Инструкция по воспитанию главных героев

«Судьбу редко зовут по имени — чаще её дергают за рукав,

пока она не оглянется и не спросит: “Опять ты?”»

Мы спустились с платформы, и шум праздника постепенно стихал позади. Толпа расходилась волнами, оставляя после себя тёплый аромат горячего риса, ладан и лепестки, что ветер гнал по каменным плитам, как чьи-то забытые молитвы. Я шла чуть впереди — привычка, выработанная за века: если идёшь первой, проще скрыть дрожь в руках. Се Лянь шёл рядом, стараясь не наступать на подол моего одеяния, и в этом простом движении было больше уважения, чем в сотне поклона. — Вы не изменились, наставница, — сказал он наконец, нарушая звенящую тишину. — Даже спустя год всё так же действуете по наитию, не спрашивая разрешения ни у небес, ни у императора. Я усмехнулась и ответила ему: — Я бы сказала — с благословения собственного здравого смысла. К тому же, если бы я всегда ждала разрешения, ты бы до сих пор держал меч за лезвие. Он усмехнулся, но уголки его губ дрогнули, смягчая иронию. — А я-то надеялся, что вы забудете про тот случай. — Забыла, конечно, — фыркнула я. — Ровно до тех пор, пока не вспомнила, что мне снова предстоит иметь дело с упрямым принцем. Он засмеялся — тихо, по-настоящему, не так, как при дворе. Этот смех я помнила: светлый, немного застенчивый, как у мальчика, который ещё не знает, что впереди у него тысячи лет испытаний. — Упрямство — заразно, — сказал он. — Думаю, вы его и передали. — Тогда признаю поражение, — ответила я, бросив на него косой взгляд. — Никто не должен страдать от моих спорных методов наставничества. Мы шли между рядами алых знамен, ленты которых шевелились на ветру, словно напоминали о старых клятвах. Мимо нас проходили придворные, склоняя головы, но мне казалось, будто в мире остались только двое: он — и я, с моими неуместными шутками и застывшей усталостью в сердце. В какой-то момент он замедлил шаг, повернулся ко мне и посмотрел прямо, без тени притворство. В его взгляде не было уже того восторженного обожания, что раньше. Теперь — уважение, мягкое, спокойное… и что-то ещё, от чего хотелось отвернуться. — Я рад, что вы вернулись, — тихо сказал он. — Когда пришло письмо, я не был уверен, что вы действительно приедете. «Не был уверен…» Звучит почти как: «Не верил, что вы ещё можете». Может, он и прав. Я и сама не всегда верю, что всё это — не сон. — А ты недооцениваешь мою привязанность к тебе и твоему отцу, — усмехнулась я, чтобы не дать мыслям прорваться наружу. — Вечно всё бросаю ради вас, как только становится жарко. — Спокойствие вам не к лицу, — заметил он мягко. — Вы как снегопад: красивая, но всегда с ветром. Я на мгновение остановилась и спросила: — А это здесь при чём? В этот момент думала про «Снегопад». Интересно, осознаёт ли он, что это не просто поэтичное сравнение, а часть моей сути? На мой вопрос он не ответил, а только улыбнулся, а я спросила: — Это попытка сделать комплимент или скрытая критика? — Обе, — честно признался он. — Я ведь учился у вас. Мы оба засмеялись. И в этом смехе на миг растворились титулы, прошлое и даже богам навязанные роли. Он был тем самым мальчишкой, который когда-то спрашивал, может ли принц смеяться громко. А я — той женщиной, что отвечала: «Если смех искренний — может». — Ты вырос, Се Лянь, — сказала я, глядя на него. — Раньше ты спорил со мной, потому что думал, что я ошибаюсь. А теперь споришь, чтобы убедиться, что прав сам. Он чуть улыбнулся, наклонил голову. — Значит, вы всё ещё следите за мной. — Кто-то же должен, — ответила я тихо. — Ты слишком часто забываешь, что не обязан спасать весь мир в одиночку. Он не стал возражать. Только взгляд его стал теплее, а в воздухе повисла едва ощутимая тоска — не к человеку, а к тому времени, когда всё казалось проще. Мы подошли к повозке. Солнце клонилось к закату, заливая улицу золотом. Его волосы светились в этом свете, будто сами небеса решили подчеркнуть, что он — дитя света, даже если судьба снова втянет его во тьму. Я смотрела на него и думала, как странно — видеть во взрослой фигуре того мальчика, которого когда-то учила различать силу и доброту. Он вырос, а я всё так же пытаюсь понять, где кончается наставница и начинается… кто-то ещё. — Поедешь со мной во дворец? — спросил он небрежно, словно заранее знал ответ. — Конечно, радость от вида твоего отца оставляет желать лучшего. Да и потом...Я всё ещё не уверена, что твой отец рад моему возвращению. — Он не рад никому, кто заставляет его задуматься, — спокойно сказал Се Лянь. — Но, думаю, вас он всё же уважает. Я тихо рассмеялась. — В этом я не сомневаюсь. Он слишком горд, чтобы признаться, что я была права. Так было с самого его детства. Се Лянь улыбнулся — чуть грустно и ответил: — Всё-таки вы не изменились. — А ты, — сказала я, поднимаясь в повозку, — стал слишком похож на того, кого когда-то хотел превзойти. Он ничего не ответил. Только слегка поклонился. — Берегите себя, наставница. — А ты не поедешь со мной? — спросила я, уже устраиваясь на сиденье. — Мне нужно встретиться с канцлером, — ответил он, а потом, с привычной лукавой улыбкой, добавил: — Скукота смертная. — Без тебя мне сложно будет говорить с ним, — сказала я. — Вы справитесь. Я махнула рукой, скрывая улыбку, и приказала кучеру ехать. Колёса заскрипели по камню, и город снова ожил вокруг, гулкий, яркий, живой.

***

Повозка мягко качнулась на последнем повороте, и за занавеской показались знакомые ворота — массивные, выточенные из белого камня, с узором в виде ледяных ветвей. Над ними — герб Сяньлэ, сияющий в лучах уходящего солнца. Я не была здесь год. Всего один год, но дворец будто успел постареть. Лепнина поблекла, фонари на аллеях горели тусклее, чем я помнила. Или это просто я стала видеть иначе. — Приехали, госпожа, — сказал кучер, притормаживая. Я выглянула наружу. Двор был всё так же безупречен — мраморная дорожка, аккуратные клумбы, тихие пруды с карпами. И всё же воздух здесь был другим — неподвижным, слишком правильным, как будто сам дворец задерживал дыхание при моём возвращении. «Да уж, соскучились, небось… Или готовят совещание с обвинениями», — подумала я, выходя из повозки. Лян Чжи уже ждал у входа, как всегда — с идеально ровной осанкой и выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда он готовился спорить со мной, но не решался. — Госпожа, лекарь доложил, что с ребёнком отказывается от осмотра. Я отнёс его в покои, что подготовили для вас, — сказал он и чуть замялся, — он ни с кем не разговаривает и не идёт на контакт. «Чего и следовало ждать от этого малыша» — Умный мальчик, — ответила я, поправляя ворот плаща. — Меньше слов — меньше шансов, что тебя запомнят. Мы прошли по коридору. Воздух был прохладен, пахнул жасмином и воском. Я провела пальцами по гладкой поверхности колонны, чувствуя лёгкий пульс энергии — дворец жив, как и прежде, но что-то в нём изменилось. «Неуютно. Как будто стены запоминают слова, которые здесь не следовало произносить». Когда мы свернули к гостевым покоям, я услышала тихие шаги — слишком лёгкие для воина и слишком размеренные для слуги. Повернув голову, я увидела Мэй Няньцин. Даже в новелле, он мне не особо нравился, а в этой жизни и подавно. Всё тот же — прямой, как меч, взгляд, неизменно холодный голос. «Утопленик выглядит более живым.» — Госпожа Бэй Сюэ, — произнёс он, останавливаясь. — Ваше возвращение стало неожиданностью. — Удивительно, — ответила я, — ведь вас всегда предупреждают, когда кто-то возвращается, чтобы снова испортить вам день. Он не отреагировал, только коротко кивнул в сторону коридора: — Его Величество просил уведомить, когда вы прибудете. — Как мило, — сказала я с лёгким ядом. — Передайте, что я сперва навещу ребёнка, а потом — с радостью выслушаю всё, что император накопил за время моего отсутствия. Канцлер сжал губы, будто хотел возразить, но сдержался. Он знал — спорить бесполезно. Я всегда делаю всё наоборот. Когда он ушёл, Лян Чжи посмотрел на меня осуждающе, но молча. — Что? — спросила я, поймав его взгляд. — Он всё равно доложит обо мне с тем же выражением лица, даже если я буду молчать. Лучше уж пусть будет повод. — Вы могли бы хотя бы иногда не дразнить Мэй Няньцина, — осторожно заметил он. — Если я перестану, он решит, что я умерла. Мы остановились у дверей. За ними — покои, приготовленные для меня, но там уже был второй главный герой. «Ну, С Богом!» Я коснулась створки, и дерево под ладонью отозвалось прохладой. «Вот и началось. Второй акт трагикомедии под названием “Как я решила воспитать будущего князя демонов”». — Позови лекаря, я поговорю с мальчиком пока ты идёшь, — сказала я, на что он кивнул и ушёл. Я открыла дверь. Комната была залита мягким светом. На низком столике стояла нетронутая еда, рядом на подушках сидел Хун — босиком, с поднятыми коленями, и рассматривал пламя лампы. Его взгляд был отрешённый, как у тех, кто уже пережил слишком многое, чтобы удивляться. Я прикрыла за собой дверь, оставив снаружи шёпот придворных и запах ладана. Внутри — тишина. Только мягкий свет лампы разливался по комнате, а где-то за окном шелестели ветви в вечернем ветре. Хун сидел на подушках у низкого столика, босиком, обняв колени, и упрямо смотрел в пламя лампы, будто искал там ответ на вопрос, который не мог задать. Так неподвижно могут сидеть только те, кто слишком рано научился бояться лишнего звука. «Да, малыш, ты уже знаешь цену крику. И знаешь, что мир редко отвечает добротой». Я подошла ближе, стараясь не тревожить воздух вокруг него. Села рядом и улыбнулась — не из жалости, а так, как улыбаются тем, кто должен поверить, что всё будет хорошо. — Доктора хотят осмотреть твои раны, — сказала я тихо, словно боялась спугнуть. — Не бойся, хорошо? Он молчал. Лишь его плечи чуть дрогнули, а пальцы сильнее вцепились в ткань одежды. Я терпеливо ждала, но он покачал головой. Медленно, упрямо. — Почему? — спросила я мягко. Он не ответил сразу. Молчание растянулось, будто он пытался подобрать правильные слова — простые, но страшные. А потом шепнул: — Уродливый. Это слово прозвучало как приговор, который он уже давно вынес себе сам. Я долго смотрела на него, ощущая, как внутри сжимается что-то ледяное.Не злость. Не жалость. Скорее — старое, очень знакомое чувство: желание разорвать весь этот мир, который умеет калечить даже детей. Я глубоко вдохнула, чтобы вернуть голос. — Тогда, может, покажешь уродливость мне? — сказала я спокойно. — Я тоже не слишком красивая, если верить некоторым богам. Он поднял взгляд. На миг в его глазах мелькнуло удивление — почти испуг, будто я нарушила какое-то правило, по которому взрослые должны отводить глаза. А потом, очень тихо, но с такой искренностью, что я едва сдержала дыхание, он сказал: — Неправда. Вы… красивая. Особенно глаза, они как небо. На лице у него мелькнуло замешательство, будто он сам удивился тому, что сказал. Я не удержалась и мягко рассмеялась. — Осторожнее, — ответила я. — Такие слова могут заставить меня поверить, что я ещё способна нравиться. Он чуть улыбнулся. Совсем немного — уголком губ, как будто забыл, как это делается. Но этого было достаточно, чтобы комната вдруг потеплело. Вдруг в дверь постучались и я кричу: — Входи. Дверь открылась и я увидела Лян Чжин и пожилого дедушку с небольшой сумкой, он поклонился мне и проговорил : — Госпожа Бэй Сюэ, Богиня зимних бурь и ледяных ветров, мне честь служить вам. Я посмотрела на него самым холодным взглядом и сказала: — Обработай раны моего сына. Лекарь поклонился ещё раз, осторожно, будто приближался не к ребёнку, а к древнему артефакту, способному взорваться от неправильного слова. Хун при моих словах заметно напрягся, пальцы судорожно вцепились в край одеяла. — Не бойся, — тихо сказала я, не оборачиваясь. — Это приказ. Никто не сделает тебе больно. Я знала, как это звучит — приказ, не утешение. Но мягкие слова только пугают тех, кто привык к крику. Приказ — понятнее, он создаёт ощущение порядка. Лекарь осторожно присел рядом с мальчиком, достал из сумки бинты, баночку с мазью и иглу. Старческие руки дрожали, но в движениях была привычная точность. — Госпожа, — произнёс он, не поднимая головы, — следы ожогов старые. Некоторые шрамы затянулись неправильно. Я… я не уверен, что смогу полностью — Делай, что можешь, — прервала я. — Он не нуждается в совершенстве, только в том, чтобы перестало болеть. Мужчина коротко кивнул, не осмелившись спорить. Я наблюдала. За каждым его движением, за каждым вздохом мальчика, за каждой дрожью в пальцах, когда бинты касались кожи. И всякий раз, когда он невольно шипел от боли, во мне поднималась волна холода — ровная, чистая, готовая сорваться в бурю. «Дыши, Бэй Сюэ. Только дыши. Ты не можешь заморозить полдворца из-за детских шрамов.» Лян Чжи стоял у стены, молча, но я чувствовала, как он следит за мной боковым зрением — настороженно, будто боялся, что я действительно превращу воздух в лед. — Всё закончено, госпожа, — наконец произнёс лекарь и поклонился. — Я оставлю мазь. Менять повязки утром и вечером. — Оставь, — кивнула я. — И никому не говори о том, что видел. Ни слова. Он замер, но понял, что спорить не стоит, и тихо покинул покои. Я кивнула Лян Чжи и он вышел из комнаты. Дверь закрылась, оставив после себя запах лекарств и немного тишины. Хун молча смотрел на свои руки — свежие бинты были белоснежны, и на этом фоне его кожа казалась почти прозрачной. — Больно? — спросила я, не меняя интонации и села рядом с ним. — Нет, — соврал он. Я усмехнулась уголком губ и сказала : — Хорошо. В следующий раз попробуй врать убедительнее. Он посмотрел на меня — с тем самым серьёзным выражением, что бывает только у детей, которые слишком рано поняли, что мир опасен. Потом шепнул: — Спасибо. Я чуть опешила. Простое слово, сказанное без принуждения, будто ударило в грудь. «Вот ведь… даже не знает, как сильно этим ломает лёд вокруг меня.» — Не благодари, — ответила я, поднимаясь. — Но я хочу спросить тебя: Хочешь ли ты быть моим сыном? Он непонимающе посмотрел на меня, а потом резко обнял меня и спрятал своё лицо в моей груди. Крепко сжимая меня своими руками, я расценивала это как ответит "да". Пару минут, он меня просто обнимал и мы молчали. «Через какой Ад ты прошёл, что простые объятия приносят тебе облегчения?... Чтобы не случилось в будущем, я буду тебя защищать.» Когда он наконец-то оторвал голову от меня. Я встала с кровати и произнесла: — Отдыхай. Завтра начнём разговор сначала — без “уродливых” и без упрямства. Пошла к выходу. Возле выхода, я повернулась к нему и сказала не оглядываясь, добавила: — И да, глаза у меня не как небо. Слишком холодные для этого. В ответ послышался тихий, упрямо тёплый голос: — Всё равно красивые. Я замерла на секунду. Сердце — лёгкий толчок. Улыбка, почти невидимая, скользнула по губам. «Хорошо. Пусть будет так. Пусть хоть кто-то в этом дворце видит во мне не бурю, а небо.» Я вышла, оставив его в свете лампы и звуке ночного ветра, что тихо стучал в окно. Холод вновь окутал коридоры, но внутри меня впервые за долгое время было по-человечески тепло. На выходе меня уже ждал Лян Чжи. Он стоял чуть в стороне, под фонарём, и огонь отбрасывал на его лицо тёплые отблески, делая его моложе. Казалось, он собирался что-то сказать, но колебался — как всегда, когда понимал, что любое слово может вызвать у меня бурю. — Закончили? — тихо спросил он. — Касаемо его на сегодня — да, — ответила я. — Для меня — нет. Мы пошли вдоль коридора, и мои шаги глухо отдавались в мраморе. Дворец был всё так же величественен и всё так же пуст. Каждое эхо здесь звучало, будто чьё-то напоминание о том, что я слишком долго отсутствовала. — Госпожа, — начал он после короткой паузы, — вы действительно решили оставить его в качестве своего сына? Я замедлила шаг. — Разве у него есть куда идти? — спросила я, не глядя на него. — Ты же видел его, даже если у него есть родня — то им плевать на него. Люди, что звали его чудовищем, даже имени не запомнили. Так что да, я оставлю его рядом с собой. Пусть хоть мой холодный дворец даст ему крышу. — Интересно почему его избрали? — начал он. — Для этого не нужна особая причина, — перебила я. — Да и потом... У Хуна разные глаза, что пугают детей и взрослых. Им кажется, что он демон... Сегодня ребёнок впервые за долгое время спит крепко. Сегодня в его мире есть хотя бы одна женщина, которая не назвала его уродом. Этого достаточно. — Ему повезло с вами, — сказал он. — А тебе нет? — спросила я. — Я бы поторговался на что-то другое. Мы шли ещё немного в молчании. Ветер гулял по галерее, шевеля занавеси и принося запах ночных цветов из сада. — Вы видели его взгляд, — тихо сказал Лян Чжи. — Он… будто боится самого себя. — Боится, — кивнула я. — Потому что уже понял, что мир боится его. Это чувство редко проходит. Особенно если ты рождён не тем, кем ждут. Я замолчала. На секунду мне показалось, что я снова вижу перед глазами страницы, строки, описывающие его детство — как будто кто-то заранее написал этот сценарий страданий. «В оригинале, — вспомнила я, — он был чудовищем для всех. Небожителей, людей и демонов...Его сила, его гнев — всё это выросло из одиночества и страха. А если… если переписать это? Если показать ему, что не каждый, кто сильнее, обязан быть жестоким?» — Госпожа? — позвал Лян Чжи, заметив, что я задумалась. — Просто думаю, — ответила я. — Знаешь, в некоторых историях судьбу можно изменить одним добрым словом. В других — даже сотней не хватит. "Малыш Хун только в начале своего пути и через три года начнётся гражданская война. Вся правда и жестокость от меня, я знаю уже о начальных волнениях и не останавливаю их. Как бы жестоко это не звучало, но государство Сяньлэ должно пасть...Засуха, восстание, война, убийства и кровь. Может правильно было бы подавить в зародыше причины восстание, однако проблемы будут в разы страшнее. Позже я всё же объясню. " — И вы всё равно пробуете? — Конечно, — усмехнулась я. — Иначе зачем вообще вмешиваться в чужой сюжет? Он посмотрел на меня с лёгким недоумением. Я знала, что для него все эти разговоры о судьбе и историях звучат странно. Но он уже привык, что я говорю загадками, особенно когда устала. — Что вы скажете императору? — спросил он после паузы. Я вздохнула. — Правду. Хотя, возможно, не ту, которую он хочет услышать. — А именно? — Ты будешь смеяться. Я остановилась у окна, глядя на ночной сад. Луна отражалась в воде, словно холодное око богов.