Контрасты

Туда, где приятно. Простой принцип. Понятный, как факторы баллистических кривых. Винсент наклоняется к столу, смотрит на собственные ладони, легшие поверх размытых отражений, и вдыхает – медленно, неохотно, с натугой характера, – запах, отдающий утренним стаканом ананасового ликера. Это не ласка, но товароведческая оценка: широкие мазки соскальзывают с его поясницы, ловят напряженное тело под живот, намеренно задевают массивные пуговицы жилета и замирают, пуская пальцы разбираться с бляшкой ремня. Точно. С выверенным до грамма нажимом, графичным наклоном, отголоском лестного физического нетерпения. Vous n'aurez jamais une deuxième chance de faire une bonne première impression – дважды первому впечатлению не бывать. Верно; верно ровно до тех пор, пока в сознание не вторгается гудящий шум электричества – арка телепорта вспыхивает, сплетая искаженное полотно пространственного разрыва. Первое впечатление, которому суждено случиться во второй раз, уже здесь, у порога.

***

Он никогда и никого не любил по-настоящему. Так, чтобы жгло. А жечь, по мнению Винсента, обязано. Это ведь о романтических комедиях (или трагедиях), о чувствах, не имеющих к реальности отношения – о нем, разве что восьмилетней, нет, десятилетней давности, или когда там по паспорту ему исполнилось восемнадцать? Все – и любовь, и вытекающие из нее последействия, – должно случиться не по какому-либо сценарию, но так, чтобы этот сценарий можно было написать, вдохновившись: значит, сиюминутная я-в-тебе-нуждаюсь-идея, порожденная ударом эндорфиновой молнии; беспокойные, мучительные, растянутые в размышлениях ночи; взгляды, брошенные так, чтобы под их пронзительными росчерками стыдливо краснела кожа, как она по обыкновению краснеет под раскаленным солнцем Аликанте; дебют – боль. Умеренная, притягательная боль. Мы, говорят психологи-психотерапевты, склонны повторять паттерны поведения наших родителей, подсознательно отмеченные за период взросления – от первого «mamа́» до «заткнись, заткнись и убирайся из моего дома!». В таком случае боль должна была быть сильной, как во время схваток – из-за такой боли сознание соглашается принять любую, даже самую незавидную, судьбу, лишь бы все наконец-то закончилось. У Винсента о себе имелось вполне осознанное представление. Это, знаете ли, про взрослость. Трезвость. Трезвости ему хватало; без трезвости он бы и ступени из своих грандиозных планов не осуществил – а значит, не встретил бы Его, поскольку их путям самой физикой пространства суждено было разойтись в параллельных прямых времени и материи. Он – незнакомый-знакомец, знакомый чужак, – произвел на Винсента то самое второе первое впечатление, поскольку его звали так же, как и самого Винсента – Винсент. Говорил и двигался Он тоже точно так же – наблюдение за ним чем-то напоминало просмотр селф-видео, поскольку мозг отказывался интерпретировать поступающие сигналы как «Я», но соглашался – как «ужасающе аналогичные». В Нем считывалось многократно больше несчастья, тщательно завуалированного, и это несчастье, в конце концов, оказалось настолько любопытным и притягательным, что Чембер – тот, который с нашей, альфа, изнанки, – обнаружил себя обреченным на всяческое содействие. Убедительность Его речей при том практически не сыграла роли. Это ли не влюбленность? Пожалуй, что нет. Адреналин – спусковой крючок множества похожих ошибок, так что стоит ли себя обвинять? Губы сталкиваются, Винсент внезапно обнаруживает, что целоваться с зеркалом – совсем не то же, что размазывать себя по безучастно-твердой глади. Его зеркало поддается, ловит, а не отталкивает, требовательно дергает ремень, поддевая за шлевки, и мычит что-то на французском – что-то такое развязное и отвратительное, что даже Винсенту, опаленному только-только свершенным преступлением века, сложно разобрать точный посыл. Горячий воздух от взрыва все еще треплет их, ненадежно спрятанных в каменистом ущелье; под ногами трещит разбросанная по клеенке аппаратура, раскатываются брошенные патроны, тщательно подобранные под аналогичные друг другу модели перекрещенных винтовок – ха, думает он, ха, ха, ха, как символично! Поймал, значит, подловил, но его тело, лишенное разрядки на многие месяцы, не разрешает Винсенту задержаться в неприятных подозрениях. Его тело, совершенно такое же, разве что чуть более высушенное, требует, и он внимает этому требованию. Быстро, мокро, ярко. Там, в километре от них, сорок минут тому назад погибли люди, а мощности от выброса радианита хватило, чтобы на какое-то время сшить из двух реальностей одну, ужасающую, как чудовище Франкенштейна, и такую же многократно мертвую. Здесь, наедине, Винсент сжимает пальцы в своих-не-своих волосах, чтобы заставить Его запрокинуть голову, и в этом жесте нет ни капли любви – только запоздалая ярость. Ты ведь меня обманул, констатирует, вбивая свои узкие бедра в совершенно (чуть отличающиеся) такие же; в ответ – полуболезненное, полувосхищенное блеяние. Я, думает он, отвратительно смотрюсь снизу. Стоит ли над этим поработать? Их встречи оканчиваются полным разочарованием и извращенной ненавистью. Извращенной – потому что ее много, и она всегда вырождается в удовольствие. В конце концов Винсент начинает звать себя нарциссом, и находит эту шутку охуительно смешной. * * С Йору все случается полуспонтанно, а значит практически запланировано, и ни о какой любви, той любви, в которую верит Чембер, речи идти не может. – Ты в крови. – Мне плевать. – Вот здесь. – Мне. Плевать. В ответ на отцовскую терпеливость Рю хмурится и вжимает голову в плечи, из-за чего на какое-то мгновение становится трогательным, как ребенок, так и не научившийся защищаться от воспитательской гиперопеки. Винсент прикасается к нему всего дважды, два мазка проспиртованным платком, смывая пот и грязь с царапины, рассекшей щеку (шрам на этом месте все равно останется) – после чего отводит взгляд, чтобы педантично сложить ткань пополам, пополам и еще раз пополам, пряча вовнутрь ярко-красные неровные разводы. – Мы так толком и не узнали друг друга за время, которое работаем вместе. – Ну и что? – Хочу пригласить тебя куда-нибудь. Краснота. Пятнами, как лепестки сакуры – будь проклята «Снежная страна» Ясунари и прочая романтическая литература Японии XX века. Йору краснеет некрасиво, знает об этом и потому реагирует, раздраженно поджимая губы. Винсент же внезапно обжигается о незнакомое стремление – стремление убаюкивающе прикоснуться к сжавшимся в кулак пальцам, чтобы ненавязчиво попытаться их разжать. Им обоим по-своему некомфортно. И у них обоих минимум поводов, чтобы наслаждаться внезапно затянувшимся молчанием. Свидания между ними так и не случается; не в его, Фаброна, правилах пропускать мимо ушей четко выраженное «нет», если только за тем не скрываются иные, менее очевидные поводы. Ночь, когда Рю кладет голову к нему на плечо, они проводят в компании других агентов, выделивших время под своеобразный сейдж-тимбилдинг – канун Рождества все-таки, елка, сладости, пунш. Под покровом полуночной темноты, в блеклом свете прожектора, транслирующего «Реальную любовь», выясняется следующее. Во-первых, кое-кто совсем не умеет обращаться с некрепким алкоголем. Во-вторых, этот же кое-кто жутко голоден до прикосновений – и одновременно не готов к откровенным признаниям. Мучительный внутренний конфликт, дорогой. Позволь мне; я помогу. В этом всем, руке, обнимающей ствол, в щекотных прикосновениях носа к шее, в бедре, протиснутом под колени, нет любви – любовь, как мы уже выяснили, про натяжение и боль, а не про удовольствие. Винсент действует мягко, забыв о самом себе, и гонится за робкими сигналами, ловит их, играя с гиперчувствительным телом так же, как мог бы играть с любым другим инструментом тончайшей ковки. Йору уже под двадцать пять, или даже двадцать семь; но все, что случается между ними, – да, от нежности, да, из благородных стремлений, – ощущается не иначе, как совращением. Наш маленький секрет, Рю. Тише. Платок тот же, с такой же геометрической вышивкой. Винсент вытирает им испачканную ладонь и поднимается; иди спать, уже совсем поздно, говорит он – после чего оставляет Йору наедине с безмолвной армией красных пластиковых стаканчиков.

***

– Не дразни меня своим мурлыканьем. Мне сразу хочется сунуть тебе пальцы в рот, чтобы проверить, чем ты так мягко грассируешь. – … Режиму Виши потребовалось шесть недель для полного падения Парижа. Техо требуется три дня, чтобы сократить тысячемильную дистанцию до обжигающих нутро миллиметров – подобраться ближе, чем когда-либо подбирались другие. И это, maldita sea, больно. – Я бы предпочёл, чтобы между нами сохранялось хотя бы хрупкое телесное перемирие. Куда-то делись тактические очки. Карие… Карие глаза. Как у Винсента. Разве что темнее, да, темнее – цвета настоящего колумбийского кофе. Цепкие глаза старого бандита. Винсент даже не подозревал, что находит седину на мужчинах в возрасте чертовски сексуальной. – Твой язык оскверняет твое тело ложью. О том, что ты предпочел бы, знаем мы оба. А вот что тебе позволит твоя гордость... Расскажи мне, minha tentação. Его кабинет, его территория, его царство – сжимается, выталкивая наружу горячий воздух. – Я никогда не лгу коллегам по работе, Техо. Ложь отравляет коллектив, и особенно – коллектив, наученный обращаться с тяжелым вооружением. – Коллектив... Забавное слово. Такое... отмытое с хлором. Я коллектив для тебя, Винсент? Шаг, шаг, шаг, мат. Впервые его талант – главный, первый из двух, – подводит его. Фаброн теряется в том, что отвечать, но главное – в том, как это делать. – Хорошее слово. Net et précis. Не придавай ему смыслов. – Короткая пауза, тщательный подбор остроты укола. – Все равно не сможешь угадать, какой из них – мой. – Значит, язык тебе дан не для объяснений. Техо кружил вокруг стола, изображая – между прочим, весьма достоверно, – барракуду; Винсент потерял его из вида всего один раз, поднимаясь в трусливой попытке сбежать – и тут же обнаружил вновь, оказавшись пойманным за руку. Он поддается этому дурному движению, подыгрывает ему, вжимая Техо в ребро столешницы. Колумбиец ниже, но крепче – поджаристый, как пустынная собака, и колючий всюду, где до него можно прикоснуться. Анафемный гангстер из истории про Оскара Вау, не иначе. Винсент оказывается на коленях раньше, чем успевает отметить собственный неубедительный успех; рука, повелительно сжимающая его волосы, приносит боль. Сладкую, дурную, порождающую зависимость боль, ловко ввернутую в красноречивое требование к подчинению. Техо не снимает с него очки. Вталкивает пальцы сквозь сжатые губы, ловит под челюсть и нажимает – со знанием дела, – затем, чтобы рывком поддаться вперед. Толчок-толчок-толчок, короткие, с малой амплитудой. С ними – поддерживающая челюсть хватка, склеенные намертво взгляды; Винсент старается, черт дери, так старается, как не должен стараться человек, которого пользуют, точно механизм, нет, точно немую рабу – возбуждение от осознания мучительное и тесное, но ладони упрямо покоятся на бедрах, создавая хлипкий упор. «Хочу» – это... Пазы, приятный щелчок, верно собранная комбинация, удачные цифры – случайность, принесшая прибыль. Мурлыкающие стоны, в которых слишком скоро смешивается подбадривающее и умоляющее, тело, подброшенное навстречу ритму, сперма, запачкавшая воротник... «Люблю?» – Винсент прижимается к Техо просто потому, что чувствует, что лишиться этого тепла сразу же, как только они закончили – хуже, чем схватки, хуже, чем опаляющий фон взрыва, хуже, чем выигранная в ущерб дружбе партия шахмат. Хуже... Хуже. Я, возможно, люблю тебя, говорит Винсент, не разжимая губ; но не могу позволить себе этого – в беспомощном разочаровании стискивая пальцы. Портал гудит, впитывая электрические разряды. Третье по счету первое впечатление – жернова дают оборот.