Some Mercy, After All

Гермиона думала, что где-то читала, что горе проходит через пять стадий. Что идёт после гнева? Она не могла вспомнить. Торг? Депрессия? Принятие? Это не имело значения. Если гнев был первым, то казалось, что она застряла в нём слишком надолго — словно он укоренился в её груди и обжился там, обвивая рёбра, как нечто живое. Если это была вторая стадия, то, возможно, она полностью пропустила первую. Пропустила отрицание, пропустила оцепенение. Может быть, она сразу бросилась в ярость, даже не осознавая этого. Но правда была в том, что ничего из этого не ощущалось как список, который можно вычеркнуть. Никто не говорил, что горе не движется по порядку. Оно не выстраивается, как послушные солдаты, ожидающие разрешения разрушить тебя. Оно приходит сразу — неожиданно, неумолимо, хаотично. Оно носит лица людей, которых ты, как думала, знала. Оно шепчет голосом того, кому ты доверяла. И оно тащит за собой все слова, которые ты не успела сказать. Она никогда не говорила ему, что боится. Не по-настоящему. Не тогда, когда это имело значение. Она не сказала ему, что ей нравится, какой он тихий по утрам, или что то, как он держал птицу, заставило её глупо поверить, что в нём уцелело что-то мягкое. Она не спрашивала, что это значило, когда он отводил её волосы назад и целовал её плечо, словно это причиняло ему боль. Когда он целовал её так, будто за дверью не было войны. Она не спрашивала, был ли он искренен. И теперь она никогда не узнает. Она прислонилась спиной к холодной стене камеры, обхватив колени руками. Дрожь от Круциатуса утихла, но боль осталась — не в мышцах, а где-то глубже. Где-то, где поселилось горе. Какая это была стадия? Не торг. Она не станет торговаться за того, кто отдал её, как подарок. Не депрессия. Она ещё не там. В её крови всё ещё слишком много огня. Принятие, тогда? Нет. Это казалось слишком окончательным. Это было что-то другое. Шестая стадия, возможно. Та, которую не записывают. О которой никто не предупреждает. Момент, когда ярость и печаль сливаются воедино. Когда предательство перестаёт ощущаться как нож и начинает казаться тяжестью, которую, возможно, придётся нести вечно. И всё же, даже сейчас, она чувствовала его — как призрачное воспоминание, слишком близко прижавшееся к коже. Тепло его ладони. Тембр его голоса. То, как он смотрел на неё, когда думал, что никто не видит. И она ненавидела себя за это. Потому что, несмотря на всё, что он сказал в той комнате… Какая-то часть её всё ещё хотела верить, что он не был искренен.

***

Дверь открылась с шипением. Не с грохотом. Не с ударом. Просто низкий, стонущий вздох старых петель, скользящих по камню. Это был первый настоящий звук за… она не знала, сколько времени прошло. Часы. Дни. Время в этом месте распалось, и её разум не утруждал себя его преследованием. За этим последовали шаги — размеренные, знакомые. А затем: «Ни слова». Его голос. Её кровь застыла. Он стоял в дверном проёме, мантия всё ещё покрыта пятнами засохшей крови и пыли. Его глаза обвели комнату один раз, осторожно, а затем остановились на ней. Кратко. Ровно настолько, чтобы стало ясно, что он здесь не для разговоров. Не для объяснений. Только чтобы передвинуть её, как фигуру на шахматной доске, которую он выбрал. Она не ответила. Не пошевелилась. Не из послушания, а потому что каждая частичка её всё ещё была скована неверием. Он пересёк комнату в три шага и потянул её на ноги — мягко, до раздражения мягко. Словно она была хрупкой. Словно она ещё не разбилась. Его прикосновение обжигало. Не жаром, а всем тем, что оно значило. Её ноги ныли от неподвижности. Она споткнулась раз, и его рука поймала её за локоть, удерживая. Она не посмотрела на него. Не могла. Если бы она это сделала, она могла бы закричать, зарыдать или, что хуже, спросить, почему. Она не даст ему этого. Они шли. По коридору, обшитому железом, через каменную арку, гудящую от чар. Здесь факелы не мерцали. Они горели холодно и ровно, отбрасывая бледный свет на пол, словно напоминая, что это место не для тепла. Её тело двигалось, потому что должно было. Но её разум — её разум плыл, отстранённый и острый. Она представляла, как встретит его снова. Сотни способов. Сотни отчаянных, жестоких, болезненных способов. Она представляла его в кандалах рядом с ней. Представляла, как он кричит о помощи. Представляла, как проходит мимо него, не взглянув. Но не это. Не то, чтобы он вёл её через чрево змеи, словно это просто ещё одна миссия. Не его молчание. Не то, как он всё время оглядывался по коридорам, словно ожидая, что за ним следят. Не то, как его глаза украдкой смотрели на неё. Она чувствовала дрожь в пальцах. Это не был страх. Это была сдержанность. Как долго она была в той камере? Как давно она видела небо? С тех пор, как её касались, говорили с ней, давали еду, которая не была чёрствой и кислой? Как давно он называл её Гермионой? Они остановились у зачарованного порога. Он прижал что-то к вырезанному знаку, пробормотал заклинание под нос, и дверь пульсировала раз, прежде чем исчезнуть в стене. Она шагнула за ним. Не потому, что доверяла ему. Потому что ничего другого не осталось. Они недолго шли. В центре коридора лежало ржавое кольцо — невзрачный кусок металла, испещрённый символами, которых она не узнавала. Драко наклонился и положил на него руку, пробормотал фразу слишком быстро, чтобы она уловила, а затем без колебаний потянулся к её запястью. Она отпрянула от его прикосновения, но он уже прижимал её руку к кольцу. Портал активировался мгновенно. Мир качнулся в сторону. Цвета слились. Её лёгкие сжались. Давление было внезапным и удушающим, словно её протащили через вакуум мёртвого воздуха. Её ноги оторвались от земли — мысли разлетелись. А затем— Её сапоги с силой ударились о землю. Они приземлились тяжело, пошатнувшись — он первым, она второй. Она споткнулась, колено подогнулось в траве, но она поймала себя, резко втянув воздух. Дезориентация быстро прошла, сменённая медленной, тяжёлой болью узнавания. Она знала это место. Они стояли сразу за воротами. Малфой-Мэнор. Оно возвышалось перед ними, как воспоминание, которое она не хотела хранить — высокое, бледное и тихое, как мавзолей, его окна тёмные, силуэт окутан тенью. Небо над головой было серым, тяжёлым от неподвижных облаков. Воздух казался тонким. Не холодным, а пустым. Тишина гудела. Наблюдала. Кованые ворота возвышались в нескольких шагах впереди, запечатанные толстыми чёрными цепями. Чары слабо мерцали в воздухе вокруг — острые и плотные, как дым, пропитанный стеклом. Она не осознавала, что дрожит, пока не попыталась сделать шаг. Она пошатнулась, опираясь на дрожащие ладони, горло горело от давления перемещения. Едва успев вдохнуть, он уже тащил её на ноги. Не помогал. Тащил. Его рука сжала её предплечье, как кандалы, неумолимая, как сталь. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но её конечности всё ещё были свинцовыми, равновесие пропало. Её сапоги скользили по влажной земле. — Не надо, — пробормотал он, голос как гравий. Она не знала, было ли это предупреждением или мольбой. Они стояли прямо у кованых ворот. Пульс Гермионы гремел в ушах. В последний раз, когда она была здесь, она истекала кровью. Кричала. Была разрезана на полу гостиной Беллатрисы. Теперь её вели обратно, как военнопленную — тащили, без слов, без дыхания — мальчиком, которого она однажды мечтала спасти. Драко не смотрел на неё. Он прижал свой перстень к закованным воротам. Они зашипели. Чары слабо замерцали и раздвинулись с мягким стоном, словно дом спал и только что проснулся голодным. Всё ещё держа её за руку, он потянул её вперёд. Каждый шаг царапал землю. Её сапоги цеплялись за траву. Её равновесие колебалось, но он не замедлился. Не проверил её. Не сказал ни слова. Он просто тащил её к порогу, словно уже перестал видеть в ней человека. И, возможно, так и было. Может, так и выживают. Притворяясь, что девушка рядом с тобой — не та, что когда-то шептала твоё имя, как обещание в темноте. Поместье возвышалось перед ними, всё из камня и тишины. Входные двери были высокими, из чёрного дуба, вырезанные с символами, которых она не видела со времён войны. Она вспоминала их вспышками — её кровь на полу, смех Беллатрисы, крики Гарри сквозь стены. Воспоминание раскололо её грудь, как лёд. Она попыталась упереться пятками в землю, но её ноги не держали. Он открыл дверь пробормотав заклинание. Дом вдохнул её. Они вошли в прихожую. Здесь было холоднее, чем она помнила. Люстра над головой не горела, отбрасывая потолок в тень. Мраморные полы блестели, но не от ухода — от чар, которые держали их в чистоте, пока остальной дом разлагался. Всё пахло слегка дымом, лаком и чем-то металлическим — словно старая кровь, замаскированная духами. Её шаги эхом отдавались за его спиной, сапоги волочились. Она не спрашивала, куда он её ведёт. Это не имело значения. Он повёл её вверх по лестнице и по длинному коридору, глубже в сердце дома, мимо закрытых дверей и молчаливых портретов. Глаза на картинах следили за ними, пока они проходили. Осуждение и ярость вырезаны на их лицах. Дыхание Гермионы оставалось поверхностным. Чем дальше они шли, тем сильнее менялся воздух — гуще, словно он помнил, что здесь произошло. Что она кричала. Что она потеряла. Они прошли мимо гостиной. Она отвернулась. Не смотри. Не смотри. Не вспоминай. Но она уже вспоминала. Ковёр в том коридоре был тот же. Зелёный и золотой. Она однажды оставила на нём кровь. Драко не замедлился; если что, он шёл быстрее. Его сапоги били по полу с механической точностью, шаг за шагом. Его рука всё ещё сжимала её предплечье, словно она была пленницей, словно он не был уверен, что она сделает, если он отпустит. Или, может, он не хотел чувствовать, что произойдёт, если он это сделает. Они дошли до высокой, узкой двери в конце забытого коридора — той, которую она не узнала. Она выглядела так, словно её не открывали годами. Лианы из сада пробились через нижний край окна рядом, прижимаясь к стеклу, словно они тоже хотели быть где угодно, только не здесь. Он вытащил палочку. Ничего не сказал. Дверь открылась. Пространство за ней не было камерой. Не совсем. Это было крыло. Целый коридор комнат, закрытых и холодных, отрезанных от остального дома. Он потащил её к одной из дверей и открыл её. Внутри была спальня — мебель изысканная, но безжизненная, такая, какую выбирают, когда хотят, чтобы внешний вид скрывал назначение. Кровать с балдахином. Камин. Тяжёлый письменный стол. Туалетный столик. Одно узкое окно, забранное железной филигранью. Всё было чисто. Но ничего не казалось безопасным. Драко отпустил её руку. На мгновение она не двигалась. Не дышала. Просто стояла в центре комнаты, словно её туда бросили. Её кожа всё ещё горела там, где его пальцы сжимали её, но боль в груди вызывала не боль. Это было то, что последовало дальше. Он поднял палочку. — Не трогай ничего, — сказал он тихо, не глядя на неё. В его голосе не было ни гнева, ни извинений. Только указание. А затем он начал. Первое заклинание запечатало дверь. Она услышала, как она снова закрылась — на этот раз чем-то более глубоким, чем дерево и металл. Чары, густые и гудящие, впились в стены, как корни. Второе заклинание пронеслось по каркасу кровати, привязывая её к полу. Без верёвок. Без цепей. Только магия, шепчущая: Ты не уйдёшь. Затем он зачаровал окно. Железные прутья слегка замерцали, стекло слабо засветилось синими рунами, прежде чем снова стать прозрачным. Снаружи оно выглядело нетронутым. Изнутри — непроницаемым. Он обошёл комнату, по одному предмету за раз. Туалетный столик. Ящики. Зеркало. Стол. Стул. Даже камин — каменный, холодный и запечатанный чарами. Каждое движение было точным. Отрепетированным. Не как человек, готовящий комнату для пыток — для сдерживания. Словно он запирал что-то опасное или драгоценное. Она наблюдала за ним. За каждым взмахом запястья. За каждым словом. Она запоминала их — не потому, что планировала их сломать, не сейчас, а потому, что какая-то часть её всё ещё отказывалась принимать, что это всё. Что он это делает. С ней. Когда он закончил, он опустил палочку. Тишина, последовавшая за этим, была удушающей. Она натянулась между ними, тонкая и электрическая, тяжёлая от всего того, что они не скажут. Не здесь. Не так. Гудение только что наложенных чар слабо вибрировало в воздухе, окутывая комнату давлением, которое казалось больше проклятием, чем защитой. Его спина была к ней. Палочка всё ещё сжата в одной руке, пальцы бледные вокруг неё. Голос Гермионы нарушил тишину — не громкий, но резкий. Хрупкий. — И что, это всё? — сказала она. — Теперь я твоя пленница? Её горло горело от усилия, пересохшее от молчания, густое от обвинений. Он не повернулся. Не вздрогнул. Но его рука слегка напряглась вокруг палочки. Она шагнула вперёд, её сапоги тихо отозвались эхом по полу. — Нечего сказать? — спросила она, и на этот раз в словах мелькнула искра чего-то. Не надежда. Не боль. Гнев. — Даже лжи, чтобы облегчить это? Всё ещё ничего. Он стоял, как камень, идеально неподвижный, словно её голос стал чем-то, на что он не мог позволить себе посмотреть. Тишина снова растянулась — на этот раз не от расстояния, а от трусости. И это ранило сильнее любого ответа. Она покачала головой, безрадостный выдох сорвался с губ. — Конечно, нет. Он потянулся к двери. — Я не хочу причинить тебе боль, — сказал он тихо, пальцы коснулись ручки. Её смех расколол воздух, как стекло. Резкий. Пустой. Он эхом разнёсся по зачарованной комнате, как призрак. — Причинить мне боль? — выдохнула она, её голос поднялся. — Причинить мне боль? Её руки дрожали, хотя она этого не замечала. Всё, что она чувствовала, — это жар под рёбрами, боль в горле, нарастающее давление слишком многих часов тишины — предательства, слишком большого, чтобы назвать. — Посмотри на меня, Драко. Слова были теми же, что в первый раз, когда она его поцеловала. Когда он оттолкнул её, боясь того, что может случиться, если он позволит себе ответить на поцелуй. Словно он тоже это вспомнил, потому что он замер. Не двигался. Не говорил. Рыдание вырвалось из её губ, прежде чем она закричала: — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ. Звук отразился от камня, громче, чем она хотела. Громче, чем она могла контролировать. Он звучал, как будто что-то ломается. Может, так и было, потому что теперь она ясно вспоминала каждое их взаимодействие, и она знала, что он её разрушит. Она позволила этому случиться, не зная, что он сделает это так. Она позволила этому случиться. Её кулаки теперь были сжаты, челюсть напряжена, дыхание сбивалось в груди. — Ты притащил меня сюда, как собаку. Ты зачаровал мою кровать, запер дверь, лишил меня всех имён, которые я когда-либо заслужила, сведя до грязнокровки. Ты смотрел, как они проклинают меня, круциатят меня, и не сказал ничего. — Она сделала дрожащий шаг вперёд. Её голос упал — тише, но резче. — И теперь ты хочешь притвориться, что это милосердие? Его рука осталась на двери. Она смотрела на его спину, на жёсткую линию его плеч, на то, как его пальцы сжимали ручку, словно он не мог решить, открыть её или опереться на неё. Словно он был расколот надвое, и ни одна половина не хотела здесь быть. Ей хотелось прожечь его взглядом. Хотелось расколоть его позвоночник и вытащить правду голыми руками. Хотелось кричать, пока дом не затрясётся, тишина не разобьётся, и он не ответит за то, что сделал. Но вместо этого— Её голос упал до шёпота. Не мягкого. Разрушенного. — Было ли хоть что-то из этого настоящим? Слова повисли в воздухе, хрупкие и обвиняющие. И наконец — наконец — его глаза встретились с её. Он выглядел ужасно. Не так, как она представляла себе монстров. Но так, как горе цепляется за людей, которые ещё не решили, переживут ли они его. Его волосы были распущены и спутаны, пряди слиплись от засохшей крови и грязи, падая на глаза. Его мантия была порвана, подол истрепался и отяжелел от грязи, пыль прилипла к ткани, словно он полз по земле и забыл, как подняться. Кровь запеклась на его лице и вдоль воротника пальто, расплываясь от разрыва на плече. В его рте было что-то другое. В том, как сжималась его челюсть, словно она держала больше, чем тишину. Его кожа была бледной под грязью, впалой в местах, где раньше была дерзость. Его глаза — те самые серые глаза — несли что-то острее жестокости. Что-то ближе к боли. Поражение цеплялось за него, как дым. И она ненавидела, что какая-то часть её всё ещё хотела к нему прикоснуться. На мгновение всё остановилось. Она не могла дышать. Не могла моргнуть. Могла только смотреть в лицо человека, которому когда-то доверяла, человека, который однажды целовал её, словно она была спасением, а теперь смотрел на неё, как на приговор, которого он не мог избежать. — Если ты хотела чего-то настоящего, — сказал он и тяжело сглотнул, — тебе следовало держаться от меня подальше, Грейнджер. В этом не было гнева. Только какая-то усталая, пустая жестокость — правда, которая казалась скорее наказанием, чем защитой. Словно он наказывал себя, произнося это, больше, чем её. Что-то внутри неё дрогнуло. Что-то глубокое. Но она не позволила ему это увидеть. Она просто смотрела в ответ, спина прямая, грудь дрожала. — Тогда я надеюсь, ты сгниёшь с этой ложью. Челюсть Драко напряглась — едва — и он кивнул, прежде чем повернуться. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Гермиона упала на колени и заплакала.

***

Время шло, хотя она не могла сказать, сколько его прошло. В комнате было окно — узкое, забранное решёткой, украшенное холодной железной филигранью. Такое, что создавало скорее иллюзию света, чем пропускало его. Оно выходило на что-то серое и бесцветное — возможно, задний сад, возможно, мёртвое небо. Это не имело значения. Свет, проникающий сквозь него, был бледным и лишённым направления, никогда не менялся достаточно, чтобы отметить час. Утро. Вечер. Они сливались воедино, неразличимые. Единственным настоящим мерилом времени было число два. Дважды в день мягкие хлопки магии возвещали о появлении еды у камина — простые блюда, тёплые и аккуратно сервированные. Хлеб. Овощи на пару. Жареное мясо. Чай, всегда горячий. Еда исчезала через несколько часов, нетронутой. Она ни разу не ела. Ни одного раза. Она не пыталась быть сильной. Просто не могла заставить себя поднять вилку. Примыкающая ванная оставалась неиспользованной. Она не мылась. Не переодевалась. Одежда, которую она носила, застыла от пота, воротник покрылся коркой засохшей крови. Кожа чесалась под слоями одежды, волосы спутались и тяжёло лежали на голове, но она избегала зеркала. Она даже не открывала шкаф. Сапоги оставались на ней. Даже когда она спала. Если вообще спала. Кровать была слишком мягкой. Слишком чистой. Иногда она сидела на ней, пока тело не начинало болеть от неподвижности, а затем перебиралась в угол под окном и сворачивалась у каменной стены. Холод помогал ей не засыпать. Она смотрела на окно больше, чем на что-либо ещё. Не потому, что оно давало надежду — а потому, что не давало. Железные прутья не двигались. Небо не менялось. Мир снаружи продолжал двигаться, а она больше не была его частью. Иногда она думала о том, чтобы встать. Пройтись по комнате или проверить чары. Разбить что-нибудь — что угодно — просто чтобы издать звук. Но она не делала этого. Она просто сидела. Неподвижно. Прислушиваясь к тишине между приёмами пищи. Позволяя времени сдирать её по кусочкам. Это больше не было горем. Даже не яростью. Это было что-то холоднее. Тише. Словно лёд, медленно текущий по её венам. Ползущий мороз. Она думала, отстранённо, что, наверное, это и значит — распадаться. Не сразу. А тихо. Так, что никто не услышал, как это произошло.

***

Она снова думала. Не ясно. Не последовательно. Не мягко. Просто петли. Спирали. Пытка воспоминаниями. Сначала они приходили по частям. Потом потоком. — Почему сейчас? — спросила она его однажды, пальцы всё ещё были испачканы пеплом, голос низкий от подозрений. — После всего этого времени, почему ты помогаешь нам? — Это не твоё дело. Тогда она сказала себе, что это просто он — замкнутый, колючий, невозможный. Но теперь слова закручивались в её разуме, как ловушка. Не отказ. Не уклонение. Предупреждение. Их было так много. Голос Рона — грубый от ярости, тело дрожало от сдержанности. — Тебя вообще не должно здесь быть. Думаешь, мы забыли, что ты сделал? Кто ты? Ты их впустил. Он мёртв из-за тебя! И всё же она стояла там, наблюдая, как Драко истекает кровью, как он смеётся, словно ничто не может его задеть. Словно вина не имеет значения. Словно он не лгал сквозь зубы. Она вспомнила крыльцо — дым, вьющийся в зимнем воздухе, его, прислонившегося к перилам, отказывающегося смотреть на неё. — Ты всегда так тихо истекаешь кровью? — сказал он. Без объяснений. Без мягкости. Просто вопрос, звучавший больше как диагноз. И она позволила этому случиться. Позволила ему так с ней говорить, впустила его. Ей следовало быть умнее. Следовало послушать друзей, голос, который шептал с самого начала. Он не твой. Он не безопасен. — Я тебе ничего не должен. Ни моего прошлого. Ни моего горя. Ни моего стыда. Боги, она стояла там и спорила с ним. Умоляла об честности, словно это был долг, когда всё, что он давал, — это дистанция. Когда всё, что она получала, — это холодная ярость, завёрнутая в поцелуй и названная чем-то близким к нежности. Она думала о том, как он смотрел на неё той ночью после того, как она закричала. Не удивлённо. Не виновато. Просто устало. Так же, как когда он сказал это. — Если ты хотела чего-то настоящего, тебе следовало держаться от меня подальше, Грейнджер. Она свернулась ещё сильнее, обхватив ноги руками, пальцы дрожали. Он говорил ей с самого начала. Снова и снова. — Ты меня не знаешь. Думаешь, что знаешь, но нет. Никогда не знала. И она не слушала. Она цеплялась за моменты. Сигарета, переданная между ними. Полузажившая рана. Тихое признание о его отце. Птица. Книга. То, как он смотрел на неё, когда никто другой не видел. Но правда была в том, что это никогда не касалось её. Это всегда было о нём. О том, что ему нужно. Что он может взять. И теперь он взял. Она добровольно отдала себя. И теперь она здесь. Одна. В доме, который уже однажды её сломал. В комнате, которая больше походила на гроб, чем на тюрьму. Её магия бесполезно кипела под кожей. Её ярость не могла найти цель. Всё, что у неё осталось, — это слова. — Я хочу разрушить тебя, Грейнджер. Чтобы ты никогда не забыла, каково это, когда я это сделаю. Он это сказал. А она— Она позволила ему попробовать. Она впустила его. Она впустила его. И это была та часть, которую она не могла простить — не ему, себе. Потому что теперь, с тяжестью всего этого, обрушивающегося на неё, знаки были такими очевидными, что ей хотелось кричать. Он никогда ничего ей не рассказывал. Не по-настоящему. Он уклонялся. Менял тему. Отвлекал её сарказмом или прикосновением. Когда она спрашивала о его верности, он молчал. Когда ей нужны были ответы, он давал загадки. И всё же она позволила себе его хотеть. Всё ещё говорила себе, что в нём есть что-то хорошее, что-то настоящее. Боги, она защищала его. Перед Симусом. Перед Лавандой. Перед Роном. Она боролась за него, обнажив зубы и держа сердце в руках. Потому что он смотрел на неё, как будто она имела значение. Потому что он касался её, как будто она была больше, чем оружие. Потому что он целовал её, как будто она была единственным покоем, который он когда-либо знал. Она не могла перестать прокручивать в голове, как он это сказал. «Грязнокровка Поттера.» «Я не выбирал их.» «Если ты хотела чего-то настоящего, тебе следовало держаться от меня подальше, Грейнджер.» Это последнее— Это застревало в её рёбрах, как стекло, с этим она просыпалась. Месяцами она находила ему оправдания. Говорила себе, что он не умеет выражать свои чувства. Что он защищает себя. Что эта война изменила их всех. Теперь она видела. Это были не стены. Не травма. Не страх. Это был контроль. Он точно знал, что делает. Каждое молчание. Каждый взгляд. Каждый чёртов поцелуй. Он играл с ней. И она — боги, она сделала это таким лёгким. Потому что хотела верить. Потому что её интуиция подсказала ей однажды. Рано. Ещё в маггловском доме. Когда он выскользнул из комнаты Чжоу и даже не пытался быть незаметным. Когда он оседлал её на полу и приставил палочку к её подбородку. Угрожая Авадой. Когда он прижал её к стене, и она боялась за свою жизнь. Её интуиция кричала. Но она велела ей заткнуться. Сказала, что он сложный. Что, возможно, никто другой его не понимает, но она понимает. И теперь она сидела в комнате, из которой не могла выйти, лишённая своей магии, своей гордости, своего имени— И всё ещё пыталась понять, какая версия его была ложью. Мальчик, который целовал её шрам, как будто это была клятва? Или человек, который притащил её к ногам Волан-де-Морта? Голос Джинни теперь звучал в её голове. Они были на седьмом курсе, и она плакала из-за мальчика, разбившего ей сердце, мальчика, для которого она была слишком хороша. «Некоторые парни любят притворяться повреждёнными и опасными ради эффекта. Но некоторые из них действительно такие, и они не станут просто крутой историей для рассказа потом.» Её грудь болела. Руки дрожали. Но она оставалась сидеть. Глядя на забранное решёткой окно. Позволяя морозу прижиматься к стеклу, словно ему было куда лучше быть. Потому что, возможно, это и была правда: худшее предательство приходит не от врага. Оно приходит от того, кто заставил тебя думать, что ты в безопасности. Замок щёлкнул сразу после того, как исчезла вторая трапеза. Гермиона не подняла взгляд. Она сидела, свернувшись в самом дальнем углу комнаты, спиной прижавшись к каменной стене под забранным решёткой окном. Ноги подтянуты к груди, подбородок покоится на коленях. Глаза тусклые, с красными краями от недосыпа, но слишком сухие, чтобы плакать. Она не шевельнулась, когда дверь открылась. Даже когда услышала его шаги — медленные, намеренные, почти нерешительные — переступающие порог. Он стоял там мгновение, прямо у дверного проёма. Он выглядел хуже, чем она помнила. Волосы были собраны и растрёпаны, словно он постоянно проводил по ним рукой. Кровь с лица он смыл, но пальто было тем же, что он носил, когда привёл её сюда — пыльное, с разорванным рукавом, спереди запятнанное старой кровью. Сапоги покрыты коркой грязи и сажи. Один манжет обгорел. Он не переоделся, даже не притворился. Он выглядел как человек, застрявший между полем боя и могилой. И всё же, как-то, он всё ещё выглядел как Драко Малфой. Но не тот, которого она помнила. Не мальчик с крыльца, с сигаретой между пальцами и осторожными паузами. Этот был холоднее. Тише. Словно тяжесть всего, что он сделал, начала гнить его изнутри. Он смотрел на неё долго, но в его глазах не было тепла. Ни презрения. Просто что-то пустое. Что-то слишком похожее на поражение, чтобы она могла этому доверять, и она поняла, что он использует окклюменцию. — Вставай, — сказал он. Его голос был грубым. Пустым. Не жестоким — но и не добрым. Голос, вырезанный из необходимости, не из эмоций. Она не пошевелилась. — Нет, — сказала она без интонации. Его челюсть напряглась. Он сделал шаг вперёд, медленный и размеренный, словно подходил к чему-то опасному. — Не усложняй больше, чем нужно. Она слегка наклонила голову, и впервые за дни её губы искривились в нечто, напоминающее улыбку — но это не было весельем. Это был шрам. — Ты уже сделал это так сложно, как только возможно. Он выдохнул через нос и потянулся за её рукой, но в тот момент, когда его рука приблизилась, она бросилась. Всё её тело рванулось вверх, мышечная память пересилила усталость. Она врезалась в него плечом, кулаки метили высоко — в лицо, в горло, куда угодно, где останется след. Он поймал одно запястье, затем другое, блокируя её удары с сдержанностью, которая разозлила её больше, чем если бы он ударил в ответ. — Не трогай меня! — крикнула она, выворачиваясь, её дыхание было рваным и неровным. — Ты, чёртов лжец — как ты посмел — как ты, чёрт возьми, посмел— Она пнула, целясь низко, и он отступил ровно настолько, чтобы восстановить хватку, выведя её из равновесия. Он не толкнул её, не проклял — просто крепко держал её руки, как клетку, через которую она не могла пробиться. — Я не хочу причинить тебе боль, но, чёрт возьми, я это сделаю, — сказал он снова, теперь мягче, словно это имело значение. — Тогда отпусти меня. — Ты знаешь, что я не могу. — Тогда перестань притворяться, что ты не тот, кто ты есть! Её голос сорвался на последнем слове, громкий и сломанный, отражаясь от каменных стен. Её грудь вздымалась. Конечности дрожали. Она даже не заметила, что плачет, пока её дыхание не сбилось в горле, а глаза не затуманились. Она не плакала по нему. Она не даст ему этого. Она плакала по себе — за то, что была такой чёртовой дурой. — За то, что поверила тебе, — прошептала она. Он не ответил; он не совсем понял, что она имела в виду. Его хватка слегка ослабла, но он не отпустил её. Он смотрел на неё, как будто ему больно видеть её такой. Или, может, просто как будто ему больно её видеть. Он прошептал что-то, чего она не смогла расслышать, а затем поднял палочку. Всё её тело застыло. Сердце остановилось. — Не надо, — выдохнула она. Заклинание ударило, прежде чем она успела закончить слово. Оно не было произнесено вслух. Только шёпот за её глазами. Легилименс. Это ударило, как удар в грудь. Она резко вдохнула — невольно — когда её разум раскололся. Мир вокруг неё размылся. Ноги подкосились, и она бы рухнула, если бы он не поймал её под руку и не опустил на пол, осторожно, безлично, словно это было отрепетировано. Она чувствовала, как тонет. Скользит. А затем— Костёр. Снег. Голос Гарри, говорящий что-то о звёздах и именах. Рон, смеющийся рядом с ней. Её шарф, развевающийся на ветру. Запах подгоревшего зефира. Тепло. Безопасность. Она потянулась к этому — но оно уже ускользало. Его присутствие двигалось через её разум, как пальцы, листающие страницы. Не рвущее. Не жестокое. Но методичное. Он не ломал вещи. Он их забирал. Она пыталась сопротивляться. Возводила ментальные стены. Но это было как пытаться удержать воду голыми руками. Он был слишком глубоко. Слишком знаком. Она не знала, какое воспоминание он забрал, пока не почувствовала, как оно уходит — словно выдох, который она не собиралась делать. Когда всё закончилось, она рухнула вперёд. Её лоб ударился о холодный пол, дыхание громкое в тишине. Зрение плыло. Её магия билась за рёбрами, дикая и бесполезная. Каждый дюйм её кожи гудел от статического электричества. Драко стоял на коленях над ней, всё ещё держа её за руку. Она вырвала её. — Убирайся, — сказала она, голос хриплый. Он не двинулся. — Убирайся. Он поднялся. Не сказал ни слова. Дверь щёлкнула за ним. И тишина, последовавшая за этим, звучала очень похоже на стыд.

***

Гермиона долго не двигалась, минуты превращались в часы, часы — в целый день. Она лежала на боку, щека прижата к холодному каменному полу, грудь медленно поднималась от поверхностного дыхания. Её конечности казались пустыми. Её магия была далёкой, словно голос, зовущий из-за толстого стекла. Её разум был тише, чем должен был быть — либо опустошённый от извлечения, либо защищающий её от тяжести того, что только что было отнято. Худшая часть была не в воспоминании, которое он украл. А в том, что она не знала, какое именно воспоминание это было. Её тело болело, не только от удара о пол, но и от всего, что она не позволяла себе чувствовать. Голова пульсировала. Во рту пересохло. Желудок горел от пустоты. Прошли дни с тех пор, как она ела. Сначала это было из протеста. Потом из горя. Теперь это было что-то совсем другое. Медленное угасание. Отказ участвовать в собственном выживании. Еда всегда появлялась в одно и то же время — раз на рассвете, раз поздним вечером. Всегда горячая. Всегда нетронутая. Но в тот день ничего не появилось в обычный час. Сначала она не заметила. Она дрейфовала между сном и бодрствованием, свернувшись под окном, как раненое животное, слишком уставшее, чтобы зализывать раны. Комната снова потемнела. Голова пульсировала в такт сердцебиению. И затем — звук. Хлоп. Тихий, но отличный от обычной магии. Гермиона открыла глаза. У камина стояла домовая эльфийка — маленькая, худая, с слегка поникшими от возраста ушами. На ней была выцветшая наволочка, прошитая чем-то, что когда-то могло быть гербом Малфоев, теперь поблёкшим от времени и стирок. Её большие глаза моргнули, глядя на Гермиону, пожелтевшие от возраста, но не лишённые разума. Она не пошевелилась. Эльфийка держала в дрожащих руках серебряный поднос. Неглубокая миска с супом, кусок хлеба, маленькое блюдо с солёными фруктами. Без чая. Без роскоши. Просто тепло. — Я ничего не просила, — прохрипела Гермиона, её голос был как наждачная бумага и щепки. Эльфийка не дрогнула. — Я приношу то, что нужно, — просто сказала она. Её голос был грубым, старым, но твёрдым. — Хозяин сказал, что вы должны есть. Её желудок скрутило — не от голода, а от этого слова. Хозяин. Она медленно села, прижавшись спиной к стене. Руки обхватили талию, словно пытаясь удержать себя в целости. — Драко, — сказала она, слово горчило на языке. — Он тебя послал. Эльфийка кивнула раз. Гермиона уставилась на поднос. Пар поднимался вверх, как дым, мягкий и медленный. — Я не хочу. Эльфийка не двинулась. Она аккуратно поставила поднос на пол между ними и отступила, сложив руки на груди. — Я скорее умру с голоду, чем возьму что-то от него, — пробормотала Гермиона. Эльфийка наклонила голову. Её глаза не сузились, не умоляли. Она просто смотрела. — Плохо ли пытаться уберечь вас от смерти? — тихо спросила она. Без вины. Без осуждения. Гермиона моргнула. Комната стала холоднее. Или, может, ей просто закружилась голова. Она отвернулась. — Он запер меня в клетке и вырвал мои воспоминания. Пусть оставит свой суп себе. Эльфийка склонила голову. — Тибби не выбирает в этой войне, мисс. Тибби только носит миски. Что-то внутри неё треснуло. Не широко. Не громко. Просто трещина. Она сжала челюсть и посмотрела на свои руки. Они снова дрожали. Перед тем как исчезнуть, эльфийка заговорила снова — тише на этот раз. — Чары не защищают от горя, мисс, — сказала она. — Я это знаю. Но еда иногда помогает крику остаться внутри. И затем она исчезла. Хлоп. Звук эхом разнёсся в тишине, как затаённое дыхание. Гермиона уставилась на поднос на полу. Сначала она не двигалась. Миска всё ещё парила. Хлеб лежал тёплым и мягким на маленькой тарелке. Пахло розмарином. Как тот, что её мама пекла по воскресеньям. Воспоминание, о котором она не думала месяцами, может, дольше. Она сидела так, словно прошли часы, подтянув колени к груди, глядя на этот хлеб, как будто он мог исчезнуть, если она моргнёт. Часть её хотела его швырнуть. Размазать по стене, просто чтобы почувствовать звук чего-то ломающегося. Но другая часть — тише, меньше, та, что ещё не превратилась в пепел — потянулась. Её пальцы сомкнулись на краю хлеба. Всё ещё тёплый. Всё ещё настоящий. Она поднесла его ко рту дрожащими, как листья в бурю, руками. И она ела его, захлёбываясь рыданиями. Каждый кусок вырывал что-то из горла, что-то густое, болезненное и глубоко зарытое. После первых секунд она даже не чувствовала вкуса. Просто жевала, плакала и позволяла себе чувствовать то, что сдерживала с того дня, когда он произнёс её имя, словно оно ничего не значило. Потому что в тот момент она не была сильной. Не была умной. Не была солдатом. Она была просто девушкой в запертой комнате. Одинокой. И голодной.