Мама сказала — сестра

      — Мам, тут такое дело, — сжато говорил Сережа в трубку телефона, пока помогал сестре разуться и вылезти на рентгенологический стол, пока его не выгнали из кабинета. — Карина вчера ногу подвернула, а сегодня в школе случайно упала. Ее отправили на рентген и вот… Да, мы в больнице. Если все будет хорошо, то сразу домой поедем, я такси вызову… А, так даже? Хорошо тогда, пока. — Парень сбросил вызов и в который раз убедился, что у матерей есть сверхспособность звонить тогда, когда совсем не надо этого делать.       Он прислонился к холодной крашенной в непонятный цвет стену и выдохнул, чтобы хоть немного привести нервы в порядок. Сережа, конечно, понимал, что с девочкой из детдома будут определенные трудности, но не думал, что с ней же будет в больнице уже второй раз за шесть дней от дня ее появления в семье, и уж точно не предполагал, что ночью будет бегать по безлюдным улицам Москвы в поисках сестры. И тем более даже в страшных снах не видел врать маме о том, как ее новоиспечённая дочь получила травмы. Он начал ловить себя на мысли, что хочет просто сдаться и жить, как и жил, а Карина останется просто Кариной — обычной сестрой, простой одноклассницей.       В коридоре была цельная тишина, вплоть до того, что люди в очереди не переговаривались, казалось, что и не дышали, из-за чего Сережа чувствовал себя крайне неуютно. Он машинально потер виски, считая секунды, когда это все наконец-то закончится.       Через несколько минут дверь открылась и оттуда, прихрамывая, вышла Карина. Все взгляды почему-то были нацелены на нее. На лице не было страха — только усталость и злость на саму себя. Сколько раз она говорила брату, что все нормально, нога пройдет и нет надобности ехать в больницу? Ровно столько, сколько он ее и игнорировал.       — Ну? — Сережа сразу подался вперед.       — Все хорошо, — ответила девушка, нацепив маску отрешенности. — Перелома нет. Сильный ушиб и растяжение.       — Хоть что-то хорошо, — он облегченно выдохнул. — Лечение какое? Мазь и полный покой?       — Без мази. Все нормально. Не первый раз, — безэмоционально отвечала Карина, пока они медленно шли к выходу из больницы.       — Карин, я не раз тянул связки. Да и разрывал тоже. Там всегда назначают мазь, — мягко говорил Сережа, но подобное поведение сестры потихоньку начинало раздражать.       — В этот раз ничего не назначали. Просто сильно не нагружать, без танцев, спорта и все такое по списку.       — Ты же знаешь, что тебе не нужно покупать лечение за свои деньги? Мы — семья, — Сережа тут же раскусил замкнутость сестры.       Карина остановилась, а потом резко, как смогла, повернулась к брату.       — Ты когда-нибудь жил там, где тебе не рады? Где ты просто никто и даже у швабры больше прав? Нет? А я жила. И фраза «мы — семья» мне значит ровно ничего. Эта «семья», — девушка нарочито показала воздушные кавычки, — у меня шестая. И каждый мне говорил «мы — семья, мы будем тебе помогать, ты теперь наша». В результате я все равно почему-то оказывалась в детдоме с почти зажившими ранами, со сросшимися переломами и километровыми счетам за моё содержание. Думаешь, мне прям в кайф так жить? Когда твоя мама за мной пришла, ты не представляешь, как сильно я хотела отказаться от удочерения, но при отказах меня забирали всегда и ад начинался с первых минут. Сон на открытом балконе даже зимой, лишение еды, закрытый вход домой. Детдомовцам нельзя возвращаться хотя бы на ночевку, таким образом маленькая семилетняя я ночами могла бродить вокруг дома в ожидании утра. — Она сжала руки в кулаки так, что побелели костяшки. — В конце концов еле живую возвращали обратно, отдавали чеки и номер карты и все заканчивалось тем, что «сама виновата, что не смогла приспособиться». А у тебя есть двое родителей, пусть даже в разводе, но хотя бы живы, в отличие от моих. Тебя никто и никогда не упрекал, что тебя слишком много. Ты вырос в нормальных условиях с постоянными людьми в твоей жизни. Ты знаешь вообще какого-то это потерять обоих родителей за секунду? Знаешь, как называть чужих людей «мамой» и «папой», чтобы они через месяц забыли о твоем существовании? Думаешь, я снова хочу это все проходить? Жить с чужими людьми под крышей и опять делать вид, что я полноценная? Называть тебя с Пашей братьями, а Валентину Викторовну мамой?       — Ты хочешь сказать, что мы с тобой друг другу никто? — обескураженно переспросил Сережа, будто вся речь пролетела мимо отдельными урывками.       — Ты меня знаешь шестой день. Кто мы с тобой вообще можем быть?! Как там говорят: сытый голодного не поймет. Вот и ты не поймешь, если не побываешь в моей шкуре. — Карина спрятала руки в карманы, чтобы удержать порыв активной жестикуляции.       — Тогда может прервешь процесс удочерения? Дело до суда еще не дошло. Доказательства физического насилия буквально на лицо. Будет что следующим чужакам рассказывать, — он говорил так же резко, но голос не повышал. — Скажешь, что лишали еды, как раз запись в больнице есть, по ногам били, — парень кивнул на ее голеностоп, — на кровати не разрешали спать, — он качнул головой. — А! Еще и на работу запретили ходить. Вот и полное комбо собралось!       — Так как удочерением занимается твоя мама, то сегодня же поговорю с ней. Если она сразу все напишет и подпишет, то до конца дня меня в вашей жизни не будет, можешь не волноваться.       Сережа замер. Несколько секунд он просто смотрел на Карину, не веря, что она действительно и серьезно это сказала. У него не нашлось слов — внутри будто все обрушилось.       — Ты себя вообще слышишь? — наконец-то выдохнул он и его голос предательски дрогнул. — Ты правда думаешь, что мы тебя взяли, как игрушку? Ты действительно думаешь, что нам наплевать? Что мы вот так сразу возьмем и все подпишем, потому что тебе в очередной раз показалось, что все против тебя?       — Показалось? Я давно научилась различать, — холодно произнесла она.       — Поверить не могу, что я тебя забирал с работы, поехал с тобой в больницу, выходные провел не отходя, хотя у меня были и другие дела. Ночью шастал, чтобы тебя найти, даже сейчас мы с тобой опять в больнице. А ты все равно говоришь, что мы чужие, — отчаянно говорил Сережа. — Ладно, если ты себе так решила, то пусть так и будет. Тебя мама сейчас заберет, а я прогуляюсь. Еще репетиция сегодня, — он тяжело взглотнул.       — Меня не надо забирать, — твердо проговорила Карина.       — Ты же поговорить с ней хотела. Хотя бы с этих соображений, — парень просто пожал плечами, его взгляд не выражал уже совсем ничего.       — Мне нужно в детдом, шаблоны заявлений взять.       — Хочешь прийти полностью подготовлена? — хмыкнул он и набрал номер Валентины Викторовны. — Мам, Карина хочет еще в детдом попасть, проведать кого-то на пару минут, сможешь с ней заехать? Я на репетицию пойду… Нет, меня не надо подвозить. Спасибо, она будет ждать. — Лазарев спрятал телефон. — Мама рядом уже.       — Почему ты не сказал настоящую причину почему я в детдом хочу? — Карина наклонила слегка голову и нахмурила брови.       — Она крепко привязалась к тебе. Пусть лучше от тебя услышит. — Сережа смерил сестру взглядом и сделал несколько шагов назад. — Я все равно рад, что ты появилась в нашей жизни. Помогла многое переосмыслить. Надеюсь, без нас тебе будет и правда лучше.       Карина молчала. Сережа кивнул ей и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушел прочь.       Девушка осталась стоять на месте, сжимая руки в карманах, не зная, что делать дальше, пока брат не скрылся за поворотом. До разговора решение казалось, как никогда правильным, но теперь снова все перевернулось. В голове шумело, будто кто-то включил старый телевизор, на котором не было сигнала, а внутри все перемешалось: злость, усталость, вина и непривычная пустота.       «Я все делаю правильно. Зачем затягивать? Рано или поздно сами откажутся. Лучше сделать это сейчас», — убеждала она себя, но сердце бешено колотилось, словно уличало ее во лжи.       Через несколько минут подъехала машина.       Валентина Викторовна вышла к дочери, как всегда, собрана, в пальто и перчатках, будто даже события последних дней не могли выбить ее из привычного ритма жизни.       — А где Сережа? — тихо спросила она, чтобы не спугнуть девочку.       — Ушел. Сказал, что на репетицию, — пусто ответила Карина, не поднимая взгляда на женщину.       — Поссорились?       Девушка кивнула, удивляясь проницательности приемной мамы.       — Расскажешь?       — Думаю, он лучше перескажет.       — Понятно. Садись. — Валентина Викторовна открыла дверь машины и помогла Карине сесть с комфортом. — Вы подрались может вчера? — спросила она, когда они на пару метров отъехали от больницы.       — С чего Вы взяли? — Карина свела брови, нахмурившись.       — Ссадины на лице, синяки, нога.       — Нет, — отмахнулась девушка. — Вчера ногу подвернула в результате чего и упала. А сегодня подножку в школе подставили. Из-за этого пришлось в больницу ехать.       — И что рентген сказал?       — Все нормально. Ушиб и растяжение.       — Может тогда в детдом в другой день съездим? — осторожно спросила Валентина Викторовна. — Сейчас надо дать ноге покой, дома отлежишься.       — Я ненадолго, — спокойно ответила Карина, глядя в окно. — Просто надо пару бумаг забрать.       — Каких бумаг? — не удержалась женщина, а внутри начало зарождаться неприятное чувство.       Девушка на секунду замялась, не зная, что говорить.       — По удочерению. Надо, чтобы Вы кое-что еще подписали перед тем, как процесс перейдет в суд и в результате закончится.       Валентина Викторовна кивнула, а взгляд задержался на лице дочери. Слишком отрешенное, слишком собранное — словно была к чему-то готова.       Дальше они ехали молча. Женщина полностью сконцентрировалась на дороге, чтобы не думать о лишнем, а Карина не понимала, почему на душе так гадко. В ее жизни такие ситуации были не первыми, но с этой семьей все чувствовалось по-другому, будто она сама осознавала, что семья ее действительно принимает, как равную, а не как очередную и временную.       — А Сережа, — Валентина Викторовна нарушила тишину, и девушка вздрогнула от неожиданности, — он сильно расстроен, да?       — Похоже на то, — коротко ответила Карина.       — Он к тебе очень привязался за эти несколько дней, — мягко проговорила женщина. — Ты ему не безразлична. Он видит в тебе настоящую сестру, а между подростками в семьях часто возникают конфликты. Ему нужно остыть и тогда вы сможете спокойно поговорить. А зная его, то он и до конца репетиции не добудет, чтобы с тобой помириться. Это Пашу он может послать на все четыре стороны, а с тобой все иначе.       Карина оставила реплику без ответа, а только сильнее сжала руки в карманах, словно сдерживала то, что невыносимо рвалось наружу.       Спустя некоторое время показалось здание детдома — серое, неприметное, и само собой давящее лишь своим видом. У девушки пересохло во рту. Впервые ей так сильно не хотелось возвращаться в до боли знакомые стены. Каждый раз она мечтала, когда снова вернется, а теперь хотелось просто развернуться и убежать. Даже не домой, а просто хоть куда-то, лишь бы не туда.       — Я тебя здесь подожду, — произнесла Валентина Викторовна, плавно остановив машину перед входом. — Постарайся недолго.       Карина кивнула и открыла дверцу. В лицо сразу ударил холодный воздух — совсем непривычно после теплой машины.       Несколько секунд она смотрела на дверь, где все заканчивается, а потом начинается вновь. Глубоко вздохнув, собравшись с мыслями и еще раз убедившись в правильности своего решения, она медленно похромала ко входу.       Внутри пахло как всегда: моющими средствами, хлоркой и варенной гречкой. Мимо снова и снова проносились толпы детей, некоторые узнавали Карину и кратко с ней здоровались — место, не подходящее для привязанности: некоторых забирали раз и навсегда, некоторых не забирали никогда, а некоторых, как Карина, забирали и тут же возвращали и казалось этот круг никогда не разорвется.       Дежурная при входе удивленно вздернула брови.       — О, Кариночка! А ты чего здесь? — спросила Елена Петровна, слегка обнимая бывшую воспитанницу.       — На пару минут. Нужно несколько бумаг забрать. Тамара Юрьевна не занята? — тихо ответила она.       Дежурная кивнула, но взгляд стал настороженным.       — Можешь проходить, она у себя. Только не говори, что ты обратно к нам, ладно? А то сердце разорвешь, ей-богу.       Карина ничего не ответила, а только улыбнулась одними губами, глаза по-прежнему отображали ничего кроме пустоты. Она знала: именно сейчас все решится, или начнется заново.

***

      Спустя несколько минут Карина вышла с кабинета, держа в руках еще хрустящие копии шаблонов заявлений о прекращении опекунства и о прекращении процесса удочерения. Теперь их ждал тяжелый разговор, и девушка понятия не имела, как его корректно начать. Всегда отказывались от нее, а теперь получается, что отказывается она.       Карина выскочила на улицу, не попав на глаза дежурной, и быстрее пошла к машине.       — Взяла? — спросила Валентина Викторовна, пытаясь утолить свое любопытство, и завела машину, когда девушка пристегнулась на переднем сидении.       — Да, — кивнула она и спрятала бумаги в рюкзак. — Ничего серьезного, просто небольшие формальности.       Несколько минут в машине царила тишина, прерываемая гулом печки. Никто не мог подобрать правильных слов, как начать и продолжить разговор, но думали об одном и том же.       — Карин, — тихо и спокойно проговорила Валентина Викторовна. — Эти бумаги… Они касаются твоего вопроса в больнице?       Ответа не прозвучало. Карина тяжело взглотнула и уставилась на рюкзак на коленях, будто видела его впервые. Молчание затянулось. Но тем самым и отвечало на все вопросы.       Женщина все поняла, и поджала губы, чтобы скрыть дрожь.       — Я не хочу заставлять тебя остаться, потому что так мы ничем не будем отличаться от тех семей, — она выдохнула и крепче сжала руль. — Я только хочу знать почему.       Карина чуть повернула голову, не поднимая взгляда.       — Потому что ничего не изменится. Вы меня знаете только шесть дней, а вот уже сколько проблем: дважды в больнице и…       — Что-то еще было?       — Вчера я дважды сбегала с дома, Сережа ночью искал меня сам, но Вам соврал, чтобы Вы не волновались, — она решила признаться, все-таки Валентина Викторовна хоть напоследок должна знать всю правду именно от нее. — Потом полночи провозился, обрабатывая мне раны, так как налетела на компанию с детдома. Там не очень любят тех, кого забрали оттуда. Сегодня перессорилась с половиной класса, из-за чего Вас скоро могут в школу вызвать.       Женщина заморгала, останавливая непрошенные слезы.       — С другими детьми это и были бы проблемы, но ты совсем другая. Ты выросла по другим правилам и законам. Я точно знаю, что на все эти поступки были и есть свои причины.       — Это совсем не оправдание. Любая семья в итоге скажет, что я трудный ребенок.       — Нет, — Валентина Викторовна покачала головой. — Любая адекватная семья скажет, что ты — ребенок. Ребенок с тяжелым прошлым. Вряд ли кто со взрослых сможет такое пережить. Я не хочу бросаться шаблонными фразами типа: «ты сильная и у тебя все получится» и уговаривать тебя, но подожди один день. А завтра скажешь свое окончательное решение, хорошо? Обещаю, что не буду тебе мешать. Сережу тоже заставлю не вмешиваться.       Карина прочистила горло.       — Он не против. Я с ним уже говорила об этом.       Женщина застыла, не зная, что говорить. В таком поведении она совсем не узнавала своего сына. Она могла бы ожидать такого от старшего, но никак не от младшего. Она прерывисто задышала.       — Думаю, это было в порыве злости. К тому же я думаю ты ему нравишься, и не только как сестра, — произнесла она. В памяти всплывали урывки разговоров с сыном, где он расхваливал Карину, а глаза блестели от радости и счастья. — Он испугался. Ему тоже надо немного времени.       Девушка больше ничего не ответила. Внезапно машина влетела в немного глубокую яму, от чего и шатнулась. Валентина Викторовна чертыхнулась, а Карина заметила свои дрожащие руки, которыми тут же схватилась за рюкзак. Хотелось что-то сказать, но в голове была сплошная пустота.       Когда они свернули к подъезду, машина затихла, и женщина сказала:       — Не спеши с документами. Подумай. Одна ночь ничего не изменит. А утром скажешь мне свое окончательно решение.       Карина только кивнула.       В квартиру они поднимались в тишине. В прихожей пахло обедом, но дома были лишь они двое.       — Он скоро вернется. Не выдержит и придет. Сам себя съест, — добавила Валентина Викторовна, заметив, как взгляд Карины остановился на кроссовках брата, а потом пошла на кухню. — Держи, — через несколько минут она протянула дочери тюбик мази. — Это от растяжений. Сереже постоянно покупаю с его-то активностью. Обедать, кстати, будешь, или успели в школе поесть?       Девушка немного помедлила, а потом поддалась вперед.       — Спасибо Вам, — прошептала она, сжимая приемную маму в слабых объятиях. — За всё.       Валентина Викторовна чуть заметно улыбнулась сквозь слезы и с радостью ответила на объятие. Почувствовала, как под пальцами дрожит хрупкое плечо дочери и от этого сердце еще сильнее защемило.       — Тебе не за что благодарить, — надломано произнесла она. — Все происходит своим чередом. Можно тебя еще о кое-чем попросить? — добавила она после небольшой паузы.       Карина кивнула и отстранилась.       — Можешь эту ночь спать в кровати? И в пижаме. Не ради нас. Ради себя.       Девушка закусила губу.       — Попробую, но не гарантирую. Вы спрашивали об обеде… Не буду, мы как раз перед больницей успели покушать. — Она на секунду задумалась, стоит ли говорить. — В школе, кстати, преподает мой знакомый из детдома. Первый раз за одиннадцать лет сегодня увиделись. Хотел меня когда-то удочерить, но когда пришел, то меня уже не было там. — Женщина заинтересованно слушала и поймала себя на мысли, что стена между ними не то что дала трещину, а просто начала таять. — Простите, что я Вам это говорю. Сережа почти начал сцену ревности, когда узнал, а я просто хотела с кем-то поделиться. Простите еще раз, — Карина тут же сжалась, а женщина положила ладони ей на плечи.       — Ты правильно сделала, что рассказала. Это очень хорошие новости! Мы стараемся тебя понять, но здорово, что в школе есть человек, который прожил схожий опыт. А знаешь, что еще хорошо?       Карина вскинула голову.       — Ты сегодня наконец-то начала говорить «я» и пока что это самое прекрасное за весь день.       Девушка слабо улыбнулась.       — Тебе помочь ногу обработать?       — Нет, думаю, здесь смогу сама справиться, спасибо.       Карина впервые оставила обувь в коридоре, среди всей, что принадлежала жильцам квартиры, и повесила куртку вместе со всеми. Затем медленно прошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Первым делом она положила мазь на стол, а следом и документы и долго смотрела на них, не мигая.       Вдруг взяла ручку, притянула бумагу ближе и подвела руку к строчке.       Пальцы дрожали, а глаза щипало.       Ей казалось, что если сейчас без промедлений поставит хотя бы подпись, то сердце прекратит так сильно болеть. Но чем дольше смотрела на пустую строку, тем больше убеждалась, что после этого это будет окончательный финиш.       «Одна ночь», — в голове эхом отдавались слова приемной мамы.       Карина зажмурилась, резко отодвинула бумаги, откинула ручку и медленно осела на пол, прислоняясь спиной к шкафу и закрывая голову руками.       — Не могу, не могу, не могу, — шептала она раз за раз, пытаясь сделать рыдания максимально беззвучными.       Она не знала сколько так просидела, пока не прозвучал стук в дверь.       — Карин, я на работу еду, к ночи только вернусь. Обед и ужин в холодильнике. Покушай хоть что-то.       Карина закивала, вытирая слезы тыльной частью ладони.       — Хорошо, хорошей смены! — сдавленно проговорила она и услышала хлопок входной двери.

***

      — Я дома! — крикнул Сережа с порога поздно вечером.       Еще с улицы он заметил, что на кухне горит свет и понял, что смена мамы уже закончилась. Весь день он обдумывал свои слова и ссору с Кариной и корил себя, что вообще сдался и такого наговорил. Парень прекрасно знал все нюансы жизни сестры и еще до знакомства зарекся никогда этим не упрекать, а теперь девушка возвращается в детдом из-за него. На репетиции он был максимально отрешенным, пока учительница и одногруппники не начали кричать на него, и он просто ушел. До вечера он гулял улицами Москвы в попытках прочистить мысли. Не забыл зайти и в детдом, где его ошарашили тем, что Карина все-таки была и забрала какие-то документы.       Он, не включая свет, скинул кеды и повесил куртку. Из кухни доносился только звук работающего холодильника и запах малинового чая.       Валентина Викторовна обхватила руками чашку и просто смотрела в одну точку. Увидев сына, она немного нахмурилась, но взгляд был спокойный.       — Сегодня поздно, — приглушенно сказала женщина. — Репетиция затянулась?       — Нет, — отозвался он, стараясь звучать естественно. — Гулял.       — Ясно, ужинать будешь?       — Не хочу. Слишком поздно уже.       Он сел на стул напротив мамы и опустил взгляд на свои руки.       — Вы были в детдоме? — спросил он, будто ничего не знал.       — Были, — ответила она.       Сережа сжал руки в кулаки, но не по-злому.       — И?       — Она взяла документы. Я пока ничего не подписывала.       Парень выдохнул.       — Я все испортил. Я сорвался на нее, хотя и знал всю ситуацию.       — Не говори глупостей, — Валентина Викторовна встала из-за стола и провела рукой по плечу сына. — Думаю, она еще в пятницу так решила. Она же спрашивала, наткнулась на отрицательный ответ и решила действовать сама.       — Да, но, если бы я нормально говорил, она бы была здесь с нами, а не опять там, — Сережа постепенно повышал голос, но вовремя вспомнил о соседях.       — Так, а почему ты думаешь, что она там? Она не ушла, — она немного улыбнулась, понимая, что, хотя бы на одну ночь удержала человека, который за такой короткий период стал ей безгранично важным.       — Ты так говоришь, чтобы меня успокоить. А по факту я даже в школе ее больше не увижу, — подросток покачал головой в неверии.       — Зачем мне врать? Карина, кстати, сегодня поделилась, что встретила знакомого. Рассказала о событиях последних дней. Даже обняла меня. Сама. Я ничего не расспрашивала. Она сама позволила себе быть обычной, а не сильной. Может это и есть звоночком, что она никуда не уйдет.       — Думаю, если она решила, то точно с концами.       — Как знаешь. Но сейчас она спит у себя в комнате. Дома, с нами, в своей комнате, — уточнила Валентина Викторовна. — Можешь проверить, раз мне не веришь. Только тихо, не разбуди.       Она вышла с кухни, а Сережа тут же последовал ее примеру. Подошел к двери комнаты сестры и еле слышно нажал на ручку. От ее вида сердце парня защемило: волосы растрепались, лицо все еще в синяках, которые подсвечивал уличный фонарь. Но его внимание привлекло другое: Карина спала на кровати. Под одеялом. Пусть и с краю, но на кровати. И в пижаме, которую ей купила его мама. И от этого стало легче.       — Точно не уйдет, — проговорил он одними губами и улыбнулся, пока взгляд не упал на бумаги на письменном столе. Парень тихо вошел в комнату, забрал документы и закрыл за собой дверь. Через какую-то долю секунды он ворвался в комнату мамы. — Останется, говоришь?! Не уйдет?! Она уже все заполнила! Осталась только твоя подпись. Это ее последняя ночь с нами… — его взгляд потух и он понял, что с подписью рухнул и весь мир.