Васильки в твоих волосах

Я вжимался в сиденье мотоцикла, чувствуя, как каждый поворот трека врезается в тело, выметая из головы весь лишний шум. Порывы ветра хлестали по шлему, будто плети, но мне плевать — чем быстрее, тем легче не думать о том, о чём нельзя. Саори… одно лишь имя — уже пытка для моей психики. Она где-то рядом, как тень, как холод по коже. Но здесь, на треке, я стараюсь не замечать её присутствия. Я просто еду. Дышу. Чувствую дорогу. А Усаги… она другая. В ней — лёгкость, чистота, что-то неуловимое, что невозможно удержать, но хочется, чтобы было рядом хотя бы на мгновение. Каждое воспоминание о ней — как редкий глоток воздуха среди хаоса. Я беру поворот шире, потом резче, позволяя мотоциклу танцевать под собой. Адреналин сметает всё лишнее, оставляя только скорость и рёв двигателя. Иногда кажется, если ехать ещё быстрее, смогу вычеркнуть из головы всю эту путаницу. Но в глубине знаю: решения не приходят сами. Трек — это пауза. Мой способ не думать, не сойти с ума. И всё же, когда колёса касаются асфальта, а я ловлю мгновение ясности, понимаю — нужно быть смелым. Нужно сделать выбор. Но пока — просто ехать. Я свешиваюсь, отвожу ногу, наклоняю мотоцикл — почти касаюсь коленом трека. Руки расслаблены. Голова — наконец-то пуста. Когда мотор затихает, в ушах ещё гудит эхо скорости. Я снимаю шлем, чувствуя как сердечный ритм постепенно приходит в норму. Воздух неподвижен, слишком тихо после рёва двигателя. В раздевалке пахнет металлом, потом и чистящим средством. Я стягиваю перчатки, бросаю их на скамью, рядом летит комбинезон. Экипировка отправляется в шкафчик, дверь гулко захлопывается — и в этом звуке будто финальная точка сегодняшнего заезда. Под струями душа плечи понемногу расслабляются. Горячая вода обжигает кожу, но приятно — заставляя меня видеть больше, чем раньше. Саори, ложь, страх, необходимость притворяться… Всё это не имело смысла. Ибо, всё отчётливее проявлялись рытвины в легенде Саори. Выражение её лица на ужине, разбудило дремлющие нейроны в моём мозгу. И мелочи, которые я отбрасывал из виду постепенно складывались в единое полотно. Полотно пропитанное зловонием обмана. Быть одураченным - горько, но хуже всего, то что втянут в это болото был не только я. Хелен заслуживает правды. Не полуправды, не смягчённой версии — настоящей. Она всегда верила в меня, когда я сам себе не верил. И теперь, если я не найду в себе сил всё рассказать, снова предам это доверие. Я выдыхаю, прислоняюсь лбом к холодной плитке. Да, пора. Когда возвращаюсь домой, на часах уже десять вечера. Несколько минут колебаний — и всё же набираю номер Хелен. Знаю, она ложится спать после одиннадцати. Уже поздно, но мне нужно позвать её пообедать со мной. Чем раньше, тем лучше. — Здравствуй, дорогой! Ты поздно. Что-то случилось? — ласковый голос Хелен сразу придаёт уверенности. — Привет! Нет, всё хорошо. Только вернулся с работы, — отвечаю, машинально поправляя папки на столе, которые и так лежат идеально. ОКР проснулось, а лучше бы спало вечным сном. — Как прошёл рабочий день? — Прекрасно. Нагрузок стало меньше, чем во время стажировки. - я пошёл на кухню надеясь, что проснётся мой аппетит. - Нас семь человек в команде, обязанности распределены равномерно. Я доволен, — говорю искренне. Поначалу мне казалось, что такой малый объём работы связан с недоверием начальства к новичку. Но сегодня за обедом мой напарник, техник по имени Таширо, сказал, что весь проект тянет на себе главный конструктор. О причинах он не обмолвился, и я перестал на этом зацикливаться. — Очень за тебя рада, — на том конце провода щёлкнула зажигалка. Хелен, как всегда, поджигала благовония перед сном. — Почему мне кажется, что ты звонишь не просто поговорить о работе? — Так и есть, — я нажимаю кнопку электрического чайника и опираюсь бедром о столешницу. — Давай завтра, за обедом. Не телефонный разговор. — Как скажешь, дорогой. Я как раз буду недалеко от бюро в середине дня, — мягко отзывается она, будто чувствует, что мне будет нелегко. — Спасибо, Хелен. Спокойной ночи, — говорю я и, услышав в ответ её привычное “береги себя”, отключаюсь. Экран телефона гаснет, а я ещё несколько секунд смотрю в темноту. Завтра — без масок. На следующее утро я ушёл в работу с головой. Это было проще, чем думать. Сосредоточиться на чертежах, цифрах, расчётах — будто спрятаться за ними. Каждая линия на экране, каждый отчёт и таблица успокаивали, как ровное дыхание. В такие моменты я почти ощущал себя машиной: точно, без эмоций, слаженно. Хелен всегда говорила, что работа помогает упорядочить мысли. Наверное, поэтому я и держался за неё — как за спасательный круг. Я знал, что тётя сильная, многое пережила. Но именно это и пугало: вдруг я снова причиню ей боль? Она приняла Саори как родную, верила, что я нашёл своё счастье. А я позволил этой лжи пустить корни. Теперь придётся выкорчевать её, как старый, но сильный пень. С особой осторожностью, чтобы в этой почве могло прорасти что-то новое. Коллеги шутили в обеденной зоне, но я пропустил всё мимо ушей. Даже кофе казался безвкусным. Не потому что день был тяжёлый — просто внутри царила пустота перед грозой. Я ловил себя на мысли, что будто отмеряю минуты до встречи. Всё остальное — лишь фоновый шум. Кафе было небольшим, утопающим в приглушённом свете бумажных фонарей. Возле барной стойки негромко звучал джаз, а от кухни доносился аромат мисо и жареного лосося. Я выбрал столик у окна — подальше от шумных компаний, где можно говорить без свидетелей. Хелен пришла точно в назначенное время, глаза её светились теплом. — Надеюсь, я не заставила тебя ждать, — сказала она, снимая пальто и аккуратно вешая его на спинку стула. — Совсем нет. — Я поднялся, помог ей с креслом. — Рад, что согласилась встретиться. Мы сделали заказ — чай сенча для неё, чёрный кофе для меня, и пару блюд наперекрёст, «чтобы попробовать всё по чуть-чуть», как сказала Хелен с улыбкой. Поначалу разговор тек спокойно: о работе, о погоде, о незначительных новостях. Я рассказывал о команде, о проекте, стараясь не выдавать, что внутри у меня всё сжато пружиной. — Звучит, будто ты нашёл своё место, — заметила Хелен, осторожно размешивая чай. — Видишь, я говорила, что ты умница и совсем справишься. — Своё место? Возможно. Просто… пока мне всё удаётся, что мне может не нравиться. — Я усмехнулся. — Меня тревожит, как неизбежные промахи могут повлиять на мои суждения. — Это нормально, — она чуть прищурилась. — Но если концентрироваться на том, что в любой момент может случиться ошибка, ты упустишь суть и точно споткнёшься. Главное — не занимайся самобичеванием. Потом разговор плавно перешёл к ней. — А как журнал? — спросил я. — Ты говорила, что готовите спецвыпуск к фестивалю. — Да, у нас горячая пора, — с улыбкой ответила Хелен. — Все носятся, как муравьи. Один материал по режиссёрам японской новой волны едва не сорвался — автор заболел. Пришлось срочно переписывать самой. Но мне даже нравится этот хаос, знаешь? Когда всё кипит, но ты чувствуешь, что это — твоё. Я смотрел, как она говорит — спокойно, уверенно, чуть устало, но с тем самым блеском, который помнил с детства. Этот блеск означал одно: она счастлива. И именно поэтому мне было так тяжело — я знал, что сейчас могу разрушить этот мир её спокойствия. — Ну, выкладывай, — сказала она наконец, подперев подбородок рукой. — Что тебя гложет? Я глубоко вдохнул. — Не знаю, с чего начать… — С начала, — просто ответила она. И плотину прорвало. Слова вырвались сами — о Саори, о странном ощущении, будто мою волю кто-то держал в тисках и о тех моментах, когда её взгляд холодил кровь. О том, как всё это стало ловушкой, и о бессилии вырваться. Говорил сбивчиво, временами осекался, будто боялся услышать себя со стороны. Хелен не перебивала. Только изредка кивала, не отводя взгляда. Когда я замолчал, в кафе стояла почти священная тишина — только посуда звенела на дальней кухне. Она долго молчала. Лицо оставалось спокойным, но в глазах — целый шторм. Хелен грациозно подняла чашку, отпила и медленно поставила её обратно на блюдце, затем, не глядя, провела пальцем по краю. — Знаешь… — наконец произнесла она, — я ведь чувствовала, что с Саори что-то не так. Сначала думала — ревную, или просто придираюсь. Но разве на меня это похоже? Всё дело в её взгляде. Она смотрела на тебя… так, будто всё остальное в мире переставало существовать. Хелен подняла взгляд на меня. — И в этом не было любви. Было что-то другое — болезненное, жадное. Я не знала, как тебе об этом сказать, — голос её дрогнул, но тут же окреп. — Боялась, что обижу. Что ты подумаешь, будто я не принимаю твой выбор. Я опустил глаза, чувствуя, как от её слов защемило в груди — не от упрёка, а от тепла. — Мне стоило услышать это раньше, — сказал тихо, не сдержав горечи в голосе. — Нет, — твёрдо сказала Хелен и покачала головой. — Всё случилось тогда, когда должно было. Мне жаль, что ты прошёл через такой горький опыт. Прости за мои слова, но тебе, в какой-то степени, это было нужно. Ты больше никогда не вернёшься к саморазрушению, наблюдая его со стороны… — она чуть сжала мою руку, — и теперь мы вместе. А я не позволю никому забрать у тебя веру в себя. Она произнесла это спокойно, но в её голосе звучала сила — та, что не нуждается в громких словах. И я вдруг понял, что никогда не смотрел на происходящее с этой стороны. Хелен была права: ни за что я не вернусь в эту пучину. Коснувшись дна и оказавшись в кромешной тьме, я понял, как нуждаюсь в свете. Свете Хелен. Свете Усаги. — Сейчас ты пойдёшь на работу, а я позвоню мистеру Оосава и договорюсь о встрече вечером. Ты, я, Саори и он, — Хелен посмотрела на меня взглядом, который не предполагал моих возражений. На этот раз их и не нашлось. — Пусть видят, что ты не один. Я на твоей стороне. — У Саори есть отец, — добавила она, слегка прищурившись. — Влиятельный, обеспеченный человек. И мне трудно поверить, что он не нашёл другого выхода, кроме как принести твою волю в жертву. Время до вечера пролетело быстро — работа поглотила всё моё внимание. Разговор с Хелен придал уверенности. Я помнил, как вела себя Саори во время ужина с семьёй Цукино: наигранная кротость, фальшивая искренность, притворное дружелюбие. Чистый фарс. В её зависимости я не сомневался — она была склонна к одержимостям. Наркотики, люди... Но теперь я понял, что моя жалость к ней делала меня слепым. Саори не хотела, чтобы её спасали. Большую часть времени она симулировала психические срывы, устраивая представления для меня. У меня перехватило дыхание от собственного озарения. Мистер Оосава, конечно, был в курсе и всячески поддерживал дочь. Безусловная родительская любовь? Зачем всё это? Сыграть на моих слабостях, удержать подле себя. Я винил себя за чёрствость по отношению к Саори, за тысячу вещей, что казались неправильными. Но понял одно с самого начала: она мной одержима. И проигнорировал. Моё ЭЭГ наверняка показало бы мозговую активность улитки в то время. Я вспомнил слова парня в клубе: - Она не невинная овечка и не жертвенный агнец. Туман отступил. И появилась суть. За час до конца рабочего дня позвонила Хелен и сообщила, что нас ждут в восемь вечера в доме Оосава. Я не ощутил ничего, кроме решимости, и на лице невольно появилась улыбка — стало легче дышать. Без пяти восемь мы с Хелен сидели в машине и ждали когда откроют ворота во владения семьи Оосава. Резиденция алкогольного магната не отличалась особой помпезностью, это была, что ни на есть тихая роскошь. Ничего кричащего, но при одном взгляде понимаешь, что сюда вложено очень много денег. Не то, чтобы меня это когда-то особо волновало. Однако, теперь мне и вовсе казалось странным, что Мистер Оосава одобрил меня в роли партии для своей дочери. Я не беден, но и не баснословно богат. Спасибо родителям, что позаботились о моём наследстве. Следовательно в глазах отца Саори, существовал риск того, что я мог позарится на их внушительные счета в банке. Это лежит на поверхности. Выходило, что отцу сложно отказать дочери. Она без сомнения получала, всё, что хотела. Сначала вещи, потом личности. Рано или поздно граница сотрётся. Самый простой ответ, как правило самый верный. - Нервничаешь? - Хелен встревоженно смотрела на меня. И я легко улыбнулся ей. - Нет, я просто думаю обо всём и не о чём. Но мне нравится этот полет мысли. - Ты справишься! - тётя похлопала меня по предплечью и затем легонько сжала мою руку. — Не сомневаюсь, — я накрыл её ладонь в безмолвной благодарности. Когда ворота раскрылись, мы проехали по идеально ухоженной аллее. Дом возвышался на пригорке, подсвеченный золотым светом — как сцена, где уже готово представление. И нас ждали. Мистер Оосава встретил нас у дверей лично — идеально выбритый, в безупречном костюме. Его улыбка не доходила до глаз. — Рад, что вы пришли. Прошу, ужин уже накрыт. Мы с Хелен обменялись коротким взглядом. Отказаться сейчас означало бы проявить неуважение. Мы знали это. Он знал это. И всё это — его территория. Длинный дубовый стол ломился от изысканных блюд: морепродукты, мясо, соусы, десерты — всё выглядело так, будто мы попали в тщательно срежиссированную сцену. Тишина была плотной, как туман. Только звон приборов. Ни лёгкого смеха, ни коротких разговоров о прошедшем дне — ничего, что могло бы придать этому ужину человеческое лицо. Саори сидела напротив меня. Платье — на полтона откровенней, чем обычно. Не вульгарно, а ловко, будто и не было намерения соблазнить. Это обнажило очередную истину: она плохо знала меня. Я не из тех, кто будет капать слюной при виде глубокого декольте на женском платье. Может это бы и сработало, будь это особенная для меня женщина, любимая. Не Саори. Холодная ясность была со мной, что безмерно радовало. Мистер Оосава размеренно расспрашивал Хелен о делах, не сводя с меня взгляда, будто проверяя реакцию. Она отвечала с той же безупречной сдержанностью, с какой я резал кусок рыбы на тарелке. У нас с ней не было молчаливого диалога — мы просто знали, где мы сейчас и с кем. Каждый делал то, что должен. Каждый вёл себя так, как нужно, без нервозности, только тихая уверенность в собственных действиях. Я ощущал, как внутри собирается сила — не громкая, а сосредоточенная. Туман, которым некогда Саори опутала моё сознание, окончательно рассеялся. Теперь она не управляла моим сердцем. Не касалась разума. Когда десерт не успели подать, Саори тихо отставила бокал, обхватив его дрожащими пальцами — слишком нарочито, чтобы быть правдой. — Мамору… — она произнесла моё имя едва слышно, как будто боялась сорваться. — Можно… поговорить? Наедине. Мистер Оосава даже не поднял брови — будто ожидал этого. — Ах, молодость! Развлекайтесь, — сказал он ровным голосом, в котором не было ни тепла, ни участия. — А я пока проведу время с Хелен. Я заметил, как Хелен слегка выпрямилась в кресле. Отца Саори, казалось, забавляла вся эта ситуация. Это был его дом, его правила. Не зря же он пригласил нас к себе и поместил в определённые рамки. Саори шла впереди по коридору, мелкие шаги, будто в них пряталась неуверенность. Она, вероятно, знала, как вызывать во мне защитный инстинкт. Конечно, знала. Я шёл следом и впервые не чувствовал желания её защищать. Потому что теперь видел её насквозь. Комната для гостей, куда она меня привела, напоминала сцену: красный бархат на окнах, по любопытной иронии напоминал театральный занавес. Она не приближалась, как раньше. Не строила глаз. Просто обняла себя руками, будто боялась развалиться на части. — Ты странный сегодня, — выдохнула она, чуть охрипшим голосом. — Как будто тебя подменили. — Нет, — я ответил спокойно, почти мягко, — просто перестал пребывать в иллюзиях. Пафос и драма — всё как она любит. Саори вскинула взгляд, и в нём вспыхнуло раздражение. На миг. Едва заметно. Раньше я бы не уловил — был слишком ослеплён жалостью. А сейчас еле сдерживался, чтобы не расхохотаться от собственной наивности. — Я… Я не притворялась, — прошептала она, и даже дрожь в голосе показалась отрепетированной. — У меня правда срывы. Ты же знаешь. — Знаю, — я сделал шаг ближе. — Знаю, что ты хорошо играешь. Знаю, что манипулировала мной. Знаю, что больше не куплюсь. Саори едва заметно пошатнулась, но не от боли, не от мнимого психического расстройства — от того, что её разоблачили. — Я любила тебя, — прошептала она. — Это не любовь. Это болезнь… — ответил я. — То, что было между нами, было нездорово. Пелена спала давно, но только в этот момент я окончательно осознал всю тишину, которая скрывалась за её словами. Никакой сумасшедшей страсти. Никакого спасения. Только зависимость и власть. Она отступила на шаг, и впервые за всё время в её глазах не было игры. Только пустота и злость, спрятанная под маской слабости. Саори молчала всего несколько секунд, в затем задумчивый взгляд сменился на безумный. И вдруг её губы скривились в неестественной ухмылке. — Так… это всё из-за этой девчонки? — прищурившись, спросила она. — Какой девчонки? — мой голос оставался спокойным, но внутри всё похолодело. — Усаги, — её тон сорвался на презрительный смешок. — Думаешь, я не заметила, как ты на неё смотрел на балконе ресторана? Она улыбнулась, и эта улыбка не имела ничего общего с теплом. В её глазах вспыхнула злая радость — она почувствовала, куда бить. Мгновение я замер. Слышать имя Усаги из её уст было почти кощунством. Словно кто-то произнёс молитву, приправляя её грязными ругательствами. А потом чёрная ненависть заструилась по венам, растворяя те капли хорошего, что ещё теплились в моей душе по отношению к Саори. — Не смей, — тихо сказал я. Голос был ровным, и именно это заставило её дрогнуть. — Что? — она рассмеялась, но звук вышел фальшивым, ломким. — Я только сказала правду. У тебя всё на лице. Смешно — ты всегда ищешь кого-то, кого можно спасти. Сначала — меня, теперь её… — Она не ты, ей не нужно спасение, — отрезал я. Саори замерла, будто не поверила, что я сказал это вслух. — О, я знаю. Она — свет во мраке твоего существования, да? Та, что смотрит на тебя снизу вверх, как на героя. А ты — благородный рыцарь. — Саори шагнула ближе. — Я — это так, временное явление, а её ты ждал всю жизнь, верно? Она не знала. Не могла знать. Усаги снилась мне с шести лет — глаза, голос, тёплый свет в темноте. Я искал её взгляд в толпе, в лицах прохожих, в каждой чужой улыбке. И когда судьба столкнула нас, и я увидел глаза Усаги, то узнал её мгновенно. Не разумом — сердцем. Душой. — Ты ничего не знаешь, — произнёс я спокойно. — Не о чувствах, не обо мне и тем более не о ней. Между нами повисла тишина — тяжёлая, как натянутая струна. Саори попыталась удержать маску, но на миг я увидел: в её взгляде мелькнул страх. Она поняла. Её власть закончилась. Саори отступила на шаг, но не сдавалась. Её лицо оставалось холодным, почти безмятежным, но глаза метали искры. Она понимала: я раскусил её. И теперь нужно было что-то придумать. — Ну что ж, — сказала она тихо, словно сама себе, — раз я ни о чём не ведаю в этой жизни… Вдруг она резко подняла голос и упала на колени: — Мамору, я просто хотела понять, что с тобой! Почему ты так странно себя ведёшь? Ты словно отдалился… а я, между прочим, вчера примеряла свадебное платье! Что это? Очередная попытка меня вернуть? Саори и вправду безумна, но это не моя вина. Она потерялась где-то между намерениями вызвать во мне жалость и настоящей истерикой. Я сделал шаг ближе, и голос мой был тихим, ровным, но твёрдым: — Тебе пора остановиться, Саори. Я больше не верю. Она замерла, словно ожидала удара, но я не двинулся. Внутри меня кипела ярость, но разум был чист: никаких эмоций, только факт. Она пыталась управлять мной — больше не получится. — Вставай, нам нужно вернуться, — холодно проговорил я и подал ей руку, хотя и не желал к ней даже прикасаться. Саори резко оттолкнула мою ладонь, поднялась и, наконец стряхивая с себя прежнюю роль, подошла к окну. В её движениях исчезла мягкость — остались только холод и раздражение. — Ты узко мыслишь, Мамору, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Твоя праведность застилает тебе глаза. Неужели не хочешь спросить, зачем всё это было? — Нет. Уже не хочу. Она усмехнулась, качнув головой. — Конечно. Так проще. Разделить всё на белое и чёрное. На виноватых и святых. — Саори, ты лгала мне всё время. Здесь полутонов нет! — ответил я. — Ах, вот как? — её голос стал резче. — И теперь ты решил, что я — чудовище? Потому что не прячусь за добродетелью? — Разве не этим ты всё время занималась? — спокойно спросил я. Она развернулась, и на лице впервые не было маски. В её взгляде смешались злость, усталость и что-то ещё — неуловимое, как отблеск тьмы в глубине зеркала. — Ты думаешь, понял меня? — прошептала Саори. — Нет, ты просто наконец увидел то, что не хотел видеть. — Может быть, — ответил я. — Но мне этого достаточно. Саори тихо рассмеялась — сухо, почти беззвучно. — И всё же… — она скользнула взглядом в сторону, будто невзначай, — куда мне тягаться с совершенством? Всё из-за неё. Усаги. Внешность ангела, большие голубые глаза. Раздражает, что ты на такое повёлся. — Осторожнее, — сказал я тихо. Внутри завыли адские псы, готовые броситься и рвать плоть посягнувших на святое. Она права, Усаги — ангел, а я далеко не он. Саори усмехнулась, но в её глазах мелькнуло нечто похожее на смятение. — Знаешь, как было невыносимо видеть, как ты смотришь на неё. На меня ты так никогда не смотрел. Не любил, — она замолчала на секунду, опустив взгляд. — Слишком светлая девчонка, меня от таких тошнит. Она повторялась, то ли из-за своего безумия, то ли тянула время. — Саори, не впутывай сюда третьих лиц, тем более Усаги, — моё терпение лопнуло, и я буквально зашипел, прищурив глаза, которые наверняка метали молнии. Накатила такая усталость, что ненависть вырвалась на свободу. — Буду предельно откровенен с тобой, моя дорогая невеста, — с омерзением выплюнул я. — Благороднее всего было бы развернуться и выйти отсюда, но ты добиваешься совсем иного. Саори улыбалась с пустыми глазами, глядя на меня, словно вампир, питаясь моей злостью. — Так на, держи, — я шагнул к ней, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. — Всё, что во мне осталось — это презрение. Ещё одно слово об Усаги — и тебе не поможет даже отец. Окончание фразы я выдохнул ей в лицо, опалив её своей яростью. Она побледнела, отступив на шаг. Впервые в её глазах промелькнуло что-то похожее на настоящий страх. — Думаешь, можешь угрожать мне? — прошипела она, но голос её дрогнул. — Я не угрожаю. Я предупреждаю, — ответил я ровно и твёрдо. — И ты знаешь, что я человек слова. В комнате повисла тяжёлая тишина. Саори, поражённая, смотрела на меня — впервые отдалённо похожая на себя прежнюю, какой была в начале наших отношений. Но всё это было ложью. Саори вся подобралась, пытаясь вновь втянуть меня в бесполезную ругань, но я опередил её: — Хватит! Между нами всё кончено, — собрав остатки самообладания, я спокойно добавил: — Живи дальше, Саори. Тебе наконец пора понять, кто ты есть. Не дожидаясь ответа, я развернулся и покинул гостевую — что стоило сделать намного раньше. Когда свежий воздух коридора коснулся моего лица, я не почувствовал, что напряжение спало. Не почувствовал освобождения. Не почувствовал радости. Чувства просто исчезли. Полная пустота. А в голове одна предельно чёткая мысль: «Всё правильно!» Спустившись в гостиную, я увидел, что мистер Оосава с Хелен устроились на диване у камина. В руках у мужчины низкий стакан с янтарной жидкостью, у тёти изящная чашка, предположительно с чаем. Они сидели друг напротив друга, будто ведя партию в невидимые шахматы. Хелен выглядела напряжённой, что неудивительно — этот человек вызывал неосознанный дискомфорт у окружающих. А вот мистер Оосава, напротив, был расслаблен, его ничего не беспокоило. Так часто бывает с людьми, имеющими власть над другими. Чиновники, политики, крупные бизнесмены. Среди них есть люди с принципами и высокими моральными ориентирами. Но Оосава утратил свою человечность. Я уже не думал, что всё было ради дочери. Видя мужчину сейчас, казалось, ему просто нравилось играть чужими жизнями. Поэтому мне нужно как можно скорее увести Хелен из этого дома. Пусть и хотелось высказать всё в лицо этому человеку, но мне всё же было больше четырнадцати. Юношеский максимализм оставил меня, когда я бросил беспробудное пьянство. — Кажется, нас ждут плохие известия, Хелен, — сказал Оосава, первым замечая моё присутствие. На лице его не отразилось и подобия беспокойства. Тётя оглядела меня с тревогой, и я легонько кивнул ей. Хелен едва заметно встрепенулась, и поза её стала намного более уверенной. Хорошо, так я и задумывал. — Да, порадовать мне вас нечем, — холодно заметил я, смотря чётко на мужчину. Отвести взгляд сейчас было смерти подобно. — Мы с Саори расстались. — Как же так! — притворно воскликнул Оосава. — Вы были идеальной парой. Хелен хранила молчание, также пристально наблюдая за мужчиной. — Не сложилось. Мы поняли, что не подходим друг другу. — Мы? — Я в большей степени, Саори пока тяжело принять факт нашего разрыва, — спокойно проговорил я, пытаясь заметить хотя бы толику изменения в глазах Оосава. Но как и у его дочери, в них ничего не было. — Весьма печально, — бесцветно заметил он и отпил из стакана. Выражение его лица стало скучающим. — Сэдэо, мы не будем вас более задерживать. Наверняка, вы хотите сейчас позаботиться о дочери, — мягко проговорила Хелен, поднимаясь с дивана. — Спасибо за чудесный ужин, жаль, что прощаемся на такой ноте, но сердцу не прикажешь. — Ооо, мы не прощаемся с вами, — Оосава встал и зловеще улыбнулся. Мгновение, и улыбка стала доброжелательной. — Не к чему сжигать мосты, вы хорошие люди. Расторжение помолвки — это не трагедия. Никто же не умер, — добавил он, слегка наклонившись и понизив голос. — Поэтому до свидания. Очень надеюсь в скорости увидеться с вами. Он проводил нас до двери, склонил голову и удалился. Мы с Хелен быстро покинули территорию поместья. Хотелось как можно скорее сбежать от этой семьи. — Поговорим, когда ты будешь готов, — Хелен подала голос, когда мы отъехали от злосчастного дома на пару километров. Она нежно погладила меня по лицу во время остановки перед светофором. Погружённый в свои мысли, я не сразу ответил тёте. — Меня не покидает чувство сожаления, — сказал я, шумно выпустив воздух из лёгких. — То ли от того, что тратил время. То ли от того, что всё же оказался прав. — Ты её любишь? — мягко спросила Хелен. — Не люблю и не любил, — пробормотал я, горько усмехнувшись. — Кажется, и симпатия испарилась, когда я уехал в Мюнхен. Думаешь, подлец? — Не говори чепухи, Мамору, — Хелен вперила в меня свой грозный взгляд. — Ты чудеснейший молодой человек! Столько терпел, пытаясь защитить меня и эту неблагодарную Саори. — Она громко фыркнула и свела брови на переносице, значит, злилась. — Не спорю, я весьма недовольна твоим самопожертвованием, обманом и тем, что меня ты посчитал слабым звеном. Однако именно гнусные намерения делают нас плохими, а ты действовал во благо. Весьма коряво, на мой взгляд, но это вопрос опыта. Хелен улыбнулась, и от этой улыбки мне стало менее паршиво. Загорелся зелёный. И я воспринял его как знак, что наконец могу двигаться дальше. К своему дому и тихой гавани.