Инструкция по воспитанию главных героев

«Когда мир дрожит, правда всегда приходит первой — но её слышат последней.»

Прошёл уже месяц моей жизни в столице… Иногда тишина этого места громче, чем барабаны войны. Сегодня она звенит — в каждой арке, в каждом шорохе одежды придворных. Даже птицы решили не петь. Знают, что песня сейчас звучит как вызов. Я стою на террасе Западного крыла и чувствую, как воздух дрожит. Столица вроде бы та же — блеск крыш, флаги на ветру, запах благовоний из храма. Но всё кажется ненастоящим. Как картинка, натянутая на тонкий лёд. Иногда я думаю, что живу слишком долго. Пятьсот лет — и всё ещё помню каждую мелочь, словно это было вчера. Как смеялась. Как спорила. Как умирала. Иногда память мешает жить — она слишком громкая. Я не имею права уставать, но усталость всё равно находит щели. Цзянь У. Иногда я думаю, что он — не бог войны и император, а хладная формула: из тех, что работают до тех пор, пока не вмешиваются чувства. Он умён, хладнокровен, осторожен. И всё же — пугающе предсказуем. Мне никогда не нужно было гадать, как он поступит: он всегда выберет власть. В его голове весь мир — уравнение, где все должны занимать правильные места. А те, кто мешает — лишние переменные, отвратительно зрелище. Забавно, что я не ненавижу его, а просто знаю цену его порядку на личной шкуре. Но сейчас он — не самая большая проблема. Главная угроза — Безликий Бай. Историю его падения я знаю из романов, которые читала в прошлой жизни. Когда я была ещё слишком молода в этом мире, но однако мне доводилось встретится с ним. Однажды, я закрылась в пещере на 30 лет, чтобы понять где я нахожусь и что мне делать и именно тогда мне и открылась правда. Наследный принц Уюна… красивый, светлый, с таким лицом, что от него не хотелось отводить взгляд. Он действительно верил, что может спасти всех. Он строил мост в небеса, хотел поднять людей к богам. Может, в этом и была его ошибка — он решил, что люди смогут выжить, если перестанут быть людьми. Когда вулкан проснулся, его никто не слушал. Он сам пошёл на поле боя, чтобы остановить своих солдат, и за это его возненавидели. Я как видела тот день, когда его храмы начали сжигать. Люди кричали его имя с проклятиями, а он стоял и смотрел, как рушатся стены, — тихо, будто ждал, что вот-вот проснётся. Не проснулся. Мост рухнул. Люди сгорели. А он остался жить — но не один. Его вассалы, те самые, что поклялись ему в верности, погибли в пламени, и их души… остались на нём. Буквально. Их лица проступили на его собственном. После этого он закрылся маской. Я понимаю его, он не мог вынести, что видит их каждый день. Он пытался исправить ошибку — вернуть себе прежнюю силу, стать лучше, снова вознестись. Но чем сильнее он старался, тем больше терял человеческого. Потом я увидела следующую картину, когда он начал приносить жертвы, я поняла: всё, что в нём осталось, — это боль. Он больше не молился, не просил. Он требовал и в нём больше не осталось ничего. И когда умерли его последние вассалы, он наконец стал тем, кем был сужден — Безликим. На этом видение в пещере закончилось. Дальше прошло где-то 67 или 80 лет в тишине и спокойствии… Потом мы встретились один раз. Он был в белом, с маской скорби и радости. Я не знала, чего ожидать — чудовища или святого. Персонаж из романа с трагической судьбой или аморальную тварь? Однако, я увидела лишь человека, который слишком устал. Я не произнесла ни слова, ведь не знала что ему сказать. Тогда он заговорил тихо, почти мягко. «Ты тоже пытаешься спасать тех, кто тебя не просил?» Я промолчала, ведь это всего лишь риторический вопрос. Он улыбнулся и ответил: «Тогда мы с тобой похожи». И вот с того дня я ненавижу, когда кто-то говорит, что мы похожи. И одновременно задаюсь вопросом: Почему же он меня отпустил? Теперь он возвращается. И если легенды верны, то не один. Каждый, кто слишком долго слушает его голос, начинает сомневаться в себе. Каждый, кто сомневается, становится дверью. Он не приходит — он просачивается. Все эти годы, я думала лишь о том, как остановить его. Просто убить — невозможно. Он не живёт как мы, значит, и умереть не может как мы. Безликий Бай — не тело, не даже душа. Это связь. Он будто шрам между живыми и мёртвыми. Уничтожить его можно только разорвав этот шов. Но сделать это так, чтобы не уничтожить того, к кому он привязан… вот что страшно. В легендах сказано, что он создаёт облики из боли. Каждый раз — новый. Если разрушить один, он создаст другой. Чтобы закончить всё, нужно отрезать источник, который питает его. А источник — это его же память. Его нельзя победить силой, но можно лишить смысла. Если лишить его воспоминаний о тех, кто его когда-то предал и кого он проклял, он перестанет существовать. Но для этого нужно спуститься туда, где они хранятся — в Медную печь. А значит, я должна буду пойти туда сама. Увы, но я не уверена, что вернусь оттуда. Но если не сделать этого, рано или поздно он дойдёт до столицы. И тогда всё повторится — как две тысячи лет назад. Я выпрямилась и провела пальцами по рукаву — тонкому, как лёд. Сегодня я надела ханьфу цвета инея, с серебряной вышивкой по краю. На поясе — подвеска из нефрита, волосы убраны в высокую причёску. Спокойствие как доспех. Если мир горит — кто-то должен остаться хладнокровным. — Линь Хуа, где мой сын? — спросила я, не оборачиваясь. Служанка склонилась и ответила: — Госпожа, юный господин сейчас на занятиях, которые проводит господин Лян Чжи. — Лян Чжи действительно привязался к малышу, лично обучал его чтению и рисованию. Глядишь и завтра он будет считать его своим сыном, — сказала я с улыбкой, глядя на прекрасное небо. Служанка улыбнулась и сказала: — Я тоже так думаю, госпожа. Непривычно видеть на его лице улыбку, которую он как правило показывает только вам, но теперь и юному господину, — сказала он. «Забавно, видеть Лян Чжи таким довольным после моих приказов.» — После занятий приведи его в мои покои. И пусть на стол подадут что-нибудь сладкое. — Как прикажете, госпожа, — ответила она и исчезла. Я осталась одна, слушая, как где-то за храмом бьют колокола. Всё будто прежнее. Только воздух другой — тяжёлый, с привкусом пепла. Я знаю этот вкус. Так пахнет перед тем, как рушатся империи. — Госпожа, канцлер просит вас явиться на совещание, — голос Лян Чжи прозвучал у входа, едва слышно, как всегда. «Когда он успел так быстро подойти? Интересно, где же тогда Хун-Эр? Наверное, Лян Чжи оставил его со служанкой...» Я не обернулась. — Опять? — вздохнула я, прикрывая глаза. — Он не устал обсуждать, как правильно мне ходить, дышать и не вмешиваться в государственные дела? Может, напечатает инструкцию и выдаст с подарочными копиями? — На этот раз будут Фэн Синь и Му Цин, — тихо добавил он. Я медленно повернулась. Намечается что-то действительно интересное, ведь Фэн Синь находился в соседнем храме по тайному поручению Се Ляня, а Му Цин — брал уроки у одного из генералов при дворе. Точно не помню его имя. — Прекрасно. Осталось позвать гадалку и пару клоунов — и можно открывать фестиваль саморазрушения. Всё это стало слишком предсказуемым. Совещания, отчёты, «мудрые» речи канцлера — будто они могут спасти то, что уже гниёт изнутри. Я слишком давно в этой игре, чтобы верить, что от слов что-то меняется. Но надо идти. Надо слушать. Надо делать вид, что это ещё имеет смысл. Цирк с мечами. Вот что это будет. Му Цин… О, этот мальчишка. Вернее — мужчина, который так и не перестал быть мальчишкой, огрызающимся на всех, кто осмелился сказать правду. Его можно узнать по шагам — они всегда звучат как вызов. Я видела, как он рос: из бедного, упрямого мальчишки в того, кто не боится смотреть в глаза богам. И всё равно, каждый раз, когда он открывает рот, мне хочется его придушить. Так много ума и так мало такта. Он мог бы быть великим, если бы хоть на день перестал обижаться на весь мир. Фэн Синь — другая крайность. Тот, кто видит добро даже там, где его давно нет. Честный, прямой, до невозможности раздражающий своей порядочностью. Он лезет под удар ради других и потом искренне удивляется, почему его снова проткнули. С ним невозможно спорить — потому что он верит в то, что говорит. И это бесит. Бесит до дрожи — потому что внутри я всё ещё завидую тем, кто умеет верить. А между ними — Се Лянь. Мальчик, что в будущем станет легендой, которая до сих пор не умеет быть человеком. Се Лянь избалован жизнью при дворе и он не до конца понимает природу обычных людей их боль и быт. Я старалась обучать его, но какой результат — покажет лишь завтра. Я поймала своё отражение в зеркале и усмехнулась. Лицо спокойное, даже слишком. Сарказм — лучший макияж для тех, кто не может позволить себе слабость. — Ну что ж, — сказала я тихо. — Пусть день начнётся красиво. Даже если закончится пеплом. Лян Чжи слегка поклонился и спросил: — Прикажете подготовить носилки, госпожа? — Нет. Пусть все видят, что я иду сама, — ответила я, расправляя рукава. — Вдруг кто-то решит, что ещё не всё потеряно. Я прошла мимо него, и запах благовоний снова ударил в нос — терпкий, слишком сладкий. Мне всегда казалось, что столица пахнет именно так: притворно, как комната, где замазывают гниль цветами. Внизу, под галереей, уже суетились посыльные, стража, слуги. Мир крутился, будто ничего не происходит. Но где-то в глубине всё уже трещало — тихо, настойчиво, неотвратимо. Му Цин, Фэн Синь, канцлер, император, императрица, Ци Жун, Се Лянь… И я — снова между ними, как проклятая перемычка между мирами. Я до сих пор не знаю, как попала в этот мир, но если я права и тот дух сказал мне правду в пещере — после падения Сяньлэ, я смогу: вернутся в свой мир, помочь оригиналу идти в правильном направлении, помогу героям с главным антагонистом и спасу множество невинных. В этом и состоял мой план и я долго ждала и готовилась, чтобы каждая шестеренка двигалась в такт. — Ладно, — прошептала я. — Пошли смотреть, как красиво рушатся иллюзии.

***

Зал совета встретил нас холодом камня и тяжёлым запахом тушёных благовоний. Лаковые колонны тянулись к резному потолку, над ними — висящие свитки с гербами провинций, а вдоль стен — кованые бра, отбрасывавшие длинные тени на старую каменную плиту. Кажется, сам камень здесь привык слышать приказы и сводил их в пыль. У карты провинций стоял Мэй Няньцин — ровный, как скульптура, пальцы его постукивали по границе Юга, будто оттого зависела целая география душ. В его взгляде была выдержанная сухость человека, который много видел и привык, что судьбы считаются как цифры в книгах. По обе стороны от стола — знакомые лица: Фэн Синь, стройный, с прямой осанкой и взглядом, который не умеет лукавить; Му Цин, собранный и угрюмый, как натянутая тетива — глаза его постоянно искали угрозу, даже если угроза была лишь в слове. Император, высокий и уставший, сидел на своём троне чуть выше всех, в простом белом одеянии — не для показухи, а потому что власть в этот день требовала простоты. Рядом, в тени, стоял Се Лянь: белое платье, тихая улыбка, и в нём — та странная невинность, что у людей, верящих, будто можно победить боль бескорыстной решимостью. Мэй Няньцин поднял взгляд и, как всегда, заговорил ровно, не пряча усталости в голосе: — Отчёты о неурожае подтвердились. Хуньчжоу, Тяньфу — письма приходят одно за другим. Мародёры, люди бегут. Если не действовать быстро — проблемы примут массовый характер. Фэн Синь не стал ждать: он встал и ударил кулаком по столу, звук эхом разошёлся по залу. — Надо немедленно выслать войска на юг! Охранять зерно, разгонять бандитов. Быстрее — пока картина не стала кровавее. Му Цин ответил коротко, холодно, как стальной выдох: — Если мы распылит силы по каждой провинции, в столице не останется средств защиты. Мы откроем ворота для паники. Армия должна остаться там, где её шансы предотвратить катастрофу выше. Я смотрела на них, видя не только слова, но и мотивы, что скрывались за ними: у Фэн Синя импульс — защищать людей сейчас; у Му Цина — расчёт — сохранить центр, чтобы потом оттуда решать. Два правильных начала, два ложных конца. Я чуть приподняла бровь и позволила себе тихую усмешку: — Редкость — Му Цин рассуждает трезво, — сказала я, словно шутя. — Запишите дату, Лян Чжи, пусть летописи покажут этот феномен. Он глянул в мою сторону так, будто хотел вонзить взгляд в мою шею, но сдержался. Я ответила выдержанно — сарказм, который служит доспехом: он не показывает, что мне не безразлично. Император нахмурился и встал; его голос был тихим, но непререкаемым — тот самый звук, что заставляет все разговоры в зале умолкнуть: — Ссоры не помогают. Нам нужен конкретный план и быстрые действия. Бэй Сюэ, ты собираешься покинуть столицу через несколько дней — это известно. Но у тебя есть опыт, и сейчас он нужен столице. Я не могу переложить на тебя долг на месяцы, однако даю полномочия срочного характера: руководить экстренным распределением запасов и обеспечить порядок в пределах следующего семи дней. Ты докладываешь мне лично каждый рассвет. По истечении срока трон организует передачу дел назначенному управителю. Поняла? Фраза звучала как компромисс: власть просит помощи, но отказывается от долгосрочной опеки. Император не снимает с трона бремени, он лишь раздаёт инструмент и ставит условие — временный мандат и отчётность. Я почувствовала, как в зале вспыхнуло лёгкое напряжение: это не та «ответственность», которую можно навсегда повесить на плечи. Это — вызов на короткое, но опасное дело. Внутри я провела расчёт: семи дней недостаточно, чтобы решить все проблемы, но достаточно, чтобы загнать панику в рамки и выиграть время. За семь дней можно: закрыть внешние выезды; провести первичный учёт и печать запасов; развернуть видимую выдачу для самых уязвимых кварталов; и подготовить доклад, который позволит трону назначить постоянного управителя с четкой картиной положения. Я сдержанно кивнула: — Приму мандат, — сказала я, — на семь дней. Действовать буду быстро и жёстко. По истечении срока передам все бумаги и отметки управителю, которого назначит трон. Император кивнул. В его взгляде — и мера доверия, и предостережение. Мэй Няньцин открыл рот что-то добавить о проверках и отчетности, но я уже знала — времени на слова нет. Когда я встала, ощущение было таким: мне дали ключ от корзины с хлебом, но не сказали, сколько людей в очереди. Я не искала власти, но не отказалась от инструмента. Это было прагматично и небезопасно — и ровно то, что мне подходит.

***

Два часа мы сидели над картами, цифрами, докладами, словно пытаясь убедить вселенную, что порядок можно выпросить у хаоса, если достаточно долго на него смотреть. Му Цин стучал пальцами по столу, Фэн Синь хмурился так, будто хотел силой воли исправить графики, Мэй Няньцин раз за разом уточнял данные, а император погружался в ту тишину, что бывает перед бурей. А я… я думала о том, как странно сложилась моя судьба. Я — Небожительница. Существо, которое должно стоять над временем, над болью, над человеческой суетой. По идее. А на деле я добровольно выбрала их мир — грязный, шумный, упрямо живущий, полный запахов, ран, любви и ошибок. И не просто выбрала… я в нём утонула. Пятьдесят лет в нищете. Я помню тот холод до сих пор — он цеплялся к костям так же цепко, как людские страхи. Помню, как ходила по ярмаркам в поисках дешёвой похлёбки, как считала монеты так, будто от них зависела судьба миров. Впрочем, тогда так и было. Почти замужество со смертным — забавная глава моей жизни, хотя было это не по моей воли потому что меня похитили. Я тогда ещё не понимала, насколько смертные хрупки и насколько велика моя сила. Он был добрым, простым и удивительно упорным человеком, который посчитал что может командовать мне и я после этого скажу ему спасибо. Я могла бы остаться с ним, чего греха таить ведь я думала об этом. Однако, я не любила его и тогда он решил попробовать взять меня силой. Тогда я так сильно испугалась, что заморозила кровь что текла в его жилах. Тогда я впервые убила человека, но я жалею за этот поступок и пусть меня считают плохим человеком или Небожителем, но я защищала себя. Покушение Безликого… Его тень я помню лучше, чем собственное дыхание. Она долго шла за мной, как память о вине, которую я никогда не совершала, но всё равно была обязана расплатиться. Не каждый выживает после встречи с ним. Но я выжила. И, может быть, именно это он во мне и ненавидел и обожал одновременно. Спасение императорской четы — случайность или предначертание? Иногда мне кажется, что я сама не заметила момента, когда стала частью их судьбы. Сначала — просто помощь. Потом — обещание. Потом — долг. Потом — семья. Или что-то очень похожее на неё. Дома, ученики, войны, перемирия… Я прожила здесь столько жизней, что иногда забываю, какая из них была первой. Я строила, теряла, снова строила, видела, как рушатся царства, как поднимаются новые, как люди совершают одни и те же ошибки, будто пытаются выиграть спор с веками. И всё это скоро закончится. Всё, что я строила, всё, что держала на плечах, всё, что считала вечным — растворится, когда я уйду в Медную печь. Я должна бы радоваться. Снятию бремени. Завершённому пути. Свободе. Но не могу. Потому что, как ни странно, за эти пятьсот лет мир смертных стал моим. Их шум — моей музыкой. Их слабость — моим напоминанием о силе. Их страхи — моими дорогами. И теперь, когда конец близко… я не уверена, что смогу уйти, не оглянувшись. И, наверное, больше всего — из‑за них. Из‑за тех, кого я когда-то считала временными, случайными, проходящими фигурами собственного бессмертного спектакля. Се Лянь… Мальчик, который в будущем станет легендой, но сейчас всё ещё слишком чист, слишком доверчив к миру, который давно растерял право на такое доверие. Он смотрел на меня сегодня так, будто я — что-то постоянное. Будто я — опора. И в этот взгляд было слишком легко провалиться. Когда я впервые встретила его, он показался мне мягким, как южный снег — красивым, но бесполезным. А теперь… теперь я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к его шагам, к его словам, к тому, как он пытается учиться быть человеком. И что-то в груди ноет от мысли, что я оставлю его раньше, чем он успеет понять, почему я всегда смотрю на него так внимательно. Хун-Эр… мой мальчик, мой маленький свет. Я не планировала быть матерью — бессмертные редко планируют такие вещи. Но он появился в моей жизни, как внезапный солнечный жар посреди зимы, и я решила, что смогу держать дистанцию. Смешная, глупая мысль. Он смеётся — и мир становится проще. Он хмурит брови — и я готова разрушить горы, лишь бы ничто не коснулось его боли. Я даже не заметила, как стала считать его своим. Как стала бояться за него сильнее, чем за мир, который должна защитить. И другие… смертные, бессмертные, упрямые, слабые, сильные.