До завтра, Герр Ягерь

Ночью прифронтовой лагерь погружался в обманчивое, зыбкое спокойствие. Воздух, днём разрываемый грохотом артиллерии и криками, теперь был неподвижен и прохладен. Следователь Николай Ивушкин не спал. Он лежал на своей походной койке, уставившись в потолок землянки, где корни деревьев сплетались с балками, удерживающими нависающий груз земли. Он не дежурил, не вчитывался в оперативные сводки — ему попросту не спалось. За стеной сознания, где должны были царить усталость и сон, стоял один и тот же образ: бледное, испачканное сажей и кровью лицо немецкого офицера. Тот взгляд, в котором сначала горела ярость, а потом — пустота. Он ворочался, пытаясь прогнать наваждение, но должен был себе признать: тот держался хорошо. Чёрт возьми, очень хорошо. Ильич, их «специалист» по грубым методам, превратил его руку в кровавое месиво, дробил кости молотком с тупым безразличием мясника. А фашист… он не молил, не плакал. Лишь скалился, словно раненый зверь, и шипел что-то на своём гортанном языке. В этом была какая-то отвратительная, животная сила. И тут Коля, сам того не желая, вспомнил звук. Не гордый хрип, а сдавленный, дикий вопль, который вырвался из груди немца, когда сталь встретилась с костью. Воспоминание ударило по нервам, заставив его содрогнуться. И следом за ним — холодная, сугубо практическая мысль: Рана загноится. С таким-то раздроблением и в этой грязи… Сепсис. Сдохнет. Такого допустить было нельзя. Не из жалости — нет. Они наконец-то взяли человека высокого ранга, человека, в чьей голове могли храниться схемы минных полей, расположения штабов, планы отступления. Он был ценным активом, разменной монетой, и терять его из-за банального заражения крови было верхом непрофессионализма. Решение созрело быстро, став логичным завершением его бессонных размышлений. Твёрдо сжав челюсть, Николай поднялся с койки. Его движения были резкими, выдавленными из себя. Он порылся в своём вещмешке, достал почти пустую флягу с техническим спиртом, которому находилось лишь одно применение. Потом, негромко поругавшись, отыскал в углу ящика с медикаментами жалкий, запылившийся клочок марли. Этого было до смешного мало, но большего в его распоряжении не оказалось. Взяв это подобие аптечки, он вышел в спящий лагерь, направляясь туда, где в темноте томился его сломленный, но не сломленный до конца враг. Ночь встретила его густым, колючим мраком. Воздух, неподвижный и влажный, обволакивал лицо прохладной пеленой. Где-то за линией фронта, словно эхо дневного кошмара, вспыхивала и глохла артиллерийская зарница, на мгновение освещая призрачные очертания землянок и замерзших часовых. Николай шёл, не скрываясь, его шаги глухо отдавались в сырой земле. Дверь в блиндаж была тяжёлой, из грубых досок, с мощным засовом. Часовой, молодой парень с широким, уставшим лицом, узнав следователя, молча отодвинул засов. Скрип железа прозвучал оглушительно в ночной тишине. Внутри пахло сырой глиной, потом и кровью. Тусклый свет коптилки, висевшей на столбе, отбрасывал пляшущие тени на бревенчатые стены. В углу, на нарах, покрытых серым одеялом, сидел тот самый немец. Он не спал. Его спина была прямая, неестественно жёсткая, будто он всё ещё держал строй. При звуке шагов он медленно повернул голову. Его лицо в полумраке казалось высеченным из бледного камня, а глаза — двумя ледяными, тёмными провалами, в которых не осталось ничего, кроме усталого ожидания новой боли. Николай остановился перед ним, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Воспоминание о дневном допросе, о хрусте костей, нахлынуло с новой силой. Он видел, как взгляд немца скользнул по фляге и марле в его руке, но в том взгляде не было ни надежды, ни удивления — лишь пустота. — Рука, — коротко бросил Ивушкин, не в силах подобрать другие слова, да и бесполезно было бы их искать. Немец не двинулся. Он смотрел на Николая, и в его молчании была такая концентрация ненависти и презрения, что она почти ощущалась физически. — Рука, — повторил Николай, уже резче, делая шаг вперёд. Он не ждал разрешения. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета или листать бумаги, грубо обхватили запястье пленного. Немец дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться, но его тело, измождённое и израненное, не слушалось. По его лицу пробежала судорога, и он с силой, до боли, вцепился в край одеяла другой, здоровой рукой. Сначала нужно было убрать мешающюся ткань. В глазах немца вспыхнул страх когда Ивушкин взял нож, и также отразилось облегчение когда оказалось что он ему нужен не для того чтобы продолжить пытки. Наконец отрезав рукав фашитского кителя, Николай достал флягу. Резкий, удушливый запах спирта ударил в нос. Он видел, как напряглись мышцы на лице немца, как он зажмурился, готовясь к агонии. Когда пропитанная спиртом марля коснулась рваной, опухшей плоти, всё тело пленного свела судорога. Он не закричал. Он издал короткий, сдавленный стон, похожий на предсмертный хрип, и вжал голову в плечи, словно пытаясь спрятаться. Его пальцы так сильно впились в одеяло, что суставы побелели. Николай, стиснув зубы, продолжал свою работу. Он видел ужасные подробности раны при тусклом свете: багрово-синюю кожу, тёмные сгустки запекшейся крови, неестественные углы под ней. Его собственный желудок сжался в тугой узел. Это была не врачебная помощь, это было кощунство, глумление над плотью, прикрытое благими намерениями. Он делал это жёстко, почти грубо, потому что иначе не мог — любая мягкость в этом аду казалась бы ложью и издевательством. Закончив, он отшвырнул окровавленный клочок марли. В блиндаже воцарилась тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием немца. Он сидел, сгорбившись, прижимая искалеченную руку к груди, и смотрел в пол. Казалось, всё его существо съёжилось, ушло внутрь, в единственное укрытие, которое у него осталось, — в глубины собственного духа. Николай медленно выпрямился. Он чувствовал не облегчение, а странную, гнетущую пустоту. Он пришёл предотвратить смерть, но прикоснулся к чему-то гораздо более тёмному — к бездонной пропасти чужого страдания, в которую ему предстояло смотреть снова и снова. — До завтра, — тихо сказал он, поворачиваясь к выходу. Эти слова, которые днём звучали угрозой, теперь были просто констатацией мрачного, неотвратимого факта. Дверь захлопнулась, оставив пленного в одиночестве с его болью, а следователя — с новыми, неудобными вопросами, на которые у него не было ответов.