После титров

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

Б. Пастернак

Тихо, мертвенно-тихо. Ты снова в поместье, в Роткове. Ступаешь по хрупкому белому насту, и это так странно. Нет, странно не то, что стоит зима, когда у вас, в Оксфорде, вечная осень. А то, что снег идет внутри поместья. Но ты поднимаешь голову и видишь причину: рухнула крыша. Если же забыть об этом, в гостиной все ровно так, как ты помнишь: широкая лестница ведет на второй этаж, перед тобой — диван, а поодаль виднеются черный зев камина и пустая дровница. И все покрыто ослепительным саваном. Хочется узнать, что творится на улице. Повинуешься этому порыву, но ноги двигаются с трудом, будто увязая в снегу, хотя на полу его совсем немного. Пока немного. За окном — непроглядное белое марево, мгла. В голову лезут непрошенные ассоциации, отрывки из фильмов, книг… Ты невесело усмехаешься. Холода нет, как и ощущения прикосновений снежинок: они исчезают, едва упав. Словно не существует либо их, либо тебя. «Лучше уж второе», — думаешь ты. «Нет, Лэйн», — звучит в голове. «Лэйн, Лэйн, Лэйн», — доносится эхом одновременно отовсюду. Ты знаешь этот голос. Сладко, болезненно-сладко. Отворачиваешься от окна, делаешь пару шагов. Борис стоит у подножия лестницы, и ты готова поклясться: еще секунду назад его там не было. «Почему ты здесь?» — вновь сразу в голове и отовсюду. «Здесь, здесь», — вторят стены. Что-то внутри шепчет об опасности, но ты с легкостью отмахиваешься: «не сейчас», — проговорив это вслух. «Не сейчас, не сейчас», — повторяет твои мысли эхо. И замолкает. Идешь к Борису, точно тебя дернули за поводок. Не успев осмыслить жест, тянешься к шее — рука нащупывает знакомое тепло ожерелья: его камни всегда поразительно быстро нагреваются от соприкосновения с кожей. Едва заметно улыбаешься. Броситься бы к нему, прижаться, прикоснуться к губам — тот ваш поцелуй не должен быть единственным — первым и последним. Но поцелуи во снах не считаются настоящими — так ведь? Однако ты идешь не торопясь, каким-то внутренним чутьем осознавая: иначе нельзя, иначе неправильно. Борис подает руку, и ты без тени сомнения вкладываешь свою ладонь в его. Позволяешь вести — на второй этаж, по коридору, через несколько комнат, которых ты не помнишь в поместье, и — готова поклясться — их не было. Все реально до такой степени, что уже абсолютно не по-настоящему. Но это не пугает: ты знаешь, что спишь, и этот сон явно лучше всех предыдущих. На мгновение вы замираете. Твое зрение точно раздвоено: ты видишь своими глазами и одновременно — себя со стороны. Вот ты хрупкой фигурой в легком белом платье и столь же не соответствующем погоде ярко-алом пальто застыла перед мужчиной, которому едва доходишь до плеча. На вас продолжает, медленно кружась и поблескивая в сумеречном свете, падать снег. Красиво, щемяще-красиво. Борис просит тебя ни на что не обращать внимание. Не смотреть по сторонам. Ни в коем случае не оглядываться. И ты ему послушна. Он обещает тебе защиту. И ты следуешь за ним. По краю зрения мелькают тени, по грани слуха скользят звуки — голоса, зовущие тебя, стоны, обращенные к немому небу, мольбы, не находящие ответа… Но ты видишь лишь ваши с Борисом переплетенные пальцы, концентрируешься на том, как звучат шаги, как дыхание поднимает твою грудь… Когда Борис останавливается, останавливаешься и ты. Получив безмолвное разрешение, оглядываешься. Место похоже на оранжерею, на бывшую оранжерею. Крыши нет и здесь, но стены — стеклянные, напоминающие высоченные французские окна — целы и покрыты инеем. Идет снег, ложась на растения, что точно стражи стоят по периметру просторного помещения. Они выглядят не живыми и не мертвыми: зеленые, некоторые даже с цветами, но, если присмотреться, можно заметить: все они — от корней, выглядывающих из земли, до самых кончиков листьев — заточены в тонкую корку абсолютно прозрачного льда. Хрустальные игрушки. Ты думаешь, что они напоминают твою душу. По центру комнаты — стеклянный стол с книгой на нем. Она лежит раскрытая, птицей, свесившей крылья, а не пойми откуда взявшийся ветер, которого ты не ощущаешь, шелестит ее страницами, переворачивает их. Листы бумаги давно пожелтели — книга старая, очень старая. Она выглядит одновременно чужой и очень знакомой. Ты приближаешься к столу, тянешься к книге, но твою руку перехватывает Борис. Так бережно и так неумолимо. Поднимаешь на него вопросительный взгляд. Вдруг, подчиняясь ветру, пара страниц соскальзывает на пол. Безмолвный вопрос остается без ответа. «Как лепестки цветов». «Цветов, цветов, цветов», — тут же сон подхватывает эхом. Вторя ему, за спиной раздается звон, ты оборачиваешься — в реальности движение было бы резким, но здесь все замедлено; недавно ты сравнивала свои шаги с увязанием в снегу, теперь же ощущаешь себя будто под водой. Один из ярко-зеленых листов оторвался от огромной пальмы и, упав, разлетелся хрустальной крошкой. Пара крупных осколков почти долетела до ваших ног. Хрупко, как же хрупко. «Как наши жизни», — думаешь ты; слова не повторяются — эхо смолкло, его больше нет. «Все быстротечно, странно, зыбко…» А раз так, то нужно использовать все мгновения жизни, даже если они нереальны. Мысль спонтанна. Ведомая резко возникшим желанием, ты обвиваешь Бориса за шею, привстаешь на носочки — даже каблук не сглаживает вашу разницу в росте — и целуешь. Трепетно, со всей возможной нежностью. Внезапно в груди щемит, выворачивает наизнанку душу, рвет сердце. Ты давишься вздохом. Перед глазами — ваши первые объятия, ваш первый поцелуй. Вздрагиваешь. Больно, как же больно. «Не покидай меня, слышишь? Не оставляй одну…» Тянешься за вторым поцелуем, в этот раз — отчаянным. Борис обхватывает твое лицо, останавливая, гладит краешки губ большими пальцами, вглядывается. «Или хотя бы помоги мне забыться, Борис». Теперь уже целует он. Медленно оглаживая плечи, ведет по рукам, подцепляет и снимает с тебя пальто — брошенное на пол оно смотрится большим алым пятном — напоминанием о жутком мелководье. Отчаянно гонишь от себя ассоциацию. Борис подхватывает тебя на руки, и тревога улетучивается. С глухим стуком падают с ног красные туфли. Следом за ними, тихо шурша, — белое платье. Рассыпаются, позвякивая, шпильки — до мгновения, как Борис распустил твои волосы, позволив им упасть кудрявящимися локонами, ты вообще не задумывалась, как держалась прическа. Борис бережно укладывает тебя на пол — прямо на пальто, которое уже успел припорошить снег — ты машинально отмечаешь, как это красиво. Секунду любуется тобой, вновь целует: губы, шею, грудь, попутно избавляя от нижнего белья. Оставляет тебя нагой — телом, за исключением чулок, и душой, за исключением секретов, о которых и сама не помнишь. Смотрит с обожанием, ласкает, нежит, целует, целует, целует, спускаясь все ниже, ниже… Заставляет тебя выгибаться, льнуть к нему, тихо постанывать, а потом и кричать — эха нет, и крики тонут в тишине комнаты. Борис ложится сверху, пряча от мира, переносит вес на руки, словно боясь придавить. Ты бы, возможно, растрогалась от этого мгновения заботы, но уже слишком распалена. Он берет тебя нежно, медленно, не разрывая зрительного контакта. Тягуче-плавно. Ты задыхаешься, но тебе мало. Царапаешь его загривок. Оттягиваешь волосы. Борис отстраняется, улыбается, глаза блестят; зубами стаскивает с тебя чулки. Закидывает одну твою ногу себе на плечо, вторую придерживает внизу — до невозможности открытая поза, во сне ты можешь позволить себе подобную, в реальности — вряд ли. Жарко, нестерпимо-жарко. Ощущения от проникновения потерялись между болью и наслаждением. Хорошо до такой степени, что почти невыносимо. До ярких кругов перед глазами. По всем известным канонам сна сейчас ты должна проснуться, но этого не происходит. Ты лежишь на груди Бориса, нежно выводя на его коже невидимые узоры. Голова потрясающе легкая. Прикрываешь глаза, и вдруг — вспышкой в сознании — книга. Та, что на хрустальном столе. Тебе она необходима. Все естество, вопреки полученному удовольствию, неге, окутавшей тело, кричит об этом. Иррационально раздвоенное состояние: расслабление и напряжение. Тебя словно две. Атмосфера в оранжерее становится иной, вторя этому. Ты резко поднимаешься, позабыв о наготе, медленно ступаешь босыми ногами по снегу, идя к центру комнаты. Спиной чувствуешь взгляд, но Борис не пытается тебя остановить, выжидает. Да, он явно не хотел, чтобы ты прикасалась к книге. Но она так манит, зовет, окончательно разгоняет расслабленность… Кто ты такая, чтобы противиться? В конце концов, это твой сон, значит, ты вольна делать, что пожелаешь. Ты касаешься ветхой бумаги — странная раздвоенность в тебе исчезает. Ты всматриваешься в написанное. Брови в непритворном удивлении взлетают вверх, хотя, кажется, с самой первой секунды в оранжерее ты знала, что увидишь. Это «Книга Апокалипсиса», сомнений быть не может, и раскрыта она на чересчур хорошо знакомой схеме. Только страницы … переведены и содержат сноски, которых раньше ты не видела. И отсутствующий символ на месте. Ты делаешь шаг от стола, от шока даже не попытавшись запомнить символ, и врезаешься в Бориса, который тут же обхватывает тебя за талию. Оказывается, он каким-то невообразимым образом успел одеться и подойти. Задираешь голову — в его голубых глазах застыл лед. Он переводит взгляд с тебя на книгу и обратно. Хватка на талии становится жестче. Ты открываешь рот, чтобы задать вопрос. Ты распахиваешь глаза. Пытаешься выровнять дыхание. Первое, что видишь: небольшой экран — не то планшет, не то компьютер — стоящий на тумбочке, по неяркой поверхности которого бегут титры. Опустив взгляд, видишь чьи-то угловатые колени. Чувствуешь тепло тяжелой ладони, приобнимающей за плечи. Воспоминания приходят постепенно. Анна в одном из подвальных помещений нашла кучу техники, среди которой — несколько планшетов; парни попытались их реанимировать, и несколько удалось спасти. По идее, они все были переданы на нужды базы, но каким-то чудом, или скорее уж ловкостью чьих-то рук, один оказался у Яна. О чем он, заговорщически улыбаясь, — шрам жутковато растянулся, и ты старалась не пялиться — сообщил, когда ты вяло плелась с завтрака. В ответ на твой вопросительный взгляд сказал, что на планшете сохранилась парочка каких-то фильмов, и, если ты «за» повторение вашего киновечера, он будет… рад. Сказал и, кажется, смутился своего же приглашения. Он сразу стал выглядеть не мужчиной, а несуразно высоким и физически развитым парнем, почти подростком. В голове не укладывалось: скрытный, не внушающий особого доверия, периодически странно реагирующий на происходящее Ян по-мальчишески мило… робел? Ты не смогла точно считать эмоцию, она пропала слишком быстро. Ты поблагодарила, оставив предложение без прямого ответа. Но пришла к нему. Фильм, очередная комедия, выбранный из крайне скудного списка, до невыносимого скучен. Поэтому в голову так и лезли вопросы, от которых ты мучительно отмахивалась: не больно ли Яну улыбаться? так нарочито громко смеяться? не мешают ли скобы? а главное: почему он так старательно выставляет свои эмоции напоказ? Даже ты видишь, насколько они искусственны. Фальшивы. Потом ты, видимо, задремала, не то сама соскользнув к Яну на колени, не то была заботливо уложена на них. И судя по размеренному дыханию, что ты ощущаешь спиной, по расслабленной руке, он тоже не вынес безудержного веселья фильма. «Как же неловко…» Неловко тебе перед живым Яном или мертвым Борисом — ты не уточняешь. Стоит попытаться осторожно привстать, как ты вмиг оказываешься приподнята, посажена на чужие колени, в плену чужой железной хватки: одной рукой Ян фиксирует тебя в районе бедер, другой — предплечий, ноги зажаты его ногами — не вырваться. Тебе почти больно. Инстинкты охотника взяли верх над не проснувшимся до конца разумом. — Ян, это я, Лэйн, — твой голос скорее напоминает писк. Поза смущающа, нелепа. — Лэйн, — ты чувствуешь его тяжелый вздох; хватка ослабевает, но не исчезает. — Прости, я не… Чертова жизнь и вечное ожидание… — он невесело усмехается куда-то тебе в макушку. От теплого дыхания — мурашки по телу. — Отпусти, пожалуйста, — теперь голос звучит лучше. Ян резко убирает руки. — Прости… Надеюсь, я не сделал больно? Я не… Почему-то ты не спешишь подниматься. Садишься к нему вполоборота, глядишь чуть искоса — так, чтобы видеть лицо. Ян, еще слегка заспанный, с еще более растрепанными, чем обычно, волосами, с виноватым выражением глаз, со слегка размазанной подводкой — зачем он вообще ее наносит? — выглядит совсем юным мальчишкой. И только этот проклятый шрам не дает иллюзии стать правдой. — Все в порядке, просто не каждый раз спросонья меня… И тут раздается шорох. Пугающе знакомый шорох пальто. И звук столь же пугающе знакомых шагов. Как и почему ты научилась их различать — ответа нет, да это и неважно. Напротив мерцают темные, настороженные глаза Яна. Все его тело вмиг — натянутая струна. Он тоже слышит, значит, у тебя не галлюцинации. Волнение, страх и… предвкушение сковывают тело. Ты буквально перестаешь дышать. А следом — эхом, отраженным от стен, — «Лэйн, Лэйн, Лэйн». Ты спущенной пружиной дергаешься, подскакиваешь, путаешься в ногах, пытаешься в неясных тенях комнаты обнаружить источник звука. Обнаружить его. Ничего. И никого. Переводишь взгляд на Яна: он тоже поднялся, но, в отличие от тебя, по-кошачьи бесшумно. Вмиг стал напряженным, собранным. Абсолютно другой человек: не парень, что пару мгновений назад казался тебе практически мальчиком, охотник. Опасный, жесткий. Хищный. Он перехватывает твой взгляд. Глаза цепкие, проницательные. Чужие. Такой Ян тебя манит. И это пугает. Что за безумие? Ветвистый шрам на его лице при скудном освещении кажется черными нитями заражения. Неприятно, почти отталкивающе, но иррационально завораживающе. Прикоснуться бы, проследить линию пальцем — может, не только им. Невесомо-нежно — вызывая едва различимую дрожь. Почувствовать холод скоб. Похоже, ты и правда больна. Первая не выдерживаешь — отводишь взгляд. В голову приходит абсолютно идиотская мысль: Борис и Ян похожи. Заражением, проникшим под кожу. Тайнами, что так хочется разгадать, как бы ты ни противилась этому желанию. Переменчивостью глаз — то задумчивыми, то смеющимися, то полными нежности, то цепко-жесткими, то холодными. Масками, что они носят. Но если Борис был искренним с тобой, то Ян… а что Ян? — Лэйн? Ты не сразу понимаешь, что он тебя зовет. Трясешь головой, возвращая фокус зрению, мыслям — ясность, пусть и относительную. — Да, я… Я в норме. — Снова и здесь, и где-то… — не вопрос, не шутка и не осуждение, констатация. Ян замолкает, ты тоже ничего не говоришь. Тишина не мирная, тревожная. — Лэйн, скажи, — задумчиво тянет Ян; и его тон тебе не нравится. — Скажи, Лэйн, когда ты успела переодеться? — Ян, что, — конец фразы так и не произнесен, потому что ты опускаешь взгляд. На тебе белое платье: то самое, что Борис снял с тебя во сне. Шумно сглатываешь. Краем глаза замечаешь какое-то красное пятно. Вопреки голосу разума, кричащему не обращать внимание и отвернуться, ты всматриваешься. Рядом с диваном, небрежно брошенные, лежат ярко-алые туфли. Те самые. Во рту пересохло. Ты хочешь хоть что-то сказать, но можешь лишь безмолвно открыть рот. И закрыть его. Молчит и Ян. Тихо, мертвенно-тихо.