Some Mercy, After All

Взрыв обрушился на восточную стену без предупреждения, разрывая камень с такой силой, что Гермиону отбросило назад. Её позвоночник хрустнул о холодную поверхность, воздух с хрипом вырвался из лёгких, словно его украли. Пыль взметнулась наружу густым облаком, заполняя помещение, как дым от пожара, плотный и едкий, впиваясь в горло. В ушах звенело от ударной волны, пронзительный гул заглушал все звуки, пока, едва уловимо, она не услышала крик. Он был высоким и коротким, оборвался так резко, что тишина после него стала ещё тяжелее. Её палочка выскользнула из руки, когда она ударилась о землю, со стуком покатившись по треснувшим плитам, звук казался далёким. Она сильно заморгала, пытаясь сосредоточиться, и тут голос Малфоя прорезал дымку, резкий и властный, такой близкий, что она почувствовала вибрацию в своих костях. — Протего! Над ней вспыхнул щит, яркий и изогнутый, поймавший край второго взрыва, разорвавшего стену. Огонь жадно лизал барьер, искры скребли по его поверхности, словно пытаясь пробраться внутрь. Жар накатывал волнами, защита дрожала, но держалась. — Я в порядке, — прохрипела она, горло саднило от дыма и пыли. Миссия должна была быть простой. Войти тихо, обследовать часовню, найти выживших, забрать тела и вернуться до наступления ночи. Но тишина при их прибытии была неправильной. Слишком идеальной, слишком пустой. Не тишина мира, а выхолощенная пустота, следующая за насилием. Тишина места, покинутого его духом задолго до того, как они ступили внутрь. Через десять минут после того, как они вошли в деревню, команда разделилась, чтобы охватить больше территории. Это была ошибка. Растянувшись, они оказались не готовы, когда ловушка захлопнулась вокруг них. Теперь в дыму двигались фигуры, их очертания были размыты, но явно человеческие. Они носили мантии и капюшоны, но без меток. Без черепов. Без криков верности Волдеморту. Их тишина была страшнее любого боевого клича, прерываемая лишь вспышками зелёных искр в темноте и шёпотом чего-то холодного, витающего в воздухе. — Отступаем к нефу! — раздался голос Рона со стороны разрушенного вестибюля. — Лав, прикрывай выход! Гермиона двинулась вперёд на дрожащих руках, её пальцы отчаянно шарили по полу, пока не наткнулись на палочку. Облегчение захлестнуло её, когда она сжала её в руке, знакомый вес пробудил ясность в груди. Она направила руку к мерцающим теням у разрушенного алтаря и крикнула: — Экспульсо! Заклинание пробило дым, взорвавшись о камень. Осколки посыпались с силой взрыва, обломки разлетелись с низким стоном, подсказывающим, что она попала не только в стену. Последовал звук — болезненный, человеческий, безошибочный. — Трое, может, четверо! — крикнул Сайлас, его голос был напряжён, когда он укрылся за остатками разломанной скамьи. — Ещё идут из колокольни! — Они пока не пытаются нас убить, — прорычал Малфой рядом, его палочка рассекала воздух быстрыми, яростными дугами. Его серые глаза вглядывались в дымку, острые и непреклонные. — Они хотят загнать нас в угол!

***

Гермиона часто думала о себе как о противоречии, больше, чем о чём-либо ещё. Ей нравилось смеяться — по-настоящему смеяться, — но её мысли редко оставались лёгкими. В ней жила тяжесть, скрытая под поверхностью, вшитая в кожу, словно второй слой памяти. Она убеждала себя, что ей хорошо одной, что независимость — это сила, но одиночество имело обыкновение подкрадываться к ней по ночам, тихое и острое, и она не знала, как назвать боль, которую оно оставляло. Она притворялась, что ей всё равно, что думают люди, носила равнодушие как доспехи, но правда была куда более хрупкой. Ей было не всё равно, и это ранило её глубоко, достаточно, чтобы оставить синяки. Она отчаянно хотела, чтобы её видели. Но когда чей-то взгляд задерживался слишком долго, она вздрагивала, словно кто-то коснулся чего-то личного. Она гордилась женщиной, которой стала: сильнее, острее, способной во всех смыслах, которых раньше не было. Но бывали дни, когда она не могла выносить звук собственного голоса. Дни, когда она могла помочь всем, кроме себя. Она научилась терпеливо и упорно чинить крылья других, но её собственные так и не зажили как следует. Возможно, именно поэтому она так часто думала о Малфое, так быстро разглядела мужчину за его бронёй. В нём было что-то, что-то расколотое, но удерживаемое вместе той же упрямой нитью. Он двигался, словно всегда стоял на краю самого себя, не зная, упасть или отступить. Он был резок в речах, жесток, когда его загоняли в угол. Но под всем этим она чувствовала в нём тишину. Не пустоту — просто тишину. Невысказанное горе. Он не задавал вопросов. Не предлагал лёгких истин. Но иногда, когда он смотрел на неё, казалось, что он пытается собрать воедино нечто, что уже знал наизусть, и она гадала, видит ли он это. Неровные края и незавершённые углы. Девочку, пережившую войну, но так и не научившуюся примириться с собой. Возможно, они и были лишь двумя сломанными инструментами, звучащими в одной тональности.

***

Военный стол был в хаосе. Карты наполовину сложены, пергаменты разбросаны, словно после бури. Пепел всё ещё цеплялся за подолы мантий. Эли сидел, стиснув зубы, прижимая ткань к ране на руке, кровь проступала тёмным пятном сквозь ткань. Рон расхаживал у камина, бормоча проклятья себе под нос, его сапоги протёрли борозду в ковре. Кингсли ещё не прибыл, но крики уже начались. — Это было безрассудно, — рявкнул Сайлас, его голос разнёсся по комнате, достаточно резкий, чтобы Эли вздрогнул. — Врываться в часовню без перегруппировки, о чём ты, чёрт возьми, думал? Малфой стоял в дальнем конце стола, как всегда, отстраняясь от остальных, скрестив руки на груди. Его лицо было скрыто той же маской, что он носил с начала боя, челюсть напряжена, волосы всё ещё влажные от пота, кровь засохла под воротником. — О чём я думал, — наконец сказал он, его тон был отрывистым и ледяным, — так это о том, что если бы мы медлили дольше, нас бы похоронили под тем нефом. Они не ждали, пока мы перегруппируемся, они ждали, чтобы заманить нас в ловушку. Сайлас ударил ладонью по краю стола, заставив пергаменты задрожать. — Ты подверг всех нас опасности. Ты не можешь принимать такие решения в одиночку. Это не армия Волдеморта, Малфой. Здесь не ты отдаёшь приказы. Гермиона напряглась на своём месте, её перо застыло над страницей, где она записывала отчёты о разрушениях. Воздух в комнате искрил, словно сами стены заняли чью-то сторону. Малфой не двинулся, но его глаза метнулись через стол к Сайласу. — И что бы ты предпочёл? Чтобы мы стояли в кругу и вежливо ждали смерти? Это ты называешь лидерством? — Ты поставил нас всех под удар. — Сайлас указал прямо на Гермиону. — Ты втянул её, не дав ей подготовиться… Гермиона вздрогнула, жар поднялся в груди, когда все взгляды повернулись к ней. Она хотела возразить, напомнить, что она не какая-то ученица, за которой нужно присматривать. Она открыла рот, но слова не пришли. Выражение лица Малфоя изменилось в мгновение ока. Его руки опустились, осанка напряглась, когда он выпрямился во весь свой внушительный рост. Хрупкая тишина в комнате треснула под тяжестью его голоса. — Не смей, — отрезал он, его тон был низким и опасным, — использовать её как щит. Если хочешь что-то сказать обо мне, говори. Не прячься за своей трусостью. Челюсть Сайласа сжалась, его рука на столе сжалась в кулак. — Трусость? Ты не смеешь читать мне лекции о трусости, Малфой. Это ты бросаешься вперёд, прячась за высокомерием и притворяясь, будто тебя нельзя тронуть! Драко двинулся так быстро, что Гермиона не успела отшатнуться. Без предупреждения его кулак врезался в скулу Сайласа. Удар отбросил Сайласа в сторону, к столу, разбрасывая пергаменты и опрокидывая чернильницу, которая разлила чёрные пятна по картам. Гермиона вскочила на ноги, пульс забился так сильно, что у неё закружилась голова. — Драко! — Её голос вырвался громче, чем она ожидала, но ни один из мужчин, похоже, её не услышал. Сайлас тут же выпрямился, его глаза пылали. Его рука метнулась вперёд, схватив Драко за воротник, и с гортанным рыком он врезался в него, повалив их обоих на пол в яростной куче. Падение их тел опрокинуло стопку стульев, дерево раскололось, когда они рухнули на пол, сплетённые в вихре кулаков и ярости. Эли приподнялся со стула, одной рукой сжимая кровоточащую рану, а другой тщетно тянулся к ним. — Хватит! — рявкнул он, хотя его голос был хриплым. Рон развернулся от камина и бросился вперёд, но они уже катались по полу, Малфой наносил дикие и жестокие удары, Сайлас отвечал грубой силой. Звук кулаков, бьющих по плоти, эхом разносился по комнате, прерываемый треском ещё одного расколовшегося стула. Желудок Гермионы сжался от смеси паники и ярости. Она рванулась вперёд, но жар драки держал её на расстоянии. Зубы Драко были оскалены, лицо искажено холодной яростью, когда он оттеснял Сайласа назад. Сайлас ответил яростным хуком, который ещё сильнее разорвал губу Драко, кровь потекла алой струёй по его подбородку. — Прекратите! — крикнула Гермиона, её руки были вытянуты, словно она могла разнять их одной лишь силой воли. — Вы оба разорвёте друг друга на куски! Никто не слушал. Военный зал превратился в арену, карты их следующей миссии были растоптаны, воздух дрожал от насилия, которое не имело ничего общего со стратегией или выживанием. — Хватит! — Голос прорезал хаос, словно клинок. Громкий и неподвластный игнорированию. Кингсли. Дверь с грохотом ударилась о стену, когда он вошёл, его присутствие заполнило комнату, словно раскат грома. Его глаза окинули беспорядок, кровь, сплетённые тела на полу, и его выражение стало таким суровым, что у Гермионы похолодело в животе. — Кто из вас, чёртовых идиотов, хочет начать объяснять?

***

Буря парализовала все порталы в Рэйвенхолде, где они собрались для разбора. Защитные чары слегка потрескивали от напряжения, делая воздух в старом сквозном замке тяжёлым и беспокойным. Миссии были отложены. Карты и пергаменты отодвинуты до утра. Всех заставили лечь спать раньше времени, разойдясь по неиспользуемым крыльям крепости, где холодный камень поглощал их усталость в тишине. Гермиону поселили в комнате на втором этаже с узкой койкой и мигающей зачарованной лампой, которая трепетала в углу, словно угасающий пульс. Стены местами были влажными, воздух кусался холодом, а тонкое одеяло, натянутое на ноги, слишком напоминало ей комнату, которую она когда-то занимала здесь, когда Рэйвенхолд месяцами был её базой. Словно время свернулось в себя, затягивая её обратно в старые шаблоны, старую тоску. Сон не приходил. Она лежала, глядя в потолок, слушая, как буря бьёт по бойницам, а башня изредка стонет под порывами ветра. После полуночи в её дверь постучали. Она тут же села, сердце пропустило удар. — Да? Пауза, затем низкий, безошибочно узнаваемый голос. — Это я. Её щёки вспыхнули жаром, словно холод в комнате испарился. Пальцы сильнее сжали одеяло. — Заходи, — выдавила она, её голос был тоньше, чем ей хотелось. Защёлка щёлкнула, и дверь открылась на старых петлях. Драко вошёл, его присутствие мгновенно заполнило маленькую комнату. Его волосы были мокрыми, капли растаявшего снега цеплялись за серебристо-золотые пряди, а синяк на челюсти от недавней драки подчёркивал его черты резким контрастом. — Чёртова буря, — пробормотал он, и она улыбнулась. Улыбка тронула уголки её губ, прежде чем она успела себя остановить. Что-то в том, как он стоял, промокший и насторожённый, делало его пугающе юным. Её сердце медленно, предательски стукнуло. Буря загремела ставнями, глубокий раскат грома эхом разнёсся по каменным стенам, и этот звук сделал тишину между ними более интимной, словно мир сговорился прижать их ближе. — Иди сюда, — тихо сказала она, приподнимая тонкое одеяло и похлопывая по пустой стороне койки. Слова вырвались, прежде чем разум успел их перехватить, прежде чем она напомнила себе о всех границах, которые так тщательно поддерживала. Он молча пересёк комнату, медленно, с намерением расстёгивая пальто. Мокрая ткань с глухим стуком легла на стул в углу, за ней последовали сапоги, оставляя влажные следы на каменном полу. Он стянул рубашку через голову, лёгкий шорох ткани по коже нарушил тишину, и отложил её в сторону. Затем брюки, аккуратно сложенные, несмотря на спешку момента, пока он не остался в одних тенях и редких вспышках молний, проникающих через ставни. Его шаги тихо гулко звучали, когда он вернулся к ней, звук был невероятно громким в тишине маленькой комнаты. Без слов он скользнул под одеяло рядом с ней, тонкий матрас прогнулся под его весом, слегка притянув её к нему. Его близость ощущалась мгновенно, словно стена присутствия. От его кожи пахло дождём, смешанным с дымом и холодом, и когда его рука коснулась её, Гермиона вздрогнула, издав удивлённый вздох. — Мерлин, ты ледяной! — прошептала она, её рука инстинктивно легла на его предплечье. Его кожа была холодной, как лёд, словно он принёс бурю с собой. Он тихо, с придыханием рассмеялся, звук заглушился в темноте. — Тогда согрей меня, Грейнджер. Она попыталась убрать руку, но его предплечье сдвинулось, удерживая её пальцы, сильнее прижимая её ладонь к своей коже. Он был таким холодным, что она чувствовала, как под её прикосновением проступают мурашки. Она придвинулась ближе под тонким одеялом, несмотря на себя. Одеяло едва удерживало их общее тепло, но когда её плечо коснулось его, холод его кожи заставил её снова ахнуть. — Уже лучше, — пробормотал он, его тон стал тише, уже не насмешливый, а что-то более значительное. Буря снова загремела ставнями, ветер завывал у каменных стен. Гермиона сглотнула, остро ощущая каждую точку соприкосновения их тел под одеялом, тепло, медленно перетекающее от неё к нему. Её сердце предательски колотилось, щёки горели, несмотря на холод. Спустя время, слушая дождь и биение его сердца, они заснули, словно старые страницы, прижатые друг к другу; мятые, тихие и цепляющиеся. Гермиона не помнила, когда в последний раз так уютно спала в незнакомой постели. Ей ничего не снилось, только тепло. Вес чужого тела рядом, ровный ритм дыхания. Это был тот сон, который обволакивал её кости и растворял боль, обычно преследовавшую её в бессознательном. Когда она проснулась, снаружи всё ещё было темно. Единственным светом была лампа, тускло мерцавшая в углу, отбрасывая бледное золото на стены, пока дождь тихо стучал по стёклам. Её брови сошлись, когда она ощутила что-то тёплое и влажное, скользящее по её бедру. Она моргнула, просыпаясь в дымке, сердце подскочило к горлу, когда её пальцы приподняли одеяло, и её взгляд опустился вниз, только чтобы найти его там, наполовину скрытого в тенях под простынями. Её дыхание сбилось, и пальцы бездумно скользнули в его волосы. Тепло его рта, его властное прикосновение — ей понадобилась секунда, чтобы убедиться, что она не спит. — Драко… — прошептала она, голос хриплый ото сна. — Сейчас середина ночи. Он поднял взгляд, его яростные глаза сверкнули в тусклом свете, встречаясь с её взглядом. Они сморщились в уголках в порочной ухмылке, прежде чем он медленно поцеловал внутреннюю сторону её бедра, его губы скользили по её коже. — Я знаю, — пробормотал он, слова вибрировали на её плоти, наполовину насмешка, наполовину признание. — Но я не мог уснуть. Её пальцы сильнее сжали его волосы, голова откинулась на подушку. — Ты… — начала она, но мысль разлетелась на вздох, когда его губы поднялись выше. Она почувствовала, как его пальцы отодвинули её бельё в сторону, ткань скользнула по коже, обнажая её перед жаром его дыхания. Её сердце бешено колотилось в груди, барабанный ритм предвкушения эхом отдавался в ушах. Затем его язык коснулся её, вырвав беспомощный звук из её горла, когда её бёдра выгнулись. — О боже, — простонала она. Его руки сжали её бёдра, большие пальцы вдавливались в мягкую плоть, удерживая её открытой, пока он работал над ней с пугающей точностью: медленные движения, дразнящие касания, затем более глубокие, жадные движения, от которых её ноги дрожали. Его рука скользнула по её животу к груди, и она ахнула, глаза распахнулись, только чтобы снова закрыться, когда его пальцы закрутили и потянули за её соски, остро и сладко одновременно. — Мерлин, — простонала она, вдавливая голову в подушку. Она чувствовала, как распадается с каждой секундой без дыхания. Её пальцы сильнее сжали его волосы, удерживая себя, пока удовольствие взбиралось по её позвоночнику, раскалённое и неумолимое. — Ты… чёрт… не останавливайся, — выдохнула она, её голос ломался, тело начало дрожать, пальцы ног поджались, бёдра задрожали вокруг его головы. И он не остановился. Его рот поклонялся ей, как голодному, язык был неумолим, смакуя каждый звук, который она издавала, каждый вздох и прерывистую мольбу. Лишь после того, как он довёл её до двух оргазмов, он вынырнул, лицо раскраснелось, губы блестели от её вкуса. Она всё ещё дрожала от отголосков, тело было сверхчувствительным и мягким от разрядки, но в момент, когда он вошёл в неё, мир снова сместился. Её ноги инстинктивно обхватили его талию. И на мгновение они не двигались. Просто замерли. Просто дышали. Просто существовали в пространстве, где ничего не имело значения, кроме ощущения их тел, сливающихся воедино. Его лоб опустился к её, их губы соприкоснулись, когда она простонала в его рот. — Ты такая мокрая, Грейнджер. Я чувствую, как ты уже сжимаешься. Она захныкала от звука своего имени на его языке. Её ноги крепко обхватили его талию, притягивая глубже, её бёдра поднимались в бессмысленной отчаянной жажде. — Ты такая тёплая, — пробормотал он, слова ломались о её губы, пока он двигался в неё. — Такая чёртова идеальная. Салазар, я уже готов кончить, а я едва начал двигаться. — Его челюсть сжалась, мышцы напряглись, пока он боролся, чтобы не сорваться, чтобы не распасться в жаре её тела. Её пальцы снова вплелись в его волосы, с нуждающимся звуком притягивая его рот обратно к своему, от чего его член дёрнулся внутри неё. — Сильнее, Драко, — взмолилась она. Его руки сжали её бёдра, раздвигая их шире, углубляя толчки. — Хочешь пожёстче? — прорычал он у её шеи, зубы скользнули по её коже. Она задохнулась от стона, глаза закрылись, когда её тело снова сжалось, туго и влажно вокруг него. Её бёдра двигались без ритма, ища трения, ища разрядки. — Ты уже близко, — прошептал он. — Я это чувствую. Ты ведь кончишь для меня, правда? Чёрт, давай, Грейнджер. Покажи мне. Её глаза закрылись, ресницы были влажными от пота, и её рот приоткрылся в отчаянном вздохе, когда он ускорил толчки. Её лоно снова сжалось вокруг него, влажно и жадно, трепеща, словно пытаясь втянуть его глубже, удержать там навсегда. — Мерлин, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, челюсть напряглась, контроль распадался с каждым сжатием её вокруг его члена. — Ты как рай. — Её бёдра двигались сами по себе, беспорядочно, отчаянно. Ища трение и тёрлись о него, стремясь к взрыву, который был так близко. Он изменил угол бёдер, попадая точно в то идеальное место, от которого её спина выгнулась над матрасом. Он зарычал, его дыхание горячо касалось её кожи. Одна рука скользнула между ними, пальцы прижались к её клитору, сначала медленно, затем быстрее, идеально синхронизируясь с рывками его бёдер. Она разлетелась на куски. Всё её тело выгнулось, сильно дрожа, когда оргазм разорвал её, сырой и всепоглощающий. Она выкрикнула его имя, ломано и громко, её стенки спазмировали вокруг него, утягивая его за собой. Он застонал, его толчки сбились, когда он кончил сильно, погружаясь глубоко, изливаясь в неё, снова проклиная, его лоб упал на её плечо, оба дрожали, истощённые, задыхающиеся. Он держал её, не выходя, не отпуская. Просто вдыхал её.

***

Кухня пахла жжёным сахаром и пролитым сидром. Огонь в камине горел слабо, отбрасывая мерцающий янтарный свет на потрескавшиеся плитки и разномастные чашки. Лаванда нашла бутылку огневиски, спрятанную за жестянками с чаем, и щедро разливала его по всем кружкам, которые попадались под руку. Гермиона с кивком приняла кружку, которую ей протянула Лаванда, стараясь игнорировать боль в рёбрах, всё ещё ноющих после того, как её впечатали в стену часовни несколько дней назад. Её мысли блуждали. К соляным кругам. К обрушившейся крыше. К голосу Малфоя, выкрикивающего её имя сквозь дым. Лаванда подняла свою кружку. — За то, что пережили ещё одну катастрофу. Гермиона и Чжоу звякнули кружками в ответ. Они выпили. На несколько минут тишина накрыла их, словно одеяло. Тяжесть дня ощущалась, но в компании была терпимой. Затем Чжоу, слишком небрежно: — Малфой кое-что сказал сегодня. Подумал, что я была у его комнаты на прошлой неделе. Гермиона замерла, поднеся кружку к губам. — Что? Чжоу пожала плечами, откидывая прядь волос за ухо. — Он сказал что-то вроде: «Это ты была у моей двери той ночью?» Я отшутилась — сказала, что ему бы этого хотелось. Мы с ним уже месяцы не пересекались. Лаванда фыркнула в свою кружку. — Боже, какое самомнение. — Да, — сказала Чжоу, снова отпивая. — Но не знаю. Как он на меня посмотрел — это было странно. Как будто он правда думал, что это могла быть я. Горло Гермионы сжалось. Она уставилась на свой напиток. Ничего не сказала. Потому что это она была у его двери. В ту ночь. Три ночи назад. Она не постучала. Просто стояла, глядя на текстуру дерева, сжимая кулаки, прежде чем уйти. Он подумал, что это была Чжоу. Она рассмеялась, когда Лаванда сменила тему. Улыбнулась, когда Чжоу налила ещё виски. Но внутри что-то маленькое и кислое начало пускать корни. Глупая боль в груди, которую она не могла назвать.

***

Небо низко нависало над крышами, набухшее серостью. Мелкий дождь промочил подол пальто Гермионы ещё несколько часов назад, и теперь её носки отсырели, холод пробрался в кости, словно его туда пригласили. Она быстро шагала по узкой боковой улочке, мимо закрытых ставнями магазинов и ржавеющих железных заборов, прижимая к груди потрёпанную сумку. Внутри — три запечатанных флакона, старая сложенная карта и магловский одноразовый телефон, зачарованный с двумя номерами. Миссия была простой: оставить посылку, забрать другую. Без магии. Без следов. Только Гермиона, холод и мокрый хруст её сапог по тротуару. Она остановилась под навесом заброшенной пекарни и вытащила из рукава пергаментную записку. Почерк был резким, колючим. Координаты, кодовое слово и указание ждать ровно двенадцать минут после оставления посылки, прежде чем двигаться дальше. Она спрятала свёрток за третьим мусорным баком в переулке, как было сказано в записке. Двенадцать минут. Она прислонилась к кирпичной стене, дыша медленно, наблюдая, как её дыхание превращается в пар в воздухе. Её взгляд блуждал. Маленький сад через дорогу одичал, забор почти утонул в покрытой инеем плюще. Кто-то когда-то пытался его приручить — она всё ещё видела кривую каменную дорожку под сорняками. Садовый столик. Треснувшая статуэтка гнома. Невилл бы возненавидел видеть его таким. Она улыбнулась, мягко и едва заметно. Затем её грудь сжалась. Она не видела его с последнего курьерского задания. Последнее, что она слышала, — он теперь на севере, занимается растительной магией и восстановительными миссиями в более холодных регионах. Где-то безопаснее, сказал Кингсли. Где-то тише. Но это не мешало ей скучать по нему. По тому, как у него всегда была земля под ногтями, но он всё равно говорил, как профессор. По тому, как он просто сказал ей: «Легко забыть, что нам всё ещё позволено чувствовать что-то, кроме выживания». Двенадцать минут прошли. Посылка для забора лежала на месте — маленький свёрток, спрятанный в углу скамейки под вывеской пекарни. Она забрала его молча. Никто не пришёл. Никто не следил. Только дождь, бетон и тот постоянный, грызущий боль людей, которых ты всё ещё любишь, даже когда вы больше не стоите в одной войне.

***

Она убеждала себя, что это не имеет значения. Что это просто утешение. Что это ничего не значит. Но он целовал её так, словно это было важно, и в этом была проблема. Потому что каждый раз, когда она пыталась убедить себя, что это просто потребность — просто близость, — она вспоминала слова Чжоу. Это ты была у моей двери той ночью? Он подумал, что это была Чжоу. Не она. Гермиона не спрашивала. Не поднимала эту тему. Потому что спросить — значит показать, что тебе не всё равно, а ей не полагалось заботиться. И всё же, каждый раз, когда она видела его, ей хотелось наложить на него заклятье. Хотелось его поцеловать. Хотелось, чтобы он был её, и она ненавидела себя за это. Потому что теперь каждое прикосновение было вопросом, а она слишком боялась озвучить ответ. Он никогда не просил её остаться, поэтому она не оставалась, и утром они снова становились чужими.

***

Они едва аппарировали на окраину Оукмайра, как всё пошло к чёрту. Городок должен был быть пустым, мёртвой зоной. Разведка пометила его как бывший тайный приют Пожирателей Смерти, но там уже недели ничего не происходило. Кингсли дал добро на отправку небольшой команды для проверки руин на наличие магических ловушек и уцелевших документов. Но никто не ожидал засады. Гермиона с силой рухнула за полуразрушенный колодец, заклинания с визгом проносились над головой, словно молнии из звука. В ушах звенело. Где-то слева отчаянно кричал Симус, а сквозь хаос доносились команды Чжоу, выкрикивающей заклинания для защиты. Драко уже поднялся, с яростной точностью посылая проклятья в сторону разрушенной мельницы в конце дороги. Он едва обернулся. — Трое на крыше. Ещё один в колокольне! — Сколько их? — крикнул Рон из-за сломанной телеги, пригибаясь, когда зелёный луч расколол мощёную улицу пополам. — Слишком много! — прокричала Чжоу. — Под камнями спрятаны ловушки, они это спланировали! Грохот взрыва сотряс землю. Невилла отбросило в сторону, он с тошнотворным хрустом врезался в железные перила моста. Тим рванулся к нему, оттаскивая за укрытие, его руки уже светились от диагностического заклинания. Пульс Гермионы гремел. Джинни присела рядом, кровь текла по её руке. — Нам нужен защитный барьер, сейчас же. Гермиона едва кивнула, сотворяя заклинание дрожащими пальцами. Но воздух был густым. Магия здесь была искажена. Что-то тёмное, что-то древнее всё ещё гудело в костях городка. Драко истекал кровью. Она заметила это краем глаза — его левый бок, разорванный под пальто. Но он продолжал стрелять. Продолжал двигаться. Рон метнулся из укрытия в укрытие, успев к Чжоу как раз вовремя, чтобы блокировать проклятье, нацеленное ей в сердце. Оно отбросило их обоих на землю, ошеломлённых, но живых. — Отступаем! — крикнула Джинни. — Мы не победим! — Мы здесь не для победы! — отозвалась Гермиона. — Просто уходим с тем, что у нас есть! — В Св. Мунго. Сейчас. Всем. Тим выпустил сигнальную вспышку. Бледно-голубую. Экстренная эвакуация. В итоге они не взяли ничего, кроме друг друга — и не все остались целыми.

***

Гермиона сидела у палаты 314 в Св. Мунго, её нога отбивала яростный ритм по линолеуму. Рука ныла под повязкой, длинный, гневный ожог всё ещё заживал там, где заклинание задело её бицепс. Она теребила бинт, подцепляя его край ногтем большого пальца, не настолько, чтобы размотать, но достаточно, чтобы почувствовать что-то острое. Контролируемое. Осязаемое. Потому что всё остальное ощущалось как статическое электричество в груди. Коридор теперь был тихим. Слишком тихим, если не считать слабого шороха мантий целителей вдалеке и мягкого гудения контрольных заклинаний сквозь стену. Её сапог снова постучал. И ещё раз. Она всё ещё слышала его. Его голос. «Мёртвая зона. Никакого движения уже недели». Она стиснула челюсти и выругалась. Мёртвая зона, как же. Трое авроров без сознания. Один в критическом состоянии. А Драко Малфой — блестящий, раздражающий, высокомерный Драко Малфой — спал в палате в десяти футах от неё, завёрнутый в пропитанные заклинаниями простыни после того, как чуть не истёк кровью. И она не могла перестать думать об этом. Не о миссии. О нём. О том, как его тело рухнуло на землю. О том, как она выкрикивала его имя, словно это могло что-то изменить. Её нога перестала стучать, и она встала. Отбросила вину, страх, смятение. Позволила гневу стать самым острым краем, самым безопасным, и решительно направилась к двери, распахнув её без стука. Он не спал. Прислонившись к спинке кровати, избитый и бледный, без рубашки, под наполовину сложенным одеялом, одна рука всё ещё покрыта исцеляющими рунами. Его глаза метнулись от книги на коленях к её взгляду, как только она переступила порог, серые и непроницаемые. — Ну, — сказала она, закрывая дверь с большей силой, чем требовалось. — Уютно устроился. — Грейнджер. Её глаза сузились. — Ты сказал, что там безопасно. — Я этого не говорил. — Говорил, я ясно помню. — Она сделала шаг вперёд, её голос стал громче. — Мы потеряли четверых. Симус чуть не умер. Меня задело прямым попаданием. А ты… Её горло сжалось. Она пересилила себя. — Ты сказал, что это мёртвая зона, — прошипела она, — будто мы просто зайдём, заберём документы и выйдем. А вместо этого… — О, пожалуйста, — он закатил глаза и отвернулся. — Проваливай. Ты вообще слушаешь на разборах или слишком занята тем, что пялишься на Малбриджа? Гермиона задохнулась. — Опять ты за своё!? — рявкнула она, широко раскинув руки. — Боже, ты невыносим. Это не так! Его взгляд вернулся к ней, бровь насмешливо изогнулась. — Разве? — Я даже не смотрела на него… — Я не слепой, — отрезал он. — Хихикала, как идиотка. — Я смеюсь со всеми, — огрызнулась она. — Даже с тобой, иногда, хотя Мерлин знает, почему. Он резко выдохнул. — Я не говорил, что там, чёрт возьми, безопасно, — сказал он, теперь громче. — Я сказал, что городок был тихим. Сказал, что мы ничего не слышали днями. Это не то же самое, что обещать безопасность. Но ты, — он ткнул в неё пальцем, всё ещё полулежа на больничной койке, бинты слабо светились в тусклом свете, — ты услышала то, что хотела услышать. Её рот открылся, затем закрылся. Сердце бешено колотилось в груди. — Ты всё переворачиваешь, — сказала она, но теперь слабее. Тише. — Правда? — его голос был рычанием, завёрнутым в шёлк. — Потому что забавно, как ты влетела сюда, готовая обвинить меня за миссию, которую мы оба одобрили. Готовая разнести меня в пух и прах за твои раны, пока ты стояла там со своим чёртовым геройским комплексом, пытаясь вытащить двух истекающих кровью авроров из рушащегося переулка вместо того, чтобы аппарировать с остальными. — Я не могла их оставить, — сказала она, но это не было оправданием. Это было в её костях. Без извинений. — Нет, — сказал он. — Конечно, не могла, святая чёртова Грейнджер. Их взгляды встретились. Что-то кипело в тишине между ними — горячее, электрическое, уже не совсем гнев, но и не прощение. Она сглотнула, и её голос слегка надломился, когда она сказала: — Ты напугал меня до чёртиков. Это заставило его замолчать. Его челюсть сжалась. Его взгляд опустился на полсекунды — словно её слова задели часть его, которую он не хотел признавать — и затем медленно вернулся к её глазам. — Это война, Грейнджер, — сказал он, мягче, но так же грубо. — Думаешь, я не видел, как ты упала, и не почувствовал… — Он оборвал себя. Горько рассмеялся, тихо. — Неважно. — Скажи. — Нет. — Драко… — Я сказал нет, — прошипел он. Ещё одна тишина. Та, что пульсировала. — Почему ты так делаешь? — спросила она. — Что делаю? — Отталкиваешь меня. Он не ответил, но напряжение в его плечах выдало его. Она надеялась, что однажды он ответит, но знала, что не сегодня.

***

После этого стало проще. Не легко и не безопасно, но проще. Каким-то образом в последующие дни Гермиона всё чаще оказывалась запутанной в Драко Малфое. Не так, как в историях о любви, где всё ясно и чётко. А словно туман, проникающий через полуоткрытое окно: медленно, настойчиво и невозможно игнорировать. Она не собиралась сталкиваться с ним в коридоре на рассвете, когда оба направлялись в столовую за пережжённым чаем и холодным тостом. Но когда это случилось, он молча протянул ей хорошую кружку — ту, с чарами, сохраняющими тепло, — и пробормотал что-то о том, что она выглядит как труп. Она назвала его придурком. Он ухмыльнулся. И почему-то это ощущалось как перемирие. Она не планировала садиться рядом с ним на утренних разборах. Но её ноги всегда несли её к пустому стулу рядом с ним, и он никогда не занимал его кем-то другим. Однажды, в коридоре между крылом восстановления пациентов и комнатой для персонала, она снова, буквально, наткнулась на него. Он удержал её, положив обе руки ей на талию, тёплые и осторожные, и не сразу отпустил. Её дыхание сбилось. Он заметил. Но ничего не сказал. Лишь медленно убрал руки, словно они горели. Были и ночи. Тихие. Как тогда, когда она проходила мимо защищённого чарами балкона, возвращаясь из лазарета, и увидела его там, в темноте, с тлеющей сигаретой между пальцев. Она велела себе идти дальше. Но вместо этого шагнула через порог, прислонилась к перилам рядом с ним и разделила тишину. Они не всегда говорили. Иногда просто существовали. Плечо к плечу. Пульс к пульсу. Дыша в унисон, словно два человека, вспоминающих, как снова быть живыми. И были прикосновения. Едва уловимые касания. Лёгкое касание пальцев её локтя. Ладонь, прижатая к её спине, когда они пересекали коридор. Однажды, когда она дрожала от последствий исцеляющего заклинания, он без слов снял своё пальто и накинул ей на плечи. Она носила его дольше, чем собиралась. Оно пахло дымом и чем-то более резким. Как он. Как безопасность, даже когда она хотела притвориться, что ей это не нужно. Они не говорили о ссоре, о миссии или о той ночи, когда она ворвалась в его комнату, пылая огнем, и ушла опустошённой, с чем-то опасно близким к нежности. Но то, как его глаза теперь находили её, ясно давало понять, что он не забыл ни единого слова, как и она. И она тоже. Потому что, несмотря ни на что, она просыпалась, желая большего. Большего его тишины. Большего его гнева. Его редкого, кривого смеха. Его тела, прижатого к её, словно оно могло удержать её целой, когда всё остальное пыталось разорвать её на части. Она убеждала себя, что это близость. Адреналин. Медленная, общая боль от выживания в войне, где не было места для мягкости. Но когда она лежала без сна ночью, глядя на трещину в потолке над кроватью, перед глазами было его лицо. Она ненавидела, как легко это было, как неизбежно начало ощущаться — представлять себя снова запутанной в нём. И снова. И снова.

***

— Что, чёрт возьми, происходит между тобой и Малфоем? Гермиона замерла. Задний сад Уизли широко раскинулся позади них, тихий, с покосившимся забором, едва сдерживающим буйную поросль. Где-то вне поля зрения кудахтали куры. Ветер принёс запах дров, мороза и последнего пирога Молли. Но всё это расплылось вокруг слов, которые только что упали между ними, как камень. Рон стоял в нескольких футах, скрестив руки, челюсть напряжена, и на его лице ясно читалась боль, с которой она не знала, что делать. Гермиона открыла рот — и тут же закрыла его. Она не была готова к этому. Не здесь. Не сейчас. Её мысли метались в поисках зацепки. Причины. Лжи. Частичной правды. Чего угодно. — Я… я не понимаю, о чём ты, — выдавила она, слишком быстро. Глаза Рона сузились. — Не понимаешь? — Я… мы живём вместе! Он фыркнул, покачав головой, его взгляд опустился к земле, словно он пытался сложить пазл и ненавидел каждую секунду этого. — Я не глупый, Гермиона, — наконец сказал он. — Каждый раз, когда я смотрю на него… — Её желудок ухнул вниз. Но затем он добавил, тише, больше озадаченно, чем сердито: — Он смотрит на тебя. Всегда на тебя. Как будто чего-то ждёт. Дыхание Гермионы вырвалось слишком резко, слишком быстро. Не потому, что он её поймал. А потому, что на одну мучительную секунду она подумала, что он знает. Она заставила себя встретиться с глазами Рона, даже когда вина туго стянула её грудь. — Я не замечала, — тихо сказала она. Это не было полной ложью; она иногда ловила его взгляд, но он либо хмурился, либо отворачивался. Но если Рон не знал, она могла продолжать держать худшее в тайне. Крыльцо. Хижина. То, как Драко целовал её, словно мир мог рухнуть, а он всё равно нашёл бы её в обломках. Рон отвёл взгляд, челюсть дёрнулась. — Просто… будь осторожна, ладно? Я ему не доверяю. Гермиона кивнула раз. — Я знаю.

***

Дверь скрипнула, открываясь с привычным стоном старых петель, и Гермиона вошла в хижину, её дыхание превращалось в пар в холодном воздухе. Она тихо сотворила согревающее заклинание, направив его в углы комнаты, стараясь не потревожить хрупкую сеть защитных чар, которую она установила у подоконника. Птица всё ещё была там. Свернувшись в гнезде из потрёпанных одеял, которые она смастерила из рваных мантий и кусочков старой фланели, её перья топорщились от холода. Но на этот раз она не просто подняла голову при её приближении. Она встала. Неуверенно. Шатко на своих тонких лапках, но всё же встала. Гермиона моргнула. Её сердце так внезапно подпрыгнуло, что это почти причинило боль. Она медленно двинулась вперёд, присев рядом с импровизированной постелью, одной рукой опираясь на пол, чтобы не потерять равновесие. — Привет, — прошептала она, её голос был мягче дыхания. — Посмотри на себя. — Птица склонила голову. Её глаза сегодня были яснее. Ярче. Синяки вокруг крыла начали бледнеть благодаря медленной магии и бережному уходу. — Ты боролась, правда? — Птица тихо чирикнула, словно не была уверена в этом звуке. Гермиона улыбнулась, грудь сжалась. — Молодец. Поднос с едой был почти пуст. Миска с водой чуть сдвинулась в сторону, вероятно, из-за неуклюжего шага. Гермиона наполнила оба, двигаясь с тихой эффективностью, ставшей ритуалом. Она не знала, что это за птица. Что-то дикое. Маленькое. Незаметное. Но она выжила. И почему-то, среди всего этого хаоса, крови и непостижимой магии, которую они пытались распутать, это имело значение. Сидя рядом, обхватив колени расслабленными пальцами, она поняла, что не плакала уже несколько дней. Не по-настоящему. Не с тех пор, как был тот Фонарь. С тех пор, как был Гарри. С тех пор, как она выкарабкалась обратно к дыханию. Но глядя, как эта птица делает один дрожащий шаг вперёд, она едва не разрыдалась.

***

Комната для собраний в западном крыле Рэйвенхолда была холоднее, чем следовало. Каменные стены, влажные и гулкие, с длинными железными бра, которые мерцали светом, но не давали тепла. Гермиона молчала почти весь разбор — её мысли всё ещё блуждали где-то между последней миссией и следующей, между тем, что она знала, и тем, в чём не могла признаться. Когда были отданы последние приказы, стулья заскрежетали по камню, и шаги сапог эхом разнеслись по коридору. Остальные выходили парами, их голоса были тихими, полушепотом обсуждали координаты, погодные чары и имена, которые всё ещё не подтвердили — живы или мертвы. Гермиона плотнее запахнула пальто и направилась к коридору. — Грейнджер, — раздался голос позади, низкий и гладкий. Она обернулась. Сайлас опирался на дверной косяк соседнего коридора, скрестив руки, с лёгкой полуулыбкой на лице. — Думал, ты сбежишь, прежде чем я успею вставить слово, — сказал он. Гермиона моргнула, насторожившись. — О чём? Он пожал плечами. — Ничего такого. Просто подумал, что мы не говорили с того провала в часовне, и я не хотел чтобы наше последнее общение закончилось тем, что я буду истекать кровью и кричать как сумасшедший. Она бросила на него сухой взгляд, тоже скрестив руки. — Кулаков там летало больше, чем слов, Сайлас. Сайлас улыбнулся шире. — Ты это запомнила, да? — Трудно забыть, — пробормотала она. Он шагнул ближе. — Слушай. Я серьёзно тогда говорил, но… ты не глупая. Я знаю, что ты можешь за себя постоять. Просто… Что бы он ни собирался сказать, он не закончил. Потому что вдалеке, в коридоре за светом факелов, появился он. Драко. Шёл один, плащ развевался за ним, как тень. Его взгляд метнулся к ним. Короткий. Оценивающий. Но он не остановился. Даже не замедлился. Просто продолжал идти, шаги его сапог эхом отдавались от камня, словно закрывающаяся дверь. Сайлас не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он лишь почесал затылок и сказал: — Ты выглядишь… другой. Всё в порядке? Грудь Гермионы снова сжалась. — Я в порядке, — солгала она.

***

Нора не была такой полной уже несколько месяцев. Гостиная была забита плечом к плечу, люди перетекали в кухню, на лестницу, на заднее крыльцо. Кто-то развесил волшебные огоньки вдоль перил, а зачарованный проигрыватель Молли крутил старую магловскую джазовую пластинку, которая каким-то образом идеально сочеталась с уютным хаосом происходящего. Смех гулко разносился по стропилам. Пустые бутылки звякали, падая в угловую корзину. Даже упырь на чердаке притих, словно сам дом затаил дыхание. Гермиона стояла у камина с кружкой сидра, её щёки порозовели от жара, вина и тепла окружавших её людей, которые всё ещё выбирали быть здесь. Она позволила себе улыбнуться, когда Лаванда закружила Чжоу в импровизированном вальсе, и обе они смеялись и кружились, как школьницы. На другом конце комнаты Джордж жульничал в карты и неумело это скрывал. На несколько часов было легко притвориться, что мир снаружи не рушится. А потом начался обратный отсчёт. Кто-то начал слишком рано — на десять секунд раньше, — но никому не было дела. Хор голосов нарастал. Десять. Девять. Восемь… Гермиона повернулась, собираясь найти ближайшие часы, чтобы, возможно, просто удержать себя в моменте. Но вместо этого она наткнулась на Рона. Он смотрел на неё. По-настоящему смотрел. Так, как смотрел раньше, когда всё ещё было просто. Его щёки покраснели от сидра. Глаза были слишком открыты. Семь. Шесть. Пять. — Эй, — сказал он, подходя ближе. — Миона. Она моргнула. — Да? Четыре. Три. Он заколебался, а затем… Два. Один. Он поцеловал её. Мягко. Тёпло. Знакомо в том смысле, который казался одновременно древним и чужим. Это не было поспешно. Не было грубо. Но это было внезапно, и застало её совершенно врасплох. Его руки едва касались её талии. Его губы были нежными. Осторожными. Полными надежды. Когда он отстранился, она всё ещё стояла, как замороженная. Глаза широко раскрыты. Дыхание поверхностное. Раздались радостные возгласы. Зазвенели бокалы. Кто-то выкрикнул что-то о новогодних обещаниях. Но Гермиона ничего этого не слышала. Потому что Рон всё ещё смотрел на неё, словно она была воспоминанием, которое он убедил себя считать домом. Но она больше не была им. И она не знала, что сказать.

***

Она аппарировала в магловский тайный приют с дыханием, всё ещё застрявшим в груди. Было темно. Тихо. Большинство всё ещё оставались в Норе, в тепле света огня и новогодних обещаний, звучащих за их спинами. Гермиона медленно прошлась по коридору, её сапоги мягко ступали по старым деревянным половицам. Его не было. Ни на кухне. Ни на крыльце. Ни в его комнате, где он иногда курил в одиночестве, стряхивая пепел в старую жестянку и притворяясь, что ничего не ждёт. Её грудь сжалась. Она постояла в прихожей, глядя на кривую вешалку для пальто, на последние тлеющие угли в камине. Она всё ещё ощущала поцелуй Рона, как призрак на своих губах — и смятение, крутящееся в её рёбрах. Но это был не он, кого она хотела. Не тогда. Не сейчас. Не думая, не дыша, она развернулась на каблуках и аппарировала снова. Холод в хижине ударил острее, чем раньше. Ветер резал камни, словно когтями, и её пальто мало помогало. Она переступила порог, сердце колотилось — не только от резкой смены давления, но и от надежды. Пожалуйста, будь здесь. Пожалуйста. Она направилась к углу, где было аккуратно спрятано гнездо птицы, её пальцы уже дрожали, готовясь сотворить согревающее заклинание. Но оно не понадобилось. Потому что он был там. Драко. Сгорбившись у дальней стены, ноги вытянуты, сапоги всё ещё в засохшей грязи. В одной руке — бутылка огневиски, наполовину выпитая, слегка покачивающаяся от тяжести его хватки. Волосы в беспорядке, выбились из резинки. Пальто распахнуто. Он ещё не заметил её. Но она замечала всё. Румянец на его щеках. Напряжение в челюсти. Стеклянный блеск в глазах, который появлялся, только когда он был слишком устал, чтобы притворяться, что ему всё равно. Шаги Гермионы замедлились. — Драко? — тихо позвала она. Его глаза поднялись, и она мгновенно поняла, что это не её Драко. Не тот, что ухмылялся в дверных проёмах и бормотал острые, умные вещи, от которых ей хотелось одновременно толкнуть его и поцеловать. Не тот, что шептал непристойности ей на ухо в темноте, чьи руки знали её кожу лучше, чем она сама. Не тот, что целовал её так, словно это что-то значило, даже если никогда не говорил этого вслух. Нет. Это был другой Драко. Тот, что появлялся вспышками. Тихий, злой и разбитый так, как он никому не показывал. Тот, что носил гнев как доспехи и пил, словно забвение было единственной магией, что у него осталась. Тот, что не флиртовал, не дразнил, не прикасался — потому что прикосновение означало чувства, а чувства были слишком опасны. Его лицо было непроницаемым, расслабленным там, где обычно было острым. Бутылка наклонилась в его руке, пока он смотрел на неё, не двигаясь. В его глазах не было света. Только тусклая, мерцающая пустота, которая приходит, когда что-то внутри уже решило сломаться. Она осторожно шагнула вперёд. Как будто он был раненым существом. Как будто он был той птицей. — Пришла проверить своего пациента, доктор? — пробормотал он, поднимая бутылку огневиски в насмешливом тосте. Гермиона замерла на полушаге. — Драко… Он горько, зло рассмеялся. — Как благородно с твоей стороны. Ты всегда любила спасать. Она проигнорировала его язвительность. — Ты пьян. — Дин-дон, десять баллов Гриффинчёрту. — Тебе не стоит быть здесь одному в таком состоянии, — сказала она, её голос был мягким, но напряжённым. — Ты… — Что? — Он выпрямился, его голос вдруг стал громче, глаза теперь острые. — Я что, Гермиона? Грустный? Страшный? Неудобный? Или ты просто надеялась, что я буду кем-то другим сегодня? Она шагнула ближе, стиснув челюсти. — Я пришла проверить тебя. Он слишком быстро встал, бутылка плеснулась в его руке, когда он пошатнулся. Его равновесие было нарушено, движения неровные, но гнев был устойчивым. Ощутимым. Нарастающим. Гермиона потянулась к нему. — Тебе нужно лечь, позволь мне… — Не трогай меня, — рявкнул он, так резко оттолкнув её руку, что она отступила на шаг. Она уставилась на него, ошеломлённая. — Драко… Но он уже расхаживал, бутылка дико качалась у его бока, тени отбрасывали жестокие линии на его лицо. — Так что это было, Грейнджер? — выплюнул он. — Вина? Скука? Рон вернул тебя в чувство? Или на этот раз Сайлас — он наконец-то тебя добился своими очаровательными ухмылочками и жалкими военными байками? А? Ты и с ним уже переспала? Её рот открылся, дыхание будто украли из лёгких. Его слова были кислотой. Ядом. И она проглотила их, словно заслужила. — Кто это был? — снова сказал он, тыча в неё пальцем, будто это жгло. — К кому ты побежала, когда отсчёт закончился, а меня там не было? Тишина, последовавшая за этим, казалась оглушительной. Она вздрогнула не потому, что это было несправедливо. Она вздрогнула, потому что это было правдой. Потому что он был не совсем неправ. Но она была слишком в ярости, чтобы позволить ему это. — Не смей, — огрызнулась она, глаза пылали. — Не смей стоять тут и притворяться, что ты меня ждал. Не когда Чжоу говорит, что ты думал, будто это она стояла у твоей двери… Его глаза стали ледяными. Жёсткими. Неподвижными. — Чжоу? — Да, Чжоу! — крикнула она. — Ты не можешь кидаться мне в лицо Роном и Сайласом, когда сам не можешь отличить нас в чёртовой темноте! Когда только Мерлин знает, как длинен твой список военных интрижек. Он шагнул ближе, губы скривились в чём-то злобном. — О, точно, Грейнджер. Давай говорить о списках. У меня их целая чертова куча, верно? А ты, — он ткнул пальцем в её грудь, — ты была на самом верху. Самая сложная. Самая неуловимая. Самая достойная этой чёртовой погони. Она уставилась на него, глаза широко раскрыты, грудь вздымалась. — Вычеркнул этот пункт, не так ли? — добавил он, голос низкий и ядовитый. Её тело отшатнулось. Словно он ударил её. Словно что-то внутри треснуло, и она больше не могла это удержать. Рыдание вырвалось из её горла, прежде чем она успела его остановить. — Ты жалок, — прошептала она, голос дрожал. — Ты злой и жестокий, и я не могу поверить, что отдалась тебе. Её руки дрожали. Сердце громко стучало в ушах. Он смотрел на неё, словно не узнавал её — словно не узнавал себя. — Но ты продолжаешь возвращаться, — прорычал Драко, глаза налиты кровью и дикие. — Потому что тебе это нравится, правда, Грейнджер? Тебе нравится, когда за тобой охотится бывший Пожиратель Смерти. Тебе нравятся секреты, боль и этот чёртов кайф. Ты от этого кайфуешь. Маленькая мисс совершенство, маленькая мисс золотая гриффиндорка наконец нашла кого-то, кто огрызается в ответ, и не может насытиться. Он шагнул ближе, заполняя её пространство, голос теперь похож на рычание. — Тебе нравится, когда я заставляю тебя забыть, кто ты. Тебе нравится, как это жжёт. Ведь так? Опасность. Вина. Ты это чёрт возьми любишь. — Не надо… — Маленькая защищённая девочка наконец получает тот кайф, по которому изголодалась, да? — Его губы скривились, злобно и ядовито. — Скажи, ты трогаешь себя после? Закрываешь глаза и притворяешься, что это всё ещё я между твоих ног? Она ударила его так сильно, что рука онемела. Хлопок эхом разнёсся по хижине, как выстрел. Его голова дёрнулась в сторону, челюсть обмякла, щека покраснела. Её голос дрожал, когда она закричала: — Пошёл ты, Малфой! — Но слёзы уже текли — сильно и безмолвно. Хриплые рыдания вырывались из её горла, плечи тряслись, и она ненавидела это, ненавидела, потому что обещала себе не плакать перед ним. — Я всегда знала, что ты трус, — выдавила она, — но это — это новый уровень даже для тебя. Его лицо теперь было непроницаемым, застряв где-то между яростью и неверием. — Ты так боишься, что кому-то действительно будет не всё равно на тебя, — прошептала она, голос ломался. — Поэтому ты отталкиваешь. И делаешь больно. И разрушаешь всё, пока кто-то другой не сделает это за тебя. Потому что, если они не остаются, ты был прав, не доверяя им. А если остаются… что ж, они так же жалки, как ты, за то, что пытаются. Она бесполезно вытерла лицо рукавом пальто, моргая сквозь пелену. Её грудь словно раскололась. — Я хотела тебя, я пришла сюда за тобой, — сказала она, тише, каждое слово отдавалось вкусом крови. — Не за кайфом. Не за опасностью. За тобой. А ты всё равно нашёл способ заставить меня пожалеть об этом. Драко всё ещё не двигался. Бутылка валялась где-то у его ног, забытая. Его руки были раскрыты, пусты, глаза всё ещё смотрели в пол. Её голос теперь был хриплым, едва держался под тяжестью всего этого. Она посмотрела на него, грудь вздымалась, щёки были мокрыми. — Ты победил, Драко. — Её слова падали, как камни. — Хочешь, чтобы я тебя оттолкнула? Отлично. Ты добился своего. Я закончила. Окончательность в её голосе удивила даже её саму. Она эхом отозвалась в пространстве между ними, громкая и резкая, как разбивающееся стекло. Она ждала — возможно, глупо надеялась, — что он скажет что-то. Что угодно. Но он не сказал. Он просто стоял, тяжело дыша, челюсть сжата, словно это единственное, что удерживало его от разрушения. Он не извинился. Не потянулся к ней. Не сказал «останься», и это ранило больше всего. Она издала дрожащий смех — один из тех горьких, измученных звуков, в которых не было юмора, — и отвернулась. Её шаги казались тяжёлыми, но устойчивыми. Словно она шла по обломкам после обрушения. Всё её тело кричало, чтобы оглянуться. Но она не оглянулась. Она дошла до двери, пальцы неуклюже нащупали ручку, пульс стучал в ушах, и затем она исчезла. Дверь закрылась за ней с тихим стуком. Ветер завывал снаружи хижины, холодный, резкий и жестокий. Она не оглянулась, ей не нужно было. Она всё ещё чувствовала, как он стоит там, в тусклом свете, окружённый тишиной, пролитым виски и тяжестью всего того, чем они почти стали.