Phantom bonds

На следующий день не произошло ровным счётом ничего. Никто не заходил. Тишина, будто поглотившая коридор за пределами камеры, казалась неестественной, зловещей. Только изредка до нее доносились звуки спешных шагов. Потом — снова тишина. Ни одного слова, ни единой интеракции. И самое главное — ни единого звука от Джеймса. Это должно было бы радовать. Но тревога, глухая, как гул под кожей, не отпускала. Ближе к полудню дверь лязгнула. Рэйвен вскочила, тело среагировало раньше разума. В проёме появился мужчина, которого она не видела раньше. Высокий, жилистый, с жесткой осанкой, будто вырезанный из металла. На поясе красовался электрошокер, армейский нож с чернёным клинком, изогнутый резак и странный цилиндрический предмет — возможно, дозатор нейропаралитиков. Лицо — маска, лишённая любых эмоций. Глаза были такими же мертвыми. Рэйвен тут же мысленно просчитала варианты: если он подойдёт близко, можно попытаться резко упасть ему под ноги, сбить с толку и навалиться всем телом. Прокованные ноги сделают это почти невозможным, но если он схватит её — укус, удар головой, а дальше, как пойдет. Он подошёл. Пальцы скользнули за пояс. Сердце Рэйвен колотилось в груди, как запертая птица. Но он достал ключ. Щелчок. Металл разомкнулся с холодным звуком, который отдался эхом в её голове. Наручники, ставшие за это время частью её тела, исчезли со все еще перебинтованных запястий. Ещё один щелчок. Скобы с ног. Свобода. Формально. Она осталась стоять, не отводя взгляда от фигуры мужчины, будто пытаясь прочесть в его молчаливом силуэте хоть крупицу намерения. Он не сказал ни слова. Не удостоил её ни жеста, ни взгляда. Просто повернулся и вышел, будто выполнял техническое задание, не имеющее отношения к живым людям. Дверь за ним закрылась с глухим звуком. Другого от верных рабов Гидры ожидать не следовало. На мгновение пространство вокруг словно провалилось в пустоту. В эту щель между тишиной и страхом. Рэйвен не двигалась. Казалось, если она пошевелится, мир снова набросится на неё — с цепями, ударами, вопросами и криками. И только когда давление в груди стало невыносимым, она заставила себя вдохнуть. Воздух резанул лёгкие, и она, словно пробудившись, медленно поднялась. Каждое движение отзывалось эхом боли в теле, которое теперь ощущалось чужим, как будто оно принадлежало другому человеку, покинутому, изломанному. Рёбра — два, три, может, и больше — отзывались тупым жаром с каждым вдохом. Кожа под одеждой пылала, словно всё ещё жила своей собственной, больной жизнью. Правое плечо отказывалось повиноваться — возможно, вывих или растяжение связок. Она не могла точно сказать: боль давно перестала быть различимой — всё слилось в один мутный фон страдания. Но она стояла. И этого было достаточно. Взгляд упал на пол — туда, где ещё вчера она лежала, цепляясь пальцами за бетон, крича от боли, когда электрические импульсы пронизывали нервные окончания. Темное пятно всё ещё алело в трещинах пола — не её кровь, возможно, чья-то ещё. Или всё-таки её? Она не знала. Не хотела знать. Только отпрянула от этого места, будто от чего-то одушевлённого, злобного. Оно дышало ненавистью. Она перебралась на другую сторону камеры и опустилась на пол, прислонившись к холодной стене, будто это могло стать хоть какой-то защитой. Камень давал опору, а внутри неё всё шаталось, ломалось, скручивалось в тугой узел, который невозможно было развязать. Её разум оставался в плену, даже если тело больше не было заковано в сталь. И всё, что она чувствовала — не облегчение вовсе, а ужас от предстоящего. Из этого мрачного потока мыслей вывел раздавшийся прямо у двери её камеры звук быстрых шагов. Сердце сжалось. Шаги приблизились — и внезапно глухой удар. Что-то тяжёлое рухнуло, словно тело. Прямо под дверью. Она вскочила — автоматический рефлекс, первобытный, как инстинкт. Резко встала в боевую стойку, прижавшись к стене рядом с дверью. В ушах звенело. Руки дрожали — от боли, от напряжения, от предчувствия. Снова шаги. Короткие. Осторожные. Тишина. Плотная, вязкая, как кровь. Замок щёлкнул. Сердце чуть не выскочило из груди. Она сжалась, готовая броситься, как зверь, в последний бой, но появившееся в проёме лицо застало врасплох. Джеймс стоял, чуть пошатываясь. Его волосы касались скул, лицо — как выбеленная гипсовая маска. Глаза были уставшими, но все такими же живыми. Горящими, но будто почти сломленными. Её сердце пропустило удар. Она застыла, не дыша. Он шагнул к ней. В его движении не было силы — только стремление дотронуться. Убедиться, что она настоящая. — Джеймс… — выдохнула она, шёпотом. Он заключил её в объятия. Коротко. Неуверенно. Но в этом прикосновении было всё: страх, вина, потребность защитить. Он тут же отстранился, заглядывая в её лицо. — Ты можешь идти? — голос его хрипел, словно пересохшее горло не позволяло говорить громче. Она кивнула. Он всё равно поддержал её за талию — надёжно, почти бережно, как будто боялся снова её потерять. У выхода она заметила тело. Тот самый мужчина, что снял с неё наручники, лежал на полу. Без сознания, возможно, мёртв. Лицо разбито, кровь растекалась по серому бетону, образуя пятно — отражение происходящего. — Что-то нечисто, — вдруг сказал Джеймс, не сбавляя шага. Рэйвен перевела взгляд на него. Она уже знала, к чему он клонит. Его голос прозвучал глухо, словно сквозь слой ваты, но в нём не было ни сомнений, ни тревоги. — Слишком мало охраны. Меня оставили без препаратов на несколько часов. Коридоры почти пустые. Она сжала зубы. Слишком хорошо знала, о чём он говорит. Без регулярного введения ингибиторов его регенерация вступала в силу. Метаболизм разгонялся, молекулы препарата выгорали, слишком быстро уничтожая действие. Она вспомнила, как щёлкнули замки на её наручниках. Как будто кто-то позволил ей выбраться. Как будто хотел этого. — Предлагаешь развернуться? — спросила она, сдерживая рвущийся на волю адреналин. Он только бросил на неё взгляд. Ни кивка, ни слова. Они пошли дальше. По дороге к лестничному пролету среди многочисленных комнат Рэйвен заметила одну. Свет вырывался наружу, заливая бетон серым, мёртвым сиянием. Комната была просторная, заставленная стеллажами, металлическими шкафами, рабочими столами, на которых валялись прозрачные пакеты с бирками, контейнеры, обрывки одежды, даже окровавленные бинты — всё, как в хранилище улик. Или вещдоков. На одном из этих столов лежал её рюкзак. Она знала, что люди, пришедшие за ней в Сан-Педро-Сула, забрали её с вещами, видимо, в надежде на то, что найдут что-то стоящее. Рассуждая о том, что пытки ее после обыска вещей так и не прекратились, найти им ничего не удалось. Чему она была пиздецки рада. Она вырвалась из руки Джеймса и бросилась внутрь. Сердце глухо бухало в груди. Он не остановил её. Не одёрнул. Просто пошёл следом, за что она была ему благодарна. Пусть молчаливая, но поддержка была нужна отчаянно. Она схватила рюкзак и судорожно рванула к выходу. Они почти добрались до лестничной площадки, когда Рэйвен, не в силах ждать, начала перебирать содержимое. Пальцы рылись, трясли замки, откидывали молнии — она искала фотографию. Фотографию, которую прятала, как святыню. Её не было. Исчезла. Вместе с кислородом в лёгких. Паника ударила по ней, как молот. В груди всё сжалось. Воздуха стало слишком мало. Слова — слишком далекими. — Рэйвен? — Джеймс настороженно обернулся. Она подняла взгляд. Глаза расширены, лицо побледнело. — Это важно, — прошептала она, и не дожидаясь его ответа, развернулась и кинулась назад. Каждый шаг — как удар битой по ребрам. Ноги гудели от напряжения. Правое плечо — тупая, невыносимая боль, но она бежала. Сквозь коридоры, обратно в ту комнату. Там никого не было. Только тишина, полки, стеллажи. Она металась по ним в беспорядке, как зверь, попавший в капкан. Стряхивала ящики, срывала коробки, вытряхивала мешки. Мозг лихорадочно прокручивал варианты, но тело действовало инстинктивно. Уйти без фото? Невозможно. Если она уйдёт, последствия обещали стать необратимыми. — Что-то потеряла? Позади раздался голос — гладкий, холодный, вязкий, словно масляная плёнка, расплывшаяся по мутной воде. Резко развернувшись, Рэйвен столкнулась взглядом с Фогелем, застывшим в проёме. В его руках покоилась та самая рамка, беззвучно вращаемая пальцами, словно она была не чем иным, как игрушкой или трофеем, вызывающим у него ленивое удовлетворение. Он не отводил от неё взгляда, изучая её с тем ледяным вниманием, которое способно обнажить душу. — Рэйвен, — протянул он почти ласково и цокнул языком. — Я ведь считал тебя гораздо более смышлёной. Но ты, кажется, слишком сентиментальна. Она шагнула к нему. Он поднял руку, и пистолет, будто выросший из воздуха, упёрся ей в грудь. — Хотя, — продолжил он, — это и моя слабость тоже. — Ты скорее сгниёшь заживо, чем испытаешь хоть крупицу настоящих чувств, — прошипела она в ответ. — Не говори так, — обиженно произнёс он, но его глаза оставались все такими же мёртвыми. — Ты же не знаешь, что именно ты стала моей слабостью. Он посмотрел на фото. Провёл по нему пальцем. Улыбнулся, почти с нежностью. Больной, извращённой. — Когда я увидел это в твоих вещах… я просто решил оставить себе… частичку тебя. Сентиментально, не правда ли? Всё остальное, конечно, забрали на экспертизу. Подробную. Он взмахнул рукой и ударил рамкой по дверному косяку, отчего стекло тут же разлетелось в дребезги. Звон прошёлся по комнате, как выстрел. Он вынул фото, всё ещё держа девушку под прицелом. Пальцы ловко перевернули его, взгляд скользнул по обратной стороне. — Но никто не идеален, да? — От этого места давно ничего не осталось, — попыталась блефовать она. Он фыркнул. — Это мы проверим. Щёлкнув пальцами, он подал знак. В проём безмолвно вошли двое — её палачи, те самые, чьи лица она запомнила до последней царапины. Зверь внутри неё проснулся мгновенно. Вскипевшая ярость прорвалась наружу — Рэйвен зашипела, откинувшись назад, словно раненная хищница, ощетинившаяся при приближении чужих рук. Их прикосновения снова впились в её тело — наглые, уверенные, мерзко знакомые. — Только посмей, — прохрипела она, вырываясь, — если ты хоть пальцем коснёшься его, если с его головы упадёт хотя бы один чёртов волос… я выверну тебя наизнанку. По кускам, слышишь меня? Фогель приподнял уголки губ, усмехнувшись. — Об этом не беспокойся, дорогая. Когда мы закончим, он уже не будет представлять угрозы. Нам. Она попыталась вырваться снова, но её уже волокли обратно. Не успела она добавить и слова, её уже втолкнули в камеру, словно ненужный груз. Дверь захлопнулась за её спиной, издав глухой металлический щелчок. Снова наступила тишина. Удушающая. И такая, сука, безжалостная.

***

Не отличая день от ночи, Рэйвен терялась в собственных мыслях, растворяясь в бесконечном потоке боли, молчания и подавленного дыхания. Свет не гас — стерильный, неумолимый, он сочился из потолочной лампы, создавая не свет, а иллюзию присутствия чего-то живого, чего-то человеческого. Здесь же — не было ничего. К ней никто не заходил. Ни садисты, ни палачи, ни те, кто обычно приходил, чтобы вырвать из неё крик. Только врачи — безликие, точные, как скальпель. Надев перчатки, они входили, молча скользя мимо, проверяя состояние её тела, но не касаясь души. Им не было дела до того, что она больше не спала, что у неё выработалась боязнь тишины. Их интересовали только параметры. Цифры. Давление. Пульс. Целостность тканей. Убедившись в том, что три ребра были сломаны, они наложили компрессионные повязки, периодически прокапывая её седативными препаратами с морфином. Один из врачей — высокий, с костлявым лицом и тонкими губами, зашёл на четвёртый день. Она, приподнявшись, тихо, с хрипотцой в голосе, спросила: — Зачем я им? Он не ответил. Даже не посмотрел. Продолжив осмотр, он вышел, не проронив ни слова, будто она была не человеком, а экспонатом, слишком шумным, чтобы быть интересным. На следующий день, когда дверь снова со скрежетом открылась, и в проёме возник всё тот же врач с гнилой полуулыбкой, Рэйвен, сжав кулаки, поднялась чуть выше: — Что вы с ним делаете? Где он? Он задержал на ней взгляд, вымученно, мерзко усмехнувшись, как будто наслаждаясь моментом. Его голос был холоден, как хирургический инструмент: — Вы скоро всё узнаете, мисс Эбернатти. И исчез, оставив за собой тягучую, липкую пустоту. Она не двигалась, только смотрела в закрытую дверь, ощущая, как изнутри всё сжимается. Как с каждой секундой что-то внутри неё гниёт, разлагается, ломается. Пальцы дрожали — не от страха, а от ярости. Она задыхалась от ненависти к себе. Как она могла быть такой идиоткой? Хранить адрес на обратной стороне фотографии — не просто опрометчиво, это было преступно наивно. Она могла уничтожить его. Должна была, но рука никак не поднималась. Естественно, она знала этот адрес наизусть. Знала о складе на окраине Чикаго. Обшарпанное здание, замаскированное под склад старой мебели. Внутри, за фальшпанелью, скрывался металлический люк. Он открывался кодом, который знали только она и отец. Внизу — бетонный бункер, не отмеченный ни на одной карте. Без окон, без выхода. Внутри — ящики, папки, устройства, схемы. Пыльные, но пугающе живые. Тексты, написанные лихорадочным, до боли знакомым почерком. Проект «Зимний Солдат». Алгоритмы. Психотронные методы. Подробные описания реконструкции памяти, работы с дофаминовой системой, изоляции волевой активности. Она знала. Она всё это читала. И всё равно не уничтожила в прах. Потому что в каждом слове, в каждом листе жила тень отца. Его вера. Его проклятие. И теперь всё это попадет в руки мерзким, до мозга костей гнилым отродьям Гидры. Из-за неё. Но хуже было не это. Хуже было то, что она не учла. Что никогда, ни за что не подумала бы, что встретит его. Джеймса. Что однажды он войдёт в её жизнь не как монстр, не как легенда с чужим прошлым, а как живой человек. Израненный. Уставший. Честный. Такой, каким его никто не знал. Что он станет для неё чем-то большим, чем просто именем из отчётов её отца. Что она станет бояться за него больше, чем за себя. Рэйвен закрыла глаза. Сердце гулко било в висках. Грудная клетка ныла, словно внутри копошились гвозди. Её мутило от бессилия, всё что ей оставалось сейчас это обречённо верить, что её отец был неправ. Что вторично заложенный код для реактивации Зимнего Солдата не сработает.