Темный рыцарь для Дракона

Тарр ходил по залу, руки сжаты в лёгкий кулак, но взгляд скользил куда-то мимо стен и тренировочных мишеней. Он чувствовал, как напряжение внутри растёт — смесь раздражения, возбуждения и глубокой неудовлетворённости. Последние дни — тренировки, объяснения, повторения — сделали его острым, как натянутая струна, и каждая секунда без движения, без близости, лишь усиливала внутреннее жжение. Он замечал, что мысли сами собой скользят к Драко: к его лицу, к лёгкой улыбке, к тому, как тот сосредоточенно повторял движения, едва не касаясь его руки. И чем дольше он наблюдал, тем больше Тарр ловил себя на том, что готов был прижаться к Драко, не думая о публике, не думая о том, что вокруг стоят авроры и ученики. Содрать чёртову мантию и покрывать поцелуями шею и обнаженные бледные плечи, оставляя на них метки от губ и клыков. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь прогнать эти мысли, но не смог. Внутри что-то рвалось, требуя действия, и раздражение смешалось с желанием — почти физическим, требующим контакта, тепло которого могло хоть немного снять напряжение. Тарр сжал кулаки и тихо выдохнул. Ему оставалось только ждать момента, когда можно будет уйти с глаз всех, уединиться и дать волю тому, что копилось внутри. И каждый взгляд на Драко был словно маленький взрыв: острое желание и желание подчинить его себе хотя бы на миг. Тарр дождался момента, когда они вошли в Дом Блэков, а площадь Гриммо осталась позади за дверью, когда вокруг больше не было глаз, не было посторонних. Едва переступив порог, он с силой прижал Драко к массивной двери, его пальцы впились в плечи, удерживая. И в тот же миг губы Тара нахлынули на губы Драко — жадно, без удержу, с той первобытной страстью, которую он так долго сдерживал. Мантия не выдержала — ткань с треском порвалась, производитель, возможно, гордился её прочностью, но сейчас она лишь шуршала в руках, ничтожно перед натиском силы и желания. Драко лишь на мгновение замер, а потом ответил, будто и сам ждал этого момента, отдаваясь каждому движению, каждой жадной ласке. Тарр провёл руками по его спине, ощущая тепло кожи сквозь ткань, каждый вдох, каждый вздох были словно электрический разряд. Они стояли так, поглощённые друг другом, пока мир снаружи переставал существовать — оставались только они, жар, треск разрываемой мантии и то ощущение, что желание может разорвать всё, кроме них двоих. Они так и не добрались до спальни, полностью поглощённые страстью прямо на ступенях, ведущих на второй этаж. Портреты, словно понимая, что это не их дело, стыдливо покинули свои рамы, растворяясь в стенах и оставляя их наедине с мгновением. Тарр, с силой и нетерпением, разорвал пояс на брюках Драко, и пуговица, летя куда-то в темноту, затерялась навсегда. Дорогая шелковая рубашка, которую Малфой любил и берег, мгновенно превратилась в никому не нужную тряпку, разорванную на куски под натиском желания. Каждое движение Тара было наполнено жадностью и нетерпением, каждое прикосновение — острым как лезвие ощущением, что весь мир снаружи исчез. Они стояли на ступенях, их дыхание слилось, пальцы запутались в волосах, а страсть шептала, что ни один шаг к спальне теперь не нужен — весь мир сейчас сжимался до одного мгновения, до одного тела, до одного желания. Тарр исследовал тело Драко заново, каждое прикосновение рук, каждое движение губ и языка было наполнено жадным вниманием. Он словно пытался запечатлеть каждый изгиб, каждый изгиб мышц, каждый запах и вкус, как будто боялся, что больше никогда не сможет прикоснуться к своему Дракону. Он буквально пил его дыхание, заглушая стоны поцелуями, превращая каждый звук желания в молчаливое шептание между ними. Каждое прикосновение было одновременно исследованием и утверждением — доказательством того, что этот момент, это тело, этот человек — теперь его. После короткой передышки, когда дыхание постепенно приходило в норму и разум начал возвращаться к работоспособности, они попытались направиться в спальню. Но низкая скамейка у окна на втором этаже оказалась слишком заманчивой, чтобы пройти мимо. То, что произошло на ней, стало импровизированной ареной страсти. В процессе скамейка не выдержала натиска — лопнула, развалилась на доски, оставив за собой лишь щепки и смятую ткань подоконника. Но для Тара и Драко это не имело значения: каждая деталь, каждая трещина и скол стали частью их совместного момента, очередным доказательством того, что ничто не способно удержать их друг от друга. Дизайн ванной тоже испытал на себе последствия их страсти: дорогой мраморный пол украсили длинные следы от когтей и полосы, оставленные ударом хвоста Тарра, словно кто-то чертил невидимые узоры. Кран с горячей водой был сорван с места, а зеркало — слегка задребезжало от случайного толчка. И хотя по прошествии времени они попытались как-то «прибрать» хаос, устроенный ими, казалось, что никакие усилия не смогут стереть следы их энергии: каждый скол, каждая царапина напоминали о том, что для Тарра и Драко этого всё ещё было слишком мало. Кульминацией стала спальня Лорда Блэка. Кровать, на которой поколения Блэков рождались и уходили из этого мира, была полностью разрушена. В моменты, когда Тарр терял контроль над собой, часть мебели вспыхивала адским пламенем, огонь вырывался из-под рук, будто реагируя на его страсть и магию, но тут же гас, оставляя на полу и стенах глубокие тёмные следы, прожжённые отметины, словно сама комната запоминала их присутствие. Каждая искра, каждый ожог на мебели становился немым свидетельством того, как сила и желание переплелись, разрушая и создавая одновременно. Утро было тихим, хотя вокруг царили хаос и руины. Матрас, сдвинутый на пол, был единственным остатком кровати, на которой до рассвета Тар и Драко успели оставить отпечаток своего желания. Остатки деревянного каркаса и обгоревшей мебели лежали разбросанными, как напоминание о страсти, которая не знала границ. Тар, растянувшись на матрасе, улыбался — довольный, словно сытый кот, который только что украл самый жирный кусок рыбы со стола. Его глаза блестели, руки лениво потягивались, а дыхание было ровным, уверенным. Драко лежал рядом, уставший, с волосами растрёпанными, прикрытый остатками шелкового одеяла, но лицо светилось тихим удовлетворением. Он даже не пытался спорить или ворчать — это было слишком прекрасно и утомительно одновременно. Внезапно на пороге появился Кричер с подносом. Без лишних слов, почти бесшумно он поставил чашки с кофе, маленькую тарелку с свежими круассанами и молоко. Едва дождавшись взгляда, который можно было прочесть как «Спасибо, не мешай», Кричер скрылся, будто унес свою долю от греха подальше. Тар, с довольной улыбкой, поднял чашку к губам, наслаждаясь ароматом и теплом. Он сделал глоток, глаза закрылись на мгновение, а затем он с лёгкой насмешкой посмотрел на Драко: — Вот так начинается утро после настоящей битвы, — пробурчал он, почти мурлыча. Драко лишь кивнул, позволив Тару быть в центре своей вселенной на эти тихие мгновения, когда мир снаружи ещё не успел напомнить о себе.