-то посмотрел на меня и увидел, что что-то не так. — Я тебе этого не должен, — прогремел он, шагнув к ней, глаза полыхали, кулаки сжаты по бокам. — Я тебе ничего не должен. Ни моё прошлое. Ни моё горе. Ни мой стыд. Особенно когда всё, что ты делала, — это осуждала меня за это с того момента, как нас засунули в эту чёртову войну вместе. Гермиона не дрогнула. Она шагнула в его пространство, её собственная ярость искрила в ней, как оголённый провод. — Ты думаешь, я тебя осуждаю? — выплюнула она. — Я пытаюсь тебя увидеть, Малфой. Но ты не подпускаешь никого близко. Ты прячешься за этой ухмылкой и этим молчанием, как напуганный мальчишка, который всё ещё думает, что его окружают Пожиратели Смерти. Его лицо исказилось. — Ты, чёрт возьми, не понимаешь, Грейнджер? — прорычал он, голос низкий и дрожащий от чего-то острого и неудержимого. — Я не хочу, чтобы ты меня видела! Ты либо пытаешься выставить меня злодеем, либо копаешь достаточно глубоко, чтобы оправдать меня. Это твоя чёртова проблема. — Его голос надломился на краях, но он не остановился. — Для самой умной ведьмы своего возраста ты чертовски глупа. Ты не можешь осознать своим умненьким мозгом, что я ни то, ни другое. Я не монстр. Я не жертва. Я просто пытаюсь выжить, и мне не нужна твоя поддержка, чтобы это сделать! Его слова ударили, как пощёчина, и внезапно её гнев не знал, куда деться. Он смотрел на неё, словно ненавидел, словно хотел, чтобы она осталась и сбежала одновременно. И впервые… она не сбежала. Она не отступила. Не дала ему пространства, чтобы снова возвести стены. Её голос прозвучал низко и дрожал, уже не пропитанный яростью, а вызовом. — Ты не хочешь, чтобы я тебя видела? — сказала она, слова выскользнули, как дыхание. — Ну, чёрт возьми, не повезло. — Её глаза горели, но она удерживала его взгляд. — Я уже вижу. Он двинулся, прежде чем она успела выдохнуть слова. Её спина ударилась о край стола с глухим стуком, и удар выбил воздух из её лёгких. Его тело приблизилось быстро, движимое не только гневом, но чем-то более сырым, более срочным. Его руки с силой опустились по обе стороны от неё, ладони прижались к дереву, заключая её в рамки. Близко, слишком близко. Она чувствовала жар, исходящий от него, слышала резкий вдох, когда он пытался держать себя в узде. Его грудь поднималась и опускалась в быстрых, рваных движениях, словно он боролся с чем-то, что не осмеливался назвать. Словно он проигрывал. Комната казалась меньше. Воздух тяжелее. Мир накренился и сузился до этого — стол за её спиной, его руки по обе стороны, его дыхание, касающееся её кожи. Его присутствие гремело вокруг неё, как пульс. На одно бесконечное мгновение её разум вернулся назад. К их первому заданию. К той ночи в этой самой хижине, когда он прижал её к стене с яростью, которую она тогда ещё не понимала. Тогда она боялась. Его. Себя. Всего, чего она ещё не знала. Но теперь она не боялась. Её глаза не отрывались от его, твёрдые, несмотря на прилив в её венах. — Ты меня не знаешь, — сказал он, голос низкий и напряжённый, его взгляд прикован к её. — Ты думаешь, что знаешь, но это не так. Ты видишь то, что хочешь видеть. Пожирателя Смерти. Труса. Злодея с трагичным прошлым. Его рука медленно двинулась от стола к её горлу, удерживая её в подвешенной тишине. Её дыхание сбилось. Его прикосновение было словно край заклинания, острое от возможностей. Словно он не знал, что делать с тем, как она на него смотрит. Словно его тело двигалось раньше, чем разум успевал догнать. Её пульс бился, она знала, что он чувствует это под своей ладонью. — Мне плевать на то, чтобы менять твоё мнение обо мне, — сказал он, притягивая её ближе за шею и шепча ей на ухо. — Мне даже нравится, когда ты меня ненавидишь. Мне нравится, когда ты боишься, не зная, наложу ли я на тебя заклятье, уйду или притворюсь, что тебя не существует. Что-то сжалось глубоко в её животе. Её ноги инстинктивно сжались, это было сбивающее с толку. Она не понимала, что с ней происходит. Её мысли скользили в стороны, разлетались, как листья на ветру, но её тело точно знало, что делает. Жар расцвёл под кожей, распространяясь от позвоночника наружу, головокружительный в своей интенсивности. Потому что она больше не смотрела в его глаза, когда он отстранился. Её взгляд, без её разрешения, опустился на его губы. Тот самый рот, что кривился в насмешке. Что метал слова, как оружие. Который, по какой-то причине, был ближе и соблазнительнее, чем когда-либо прежде. — Лжец, — прошептала она, и это слово словно раскололо воздух между ними. Его глаза дрогнули, брови нахмурились, когда он смотрел на неё, озадаченный. Она рванулась вверх, прежде чем успела передумать, сокращая расстояние в порыве жара и смятения. Поцелуй промахнулся, неловко приземлившись в уголок его рта. Это было нескоординированно, неуклюже, совсем не так, как она представляла. Она тут же отстранилась, в ужасе. Её лицо запылало, дыхание сбилось в коротких вспышках, паника вспыхнула под стыдом. — Я… чёрт, я не хотела… — начала она, голос натянут от унижения. Но прежде чем она успела закончить, он двинулся. Рука на её шее скользнула к затылку, пальцы запутались в её волосах. Он не ответил, просто снова притянул её к себе, медленнее на этот раз, его глаза были прикованы к её. Теперь не было колебаний. Когда его губы встретились с её, это не было неловко. Это не было нежно, это было яростно, требовательно и полно напряжения, которое накапливалось между ними месяцами. Он наклонил голову, углубляя поцелуй, ничего робкого в этом не было. Это было отчаянно, жадно, словно он слишком долго ждал и внезапно не мог ждать ни секунды больше. Она ответила с равной силой, её руки нашли перед его рубашки, сжимая её, словно ей нужно было за что-то уцепиться. Его пальцы сжались в её волосах, слегка наклоняя её голову, чтобы захватить больше её рта, в то время как другая рука нашла её бедро, хватка была собственнической, но не грубой. Он притянул её ближе, устроившись между её ног, как будто пространство между ними всегда было помехой. Удар от поцелуя заставил её откинуться назад, сесть на край стола, дерево твёрдое под ней. Теперь она поднималась навстречу ему, её тело инстинктивно выгибалось к его прикосновению, ноги сжимались вокруг его бёдер, словно отвечая на зов, который ни один из них не произнёс вслух. Она больше не думала. Она чувствовала — горела — зажатая между дыханием и капитуляцией. Он целовал её, словно она была ошибкой, которую он готов совершать снова и снова, заставляя её кружиться от недостатка воздуха. Его рот был горячим, требовательным, с привкусом мяты и сигарет. Гермиону никогда раньше так не целовали, не целовали так, словно он хотел стереть все поцелуи, которые у неё были до него, пока не останется только его. Он отстранился первым, словно осознание ударило его слишком сильно и слишком быстро. Её руки отпустили его рубашку и оперлись на стол, поддерживая её вес. Долгое мгновение они просто смотрели друг на друга, широко раскрытыми глазами, задыхаясь. Груди вздымались в унисон, давая дыхание вопросам в её голове. Что это было? Что они наделали? Его рука всё ещё держала её затылок, словно отпустить означало бы распутать что-то. Словно он не доверял ей остаться на месте. Смятение в его глазах было очевидным, оно просачивалось в каждую напряжённую линию его тела, в каждую расколотую секунду, когда он смотрел на неё. Его взгляд переместился на стеклянную дверь за её спиной, ведущую в лес. О чём он думал? Хотел ли он сбежать? Ей ненавистно было думать, что так и есть. Ненавистно, что она видела, как сожаление проступает на его лице, словно он уже решил, что это никогда не повторится. Её голос надломился раньше, чем её решимость. — Посмотри, — сказала она, задыхаясь, расколотая чем-то, что она не могла забрать назад. — Посмотри на меня, Драко. Его глаза медленно вернулись к её, словно они снова были снаружи, под звёздами, дымом и невысказанными вещами. Она едва успела вдохнуть, как он подался вперёд, и пространство между ними исчезло. Её руки поднялись к его шее, и внезапно они снова целовались, словно никогда не останавливались, языки, зубы и губы сталкивались. Обе его руки скользнули к её талии, сжимая её и притягивая ближе, пока их тела не прижались друг к другу. Он застонал в её губы, когда она мягко прикусила его нижнюю губу, звук, от которого её ноги сжались вокруг него, а сердце ускорило ритм. Она проглотила этот стон своими губами, и он ответил тем же, его рот снова завладел её, только теперь медленнее. Когда он мягко пососал её нижнюю губу, из её горла вырвался тихий стон, который она не успела подавить. Его руки опустились ниже, скользнув по задней части её бёдер, затем обхватив её под коленями. Это движение притянуло её ещё ближе, полностью прижав к нему. На ней была только длинная ночная рубашка, под которой ничего, кроме белья и кожи, и её дыхание сбилось, когда она поняла, как много он может чувствовать. Она знала, что он почувствует пот там, тёплый и скользкий под сгибом её колен, но его руки не дрогнули. Напротив, они сжали её сильнее. Он поднял её ноги и обвил их вокруг своей талии, инстинкт взял верх там, где разум давно сбежал. Контакт сводил с ума, жар между ними был неоспорим, её тело поднималось навстречу его, словно притянутое чем-то стихийным. Его рот всё ещё был на её, глубокий и поглощающий, целовал её, словно не мог насытиться, словно пытался запечатлеть её вкус в каждом своём вдохе. Угол изменился, когда он наклонился ближе, и она почувствовала, как её откидывает назад, цепляясь за его руки, пока её позвоночник не выгнулся, пока гладкая, потёртая поверхность стола не поймала её. Каждая мысль, которую она пыталась удержать, рассыпалась. Остался только жар его рта, давление его бёдер и острый, захватывающий трепет падения. Теперь она полулежала, опираясь на локти, её спина касалась дерева. Он прервал поцелуй с резким вдохом и начал целовать пульсирующую точку на её шее. В тот момент ничего другого не существовало. Ни войны. Ни крестражей. Ни долгих, мучительных ночей, проведённых в одиночестве. Только это. Только жар его тела, прижатого между её ног, вкус тоски на его языке и пугающее, захватывающее дух знание, что это — что бы это ни было — собиралось её разрушить.