Проклятие белых трав...

Утро выдалось слишком светлым, чтобы верить, что ночью над домом шёл дождь. Лес дышал свежестью — мокрая земля парила, воздух был густ от запаха хвои и белых трав, и где-то между шепотом листвы слышался мягкий смех племени. Весна наконец расправила плечи. Тэхён сидел у костра вместе с Юнги и Хосоком. Перед ними — корзины с травами, запаренными после дождя. Пар от них поднимался мягкими клубами, и в каждом завихрении будто плавал утренний свет. — Передай мяту, — буркнул Юнги. — Ты на неё третий раз смотришь, а не двигаешь. — Думаю, куда её. — В корзину. К остальным мыслям, которые ты не сортируешь. — Очень остроумно. Хосок тихо засмеялся. Тэхён фыркнул, но уголок губ предательски дрогнул — даже злиться на Юнги у него получалось лениво, по-весеннему. Он потянулся за пучком белых трав, когда за их спинами послышался шёпот. Две омеги, совсем молодые, обсуждали что-то сдержанно, но оживлённо. — …говорят, вожак снова будет свободен. — Через два месяца, да? Когда тот омега уйдёт… — Ага. Представляешь? У него теперь выбор будет. — Ха. Любая бы согласилась на такого. Тэхён замер. Рука, тянувшаяся к корзине, сжалась. Мята упала на колени, запах стал слишком резким, будто воздух обиделся вместе с ним. Он не обернулся — только угол глаза дёрнулся, а плечи напряглись, как струны. Юнги, не поднимая головы, хмыкнул: — Кажется, проклятие теперь живёт не в лесу. Хосок тихо засмеялся, но получил от Тэхёна взгляд, после которого даже туман предпочёл отступить на шаг. — Я пойду, — сухо сказал он. — Конечно, — Юнги невозмутимо переложил травы. — Иди — там, кажется, сегодня отличная погода для бурь. Он резко поднялся. Корзина опрокинулась, травы рассыпались по земле. Туман у его ног шевельнулся, будто почувствовал: хозяин злится. Капельки влаги собрались в плотные клубы, тень легла под коленями — чёрная, вязкая. Хосок прищурился. — Юнги, ты это видишь? — Вижу. У нас новый вид ревности — туманный. Тэхён не ответил. Подхватил плащ, и запах дождя мгновенно смешался с раздражением. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, будто весь лес мешал дышать. Птицы затихли, листья перестали шелестеть. Даже воздух будто отступил, уступая дорогу чёрному туману, что скользил следом. — Ненавижу всех омег с косами, — пробормотал он себе под нос. — И без кос тоже. И с языком, и без… С каждым шагом он злился сильнее — и чем сильнее, тем плотнее становился туман. Он уже не был мягким, серебристым — а стал чёрным, как сырая ночь. Земля под ногами темнела, будто пропитывалась его мыслями. Белые травы, чувствительные к любой эмоции, дрогнули и склонились. Издалека Юнги крикнул: — Эй, Тэхён! Хочешь совет? — Нет! — Тогда вот он: если собираешься ревновать, хотя бы не делай из этого погодную катастрофу! Он даже не ответил. Всё, что Юнги услышал, — порыв ветра и тихое “отстань”. Тэхён исчез за линией костров, а вместе с ним исчез и свет. Лес будто сглотнул утро. И в этом мгновении стало ясно — весна, как и сердце Тэхёна, вступила в ту фазу, где тепло уже нельзя остановить. 7 Вечер пришёл слишком тихо. Туман снова лёг на землю, как мягкое покрывало, но в этой тишине не было покоя — только натянутая пружина, готовая сорваться. Даже костры горели неровно, будто боялись лишний раз треснуть. Чонгук возвращался от старейшины, когда заметил: в доме темно. Свеча не горела, отвар не кипел — только открытая дверь и сквозняк, который пах дождём и… обидой. Он вошёл. Тэхён сидел спиной к нему у окна, подбородок уткнут в ладони. Свет луны скользил по его волосам, превращая их в мягкое серебро. На плечах — плащ, но даже через ткань чувствовалось напряжение. — Ты странный сегодня, — сказал Чонгук тихо. — Я всегда странный, — коротко ответил Тэхён. — Или ты только сегодня заметил? — Нет, просто… обычно ты ворчишь громче. Тэхён хмыкнул, не оборачиваясь. Туман за окном дрогнул, будто повторяя его движение. Чонгук подошёл ближе — не вплотную, но так, чтобы слышать дыхание. — Что случилось? — Ничего. — Врёшь. — Конечно, — усмехнулся он. — А ты всё замечаешь, Альфа. Слово прозвучало не ласково — как щелчок, обидный, сдержанный. — Альфа? — переспросил Чонгук. — Ты так меня ещё не называл. — Привыкай. Раз уж ты для всех теперь вожак, то и звучать должен как-то гордо. Он встал. Плащ соскользнул с плеч, запах свежего мха и горьких трав наполнил комнату. Он прошёл мимо Чонгука, почти задевая плечом, и добавил тише: — Слышал, как о тебе говорят? — Много чего слышал. — Наверное, приятно, да? Что скоро я уйду, и тебе можно будет выбрать любую омегу. Воздух между ними будто стал гуще. Лес за окном притих. Даже огонь не осмелился шевельнуться. Чонгук повернул голову. Его голос прозвучал спокойно, почти равнодушно: — Если хочешь — я сам отнесу тебя, когда срок пройдёт. — Что? — Полгода — и договор выполнен. Ты свободен. — Свободен? — Да. Так проще будет всем. И тебе, и лесу. Слова упали тяжело, как камни в воду. Тэхён не сразу ответил — губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но проглотил. В глазах мелькнула боль, тонкая, как нить. А потом — глухой смешок. — Проще, да? — Иногда проще — лучше. — Ты так легко умеешь отпускать? — Я просто держу обещание. Тэхён резко отвернулся. Туман за окном сгустился, словно почувствовал, как внутри что-то треснуло. Ветер хлынул в комнату, свеча вспыхнула и погасла. Белые травы у порога поникли. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Никогда не понимал. Он взял плащ, шагнул за порог. — Не уходи, — сказал Чонгук. — Не зови меня. — Тэхён… — Я сказал — не зови! Дверь хлопнула. Туман взметнулся следом, закручиваясь в спирали. Он стал плотнее, почти чёрным — как дым после грозы. Воздух пах гневом, обидой и чем-то ещё… чем-то живым. Лес будто вздрогнул от этой эмоции, отозвался шорохом ветвей. Чонгук остался стоять на пороге. Он смотрел, как силуэт Тэхёна растворяется в темноте, и тихо сказал: — Хочешь или нет, я всё равно тебя найду. — Даже если не жду? — отозвался голос из-тумана. — Особенно тогда. Туман ответил вспышкой — лёгкой, серебристой, как вспыхивающее сердце. И исчез, увлекая за собой того, кто не хотел быть найден. 7 Ночь снова дышала. Не ровно — порывами, будто кто-то в темноте плакал, а потом заставлял себя замолчать. Туман стелился низко, пряча землю, как будто хотел утаить следы бегства. Чонгук шёл без факела — свет был бы здесь неуместен. Он чувствовал дорогу не глазами, а кожей: где-то впереди дрожал запах полыни и белых трав — горький, сердитый, узнаваемый до боли. Так пах Тэхён, когда злился. Так пахло, когда он пытался убежать, но хотел, чтобы его нашли. — Упрямый, — выдохнул он. — Лес тебя не отпустит. Воздух вокруг будто услышал. Ветки зашевелились, где-то справа мелькнул силуэт — лёгкий, будто сотканный из пара. Туман на миг разошёлся, открывая тропу, которую не видно днём. Чонгук не удивился — лес сам подсказывал путь. Шаг. Ещё один. Влажная трава липла к ботинкам, где-то капала вода — тихо, как дыхание. Когда он добрался до старого ручья, луна уже скрылась, и весь мир остался без света. И только там, у самой воды, он увидел его. Тэхён сидел на коленях, обхватив себя руками. Волосы слиплись от влаги, на губах дрожала тень. Вокруг него — тот самый чёрный туман, густой и тяжёлый, как дым из очага. Он будто жил — двигался, сжимался, словно сердце, отбивающее боль. — Я сказал — не зови, — произнёс Тэхён, не оборачиваясь. — Я и не звал, — спокойно ответил Чонгук. — Просто шёл. — Тогда зачем пришёл? — Потому что ты — мой шум в тишине. Тэхён дернулся, как от удара. На мгновение чёрный туман будто взорвался — поднялся над землёй, прошелестел листьями, и только потом осел снова, мягче. Чонгук подошёл ближе, осторожно, будто к дикому зверю, которого нельзя спугнуть. Он знал: одно лишнее движение — и тот исчезнет. — Уходи, — прошептал Тэхён. — Не могу. — Почему? — Потому что лес ищет тебя. И я вместе с ним. Тэхён обернулся. Глаза его были блестящими, будто в них отражался дождь. Взгляд — злой, уставший, живой. Туман, словно чувствуя напряжение, завился между ними серебристой петлёй, соединяя дыхания. — Думаешь, можешь просто прийти и… Он не успел договорить. Чонгук шагнул вперёд. Быстро. Без слов. И в следующий миг между ними — только тёплое дыхание, влажный воздух, шум крови в ушах. Поцелуй вышел коротким. Неловким. Как вспышка молнии, когда небо ещё не решило, будет ли гроза. Тэхён отстранился резко. — Что ты творишь?! — Проверяю. — Что?! — Теорию. — Какую ещё теорию?! — Что даже проклятие не сильнее тебя. Он стоял спокойно, чуть склонив голову, и улыбка его была тёплой, почти усталой. Тэхён не выдержал — отвернулся, прикрывая рот рукой. Щёки пылали, будто в них горел тот самый костёр, который он сам же и зажёг. — И что… ты проверил? — Не знаю. — Чонгук пожал плечами. — Придётся повторить, чтобы быть уверенным. — Даже не думай! — Поздно. Уже думаю. Туман между ними дрогнул, свет стал мягче. Белые травы у воды впервые за долгое время зацвели — не от заклинания, не от солнца. От дыхания. От тепла, которое они оба пытались спрятать слишком долго. Тэхён тяжело выдохнул, тихо, почти шёпотом: — Ненавижу тебя. — Знаю. — Почему ты всегда побеждаешь? — Потому что не играю. Он улыбнулся — просто, как человек, который впервые перестал бояться. А туман вокруг них будто выдохнул вместе. Серебро рассеялось, и чёрный цвет исчез — осталась только лёгкая дымка. Та, что пахла дождём, травами и чем-то похожим на начало. 7 Туман, словно устав от их ссоры, осел на землю и стал почти прозрачным. Лес наконец выдохнул. В воздухе пахло весной, мятой и чем-то сладким — таким, что бывает только после бури. Тэхён стоял молча, не решаясь поднять глаза. Щёки ещё горели, губы всё ещё помнили прикосновение. Он хотел сказать что-нибудь резкое, но язык, кажется, просто забыл, как это делается. — И что теперь? — наконец выдохнул он. — Проверим ещё раз. — Ещё раз?! — Может, теперь результат будет чище. Он сказал это так спокойно, что даже лес, казалось, усмехнулся — где-то треснула ветка, где-то ворона каркнула, будто подтверждая. Тэхён вспыхнул, как свеча, и отступил на шаг. — Хватит! Я сказал — хватит! — Тогда объясни. Что это было? — Ошибка. — Очень тёплая ошибка. Чонгук шагнул ближе, и туман, словно подчиняясь, сгустился у его ног. Тэхён вскинул подбородок — гордо, упрямо, будто это могло скрыть, как дрожит дыхание. И всё же, когда Чонгук поднял руку и провёл пальцем по его щеке, он не отпрянул. — Не смей… — прошептал он. — Что не смей? — Так смотреть. — А как? — Как будто… — он замялся. — Как будто я тебе нужен. На мгновение тишина стала густой, как дождь перед грозой. Пламя костров где-то вдали трепетало, отбивая их дыхание. Чонгук не ответил. Просто улыбнулся — мягко, без привычной усмешки. И, прежде чем Тэхён успел отвернуться, наклонился снова. Поцелуй получился не коротким. Он был медленным, неуверенным, как будто каждый вдох боялся разрушить магию. Сначала осторожно — будто спрашивал «можно?», потом увереннее — как ответ «да». На этот раз туман не мрачнел, а светился — белым, живым, будто отражая их дыхание. Когда они отстранились, Тэхён задыхался — не от смущения, а от чего-то нового, слишком яркого, чтобы назвать словами. Он провёл пальцами по губам и буркнул: — Я просто хотел проверить. — Что? — Жив ли ты. Чонгук тихо рассмеялся. Смех этот был редким — тёплым, как утро после дождя. Тэхён посмотрел на него исподлобья, но губы сами дрогнули. Лес вокруг будто ожил — капли росы на траве засветились, птицы перестали прятаться. Даже ручей зашептал что-то своё — тихое, одобрительное. — Ну что, проверил? — спросил Чонгук. — Не знаю, — фыркнул Тэхён. — Может, придётся перепроверить. — Я согласен. Научные методы должны быть точными. — У тебя язык без костей. — Зато сердце не из камня. Тэхён хотел ответить, но в этот момент его рука невольно скользнула к груди — туда, где под кожей будто шевельнулось что-то новое. Тёплое, живое. Он не понимал, что это — проклятие или исцеление. Но впервые за долгое время это не пугало. — Странное чувство, — сказал он тихо. — Будто внутри свет. — Может, потому что ты перестал от него отворачиваться. — Может. — Знаешь, что самое страшное в проклятиях? — Что? — Что иногда они просто другое имя для любви. Он сказал это так просто, что даже воздух дрогнул. Туман на мгновение превратился в лёгкий серебристый дождь и растаял. Лес замер. И было чувство — будто сама природа улыбнулась. Тэхён сделал шаг назад, а потом — вперёд. Смешок, почти детский, сорвался сам: — Хватит умничать, Альфа. — Ты сам начал. — Ещё слово — и прокляну. — Поздно. Я уже проклят. Тобой. Они оба рассмеялись. Звук этого смеха был, как треск весеннего льда — первый, неровный, но обещающий жизнь. Белые травы расцвели вновь, теперь уже не из-за боли, а от тепла. Туман лёг им под ноги — не чёрный, не серебряный, а мягкий, золотистый, как свет, отражённый в их дыхании. В ту ночь лес не шептал предупреждений. Он пел. Пел о свете, что возвращается в сердце, о весне, которая всегда приходит, и о двух людях, что наконец перестали бояться быть живыми…