Вы непричастны, мистер Андерсон...

      Он говорил, что она вернётся. И был чертовски прав.       Воздух в «The Gentleman’s Secret» висел густой неподвижной массой, вобравшей в себя десятилетия сигарного дыма, коньячных паров и невысказанных секретов. Агата стояла под алым абажуром, чувствуя, как бархатный полумрак обволакивает её плотнее любого плаща. Где-то в глубине зала саксофон выводил меланхоличную мелодию, словно призрак, блуждающий по опустевшим залам.       Охранник с лицом, высеченным из гранита, возник из тени беззвучно. Его кивок был краток и лишён удивления — словно её возвращение было расписано в некоем тайном графике. Они двинулись по главному залу, где свет золотых люстр тонул в тёмном дереве игральных столов, а под ногами мягко умирали звуки шагов в густом ковре.       Эзра ждал её у стойки бара, залитый мягким светом лампы с зелёным стеклом. В его руке медленно вращался бокал с коньяком, и янтарная жидкость ловила отсветы, словно живое золото.       — Десять дней, — произнёс он, не глядя на неё. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, будто пропущенным через сигаретный дым и ночные беседы. — Вы проявляете характер, мисс Харрингтон. Мне нравится.       Агата молчала, чувствуя, как запах полированного дерева барной стойки и его одеколона обволакивает ее, смывая воспоминания о серых лондонских улицах.       — Марроу — призрак, — наконец выдохнула она. — Его нет ни в архивах Скотленд-Ярда, ни в налоговых отчётах, ни даже в списках пассажиров авиалиний!       Эзра поставил бокал на лакированную столешницу. Звук отозвался гулко.       — Настоящие игроки редко оставляют следы на бумаге, — он повернулся к ней, и свет упал на его резкие скулы и зеленые глаза. — Они словно пишут на воде. Или… — его взгляд скользнул по её шее, — на коже.       Он кивнул бармену, чтоб тот наполнил второй бокал, а затем протянул ей. Пальцы их соприкоснулись на мгновение — достаточно, чтобы она почувствовала исходящее от него тепло.       — Я не пью на работе, — сказала она автоматически, но пальцы уже обхватили хрустальную ножку.       — А что есть работа, детектив? — Уголки его губ дрогнули. — Преследование теней? Или, может, попытка отыскать правду в городе, где даже ложь имеет несколько слоёв?       Он достал из кедрового хьюмидора сигару, обрезал кончик одним точным движением.       — Куба, — произнёс он, поднося зажигалку. — Не лучшая, но достойная. Предложу и вам, хотя знаю — откажетесь.       — Вы правы.       — Я всегда прав в мелочах. Именно поэтому меня опасаются в вещах крупных.       — Скажите, мистер Андерсон, — Агата повернула бокал в руках, наблюдая, как напиток оставляет ленивые следы на хрустале, а затем стекают вниз. — Давно вы владеете этим… заведением?       Эзра изучал её через дым сигары, его взгляд был оценивающим.       — Достаточно, чтобы понять: настоящая власть редко бывает на виду. Она предпочитает тень. А что может быть лучше клуба, где сливки общества теряют бдительность после третьего стакана виски?       Он сделал медленный глоток, его пальцы мягко обхватили стакан.       — Здесь говорят то, о чём молчат в парламенте. Заключают сделки, которые не осмеливаются оформить в своих кабинетах. А я… я просто создаю комфортные условия. И слушаю.       Агата почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было больше, чем просто бизнес.       — Так вы собираете… компрометирующую информацию?       Эзра улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное.       — Я собираю страховку, детектив. В мире, где каждый готов вонзить нож в спину, лучше иметь пару козырей в рукаве. Или, как в моём случае, целую колоду.       Он поставил бокал на стойку с тихим стуком.       — Одни предпочитают носить бронежилеты. Я же предпочитаю знать, что у моего потенциального убийцы есть любовница, о которой не знает его жена, или счёт заграницей, о котором не знает его бухгалтер. Удивительно, как такие мелочи продлевают жизнь.       — Но они могут убить вас раньше, чем вы передадите эту информацию третьим лицам, — Агата посмотрела на него скептически, но с ноткой заинтересованности.       — Детектив, вы все еще так наивны, — низко и беззлобно рассмеялся мужчина, — эта информация разложена по городу как мины. Стоит им всем совершить покушение, эти «мины» тут же взорвутся в очень удачных местах, словно информацию так называемые «третьи лица» узнали случайно.       Его голос стал тише, почти интимным:       — Я не стремлюсь к власти, мисс Харрингтон. Я стремлюсь к комфорту. А что может быть комфортнее, чем знать, что тебя не тронут, потому что твоя паутина опутала всех, кто мог бы представлять опасность?       Агата сглотнула. Она сидела напротив человека, который превратил сбор чужих секретов в форму искусства и орудие выживания. И понимала, что он только что дал ей понять — и её секреты теперь могут стать частью его коллекции. А что самое главное, разглашение этой информации стоило теперь жизни.       — А теперь, — Эзра отставил бокал и сделал шаг от стойки, — если ваше любопытство удовлетворено, предлагаю перейти в более приватную обстановку. Вы же пришли сюда не отчитывать меня за скользкую наводку?       Он не стал ждать её ответа, повернувшись к массивной двери в глубине зала. Агата посмотрела на недопитый коньяк, на тень своего отражения в полированной столешнице, и поняла, что перешла черту, просто задав этот вопрос. Теперь отступать было поздно.       Они двинулись по коридору, поглощающему звуки, как болото. Агата шла рядом, чувствуя, как бархатные стены словно смыкаются за её спиной, отрезая путь к отступлению.       — Этот Марроу, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Вы сказали, что он существует. Но где его искать? Эзра шёл не спеша, его руки были заложены за спину.       — Мир делится на тех, кто живёт по правилам, и тех, кто их пишет, детектив. Ваш Марроу из вторых. Его не найдёте в телефонной книге.       — Но вы знаете, где он.       — Я знаю, где могут пересекаться его интересы, — поправил он мягко. — Это не одно и то же.       Они прошли мимо портрета какого-то сурового викторианского джентльмена, чьи глаза, казалось, следили за ними из прошлого века.       — А дипломат? — не сдавалась Агата. — Вы сказали, что он проигрывал. Кому? Где?       Эзра слегка повернул голову, и в полумраке его профиль казался высеченным из мрамора.       — В нашем городе есть много столов для игры, мисс Харрингтон. Не все они покрыты зелёным сукном. Некоторые покрыты… кровью.       — Это угроза? — её голос дрогнул.       — Лишь информация к рассуждению, — он остановился у знакомой двери с латунной ручкой. — Ваш дипломат играл не в те игры. С неправильными людьми. Иногда исчезновение — это не преступление, а… естественный отбор.       Агата почувствовала, как сжались её кулаки.       — Вы говорите загадками, мистер Андерсон. Я пришла за фактами.       Он остановился и повернулся к ней, и в его глазах плескалась тёмная усмешка.              — Факты — это то, что вы найдёте в отчётах. Я же предлагаю вам нечто более ценное — понимание. Но за него нужно платить.       Его рука легла на дверную ручку.       — Готовы ли вы к настоящему разговору, детектив? Или вы предпочтёте продолжать гоняться за призраками?       Он открыл дверь и замер в приглашающем жесте, как настоящий джентльмен, уступая леди дорогу. В красной комнате царил полумрак, нарушаемый лишь мягким светом пары бра на стенах и несколькими торшерами по углам. Воздух был густым, насыщенным уже знакомым ароматом амбры, воска и едва уловимых нот дорогого парфюма — того самого, что всегда витал вокруг Эзры.       Агата замерла на пороге, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Она всё ещё пыталась сохранить маску невозмутимости, но её предательски дрожащие руки выдавали её.       Эзра медленно обернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, будто видел её насквозь — всю ее неуверенность, все ее сомнения, все ее тайное любопытство.       Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая их от внешнего мира.       — Вы так напряжены, детектив, — его голос прозвучал тихо, ласково, но в нём чувствовалась стальная уверенность. — Словно ждёте нападения.       — Я просто... не знаю, чего ожидать, — призналась она, и её собственный голос показался ей чужим.       — Ожидайте правды, — он сделал шаг вперёд. — Той, что скрыта под всеми этими слоями… — Его пальцы легли на ворот её пальто, скользнули вниз, к первой пуговице.       Агата замерла, не в силах пошевелиться. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но каждое из них прожигало ткань и кожу, оставляя на её теле невидимые следы. Стянув верхнюю одежду с ее плеч, он медленно продолжал расстёгивать пуговицы её блузки. Агату обдало теплом комнаты, естественным, легким. Пальцы Эзры касались кожи на её животе, и она чувствовала, как по телу пробегают мурашки.       — Я... не думала, что это часть нашей сделки, — прошептала она, пытаясь отыскать в себе силы для сопротивления, — вы так спешите…       — Всё является частью сделки, Агата, — он наклонился ближе, его губы почти касались её уха. — Доверие нельзя поделить на части. Его либо отдают целиком, либо не отдают вовсе. Неужели вам не понравилось тогда? И поэтому вы решили мучить меня ожиданием аж целых десять дней?       Его руки скользнули под расстёгнутую блузку, ладони легли на её обнажённую спину. Кожа к коже. Тепло его рук казалось обжигающим на фоне тепла комнаты. Агата вздрогнула, её дыхание перехватило.       — Я не... — она попыталась отстраниться, но её тело не слушалось. Оно помнило его прикосновения, помнило ту странную смесь страха и возбуждения, что он в ней вызывал.       — Молчите, — он прошептал, и его губы нашли её шею. — Просто чувствуйте.       Его поцелуи были медленными, влажными, исследующими. От него пахло недавно выпитым алкоголем и запахом той кубинской сигары, которую он так и бросил на середине, оставив у бара. Эзра не торопился, словно наслаждаясь каждым её содроганием, каждым прерывистым вздохом. Его руки скользили по её телу, снимая с неё одежду, обнажая её перед ним во всей её уязвимости.       Агата чувствовала, как её сопротивление тает, как лёд под лучами летнего солнца. Стыд смешивался с желанием, страх — с предвкушением. Она пыталась ухватиться за остатки своего достоинства, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы.       — Почему я позволяю это? — вырвалось у неё, когда его губы нашли её грудь, а затем с ее губ сорвался неловкий вздох.              — Потому что вы устали притворяться, — он поднял на неё взгляд, и в его глазах плясали огоньки. — Потому что только здесь, со мной, вы можете быть настоящей. Без масок. Без правил.       Он поднял её на руки — легко, словно она не весила ничего — и отнёс к массивной кровати, что стояла в центре комнаты. Шелковое покрывало было прохладным на её горячей коже.       Агата смотрела на него, на его зеленые глаза, полные власти и понимания, на его руки, которые знали, как прикоснуться, чтобы вызвать и боль, и наслаждение. И в этот момент она поняла, что проиграла. Проиграла не ему, а себе. Своим собственным желаниям, своей жажде быть кем-то другим — не детективом, не образцом добродетели, а просто женщиной.       — Возможно, — прошептала она, словно засомневалась в своей логике и взаправду поверила его словам. И это ее слово стало капитуляцией.       Усмешка тронула его губы. Он понял. Понял, что она сдалась. Быстрее, чем прежде, но не менее красиво. Сдалась не его силе, а той истине, что он в ней пробудил. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение — целенаправленным. Он как будто знал её тело лучше, чем она сама, находил те точки, что заставляли её содрогаться от наслаждения, те, что заставляли её плакать от переизбытка чувств.       Он протянул руку к тумбе, где лежала знакомая шелковая повязка, но Агата, поймав его взгляд в немом вопросе, медленно качнула головой.       — Нет, сегодня я хочу видеть все.       В его глазах вспыхнула искра одобрения. Ее смелость заводила его, даже больше, чем покорность.       — Как пожелаете, — он отложил повязку и взял вместо неё другую вещь — изящный кляп из чёрной кожи с резиновым шариком. — Но ваш голос... сегодня я желаю его контролировать.       Отсутствие возможности говорить лишало Агату контроля над ситуацией так же, как и повязка на глазах, но она начала находить в таком контроле своеобразный шарм. В конце концов, доверять ему, кажется, было можно.       Застежка тихо защелкнулась на ее затылке, и губ коснулась прохлада, которая растаяла так же быстро, как и сухость силикона у рта. Губы было невозможно сомкнуть, но и дискомфорта это не приносило, словно Эзра с поразительной точностью угадал с размером атрибута.       Эзра вновь показал ей ту самую ленту, однако теперь осторожно вложил ее в руку Агаты.       — Сегодня другие правила: поскольку ваши губы так жадно обхватывают этот шар и вы не можете говорить, стоп-словом послужит эта лента, — мужчина задержал взгляд на ее растерянном лице и про себя усмехнулся тому, как сейчас невинно и одновременно дерзко она умудряется выглядеть. — Держите ее крепче, как самую драгоценную улику в вашем деле, потому что стоит ее уронить, я сочту это знаком и прекращу все действия.       Последняя фраза, сказанная им, на секунду показалась угрозой, словно он обещал лишить ее жизни.       Агата кивнула, пальцы сжали шёлк. Доверие и страх сплелись в один клубок у неё в груди.       Медленно, давая ей время передумать, он закрепил кожаные манжеты на её запястьях и лодыжках, приковав к четырём столбам кровати. Поза была унизительной и прекрасной одновременно — полная уязвимость и абсолютное доверие.       Агата внимательно следила за его движениями. Когда он ловко поднялся с кровати и подошел к столу с различными атрибутами, в ней вновь вспыхнуло любопытство. Как он медленно и плавно двигался вдоль стола, выбирая очередной элемент для их замысловатой игры, как определился и поднял со стола флогер и взмахнул им пару раз, хлопнув внушительным количеством кожаных хвостиков себе по ладони и как плавно двинулся в ее сторону.       Первое прикосновение плетки было неожиданным — лёгкий щелчок по внутренней поверхности бедра, где кожа особенно нежная. Агата вздрогнула, и по телу пробежала волна мурашек.              — Если станет слишком больно, — его голос прозвучал как решение ее дальнейшей судьбы, спокойный и собранный, — просто взмахните лентой, леди Харрингтон. Как флагом. Я сразу пойму.       Она чувствовала себя распятой перед ним на этой кровати, а он продолжал взмахами прибивать к ней новые, ранее неведомые ей ощущения, заставляя что-то внутри ломаться, меняться, надоедливо звенеть в ушах.       Эзра отступил на шаг, и плетка снова коснулась её кожи — теперь ниже, почти у колена. Лёгкое жжение, быстро сменяющееся странным теплом, которое разливалось по всему телу. Третий удар — чуть сильнее, по ягодице, когда она непроизвольно выгибалась, обнажая эту часть тела, заставил ее вспыхнуть новым удивленным стоном. Боль была острой, но краткой, и на смену ей приходило ощущение пульсации, будто по венам разливался не огонь, а тёплый мёд.       Эзра наблюдал за её реакцией, его взгляд скользнул к её правой руке, сжимавшей шёлковую ленту. Пальцы её были белыми от напряжения, но лента оставалась на месте.       — Какая у вас нежная кожа, мисс Харрингтон, — прошептал он, проводя ладонью по только что отшлёпанному месту. — Мгновенно розовеет, как рассвет над Темзой.       Плетка снова взметнулась в воздух и опустилась на противоположное бедро. На этот раз Агата не вздрогнула, а глубже вдохнула, принимая удар. Боль приходила и уходила, как прилив, оставляя после себя не жжение, а нарастающее тепло, которое начинало пульсировать в такт её сердцу. Она чувствовала, как внутри неё разгорается пожар — медленный, тлеющий, но невыносимо яркий.       — Вы принимаете это так красиво, — его голос был полон одобрения. — Словно созданы для этого.       Он нанёс ещё один удар — резче, чётче. Она вскрикнула, и её пальцы судорожно сжали ленту. Эзра замер, его взгляд приковался к её руке. В воздухе повисла пауза, напряжённая и звенящая. Он ждал. Ждал, когда шёлк выскользнет из её ослабевших пальцев и одновременно не хотел этого, желая привязать, пришить к ее руке эту злосчастную ленту.       И она оставалась на месте. Агата, тяжело дыша, медленно расслабила руку. Она не была готова сдаваться. Ей было больно, страшно, непривычно, но под этим слоем дискомфорта зрело что-то иное — странное, тёмное удовлетворение. Каждый удар заставлял её чувствовать себя более живой, более острой, более... настоящей.       Эзра снова поднял плетку. Теперь он бил ритмичнее, чередуя силу и места ударов, словно дирижируя оркестром из её нервных окончаний. Боль накатывала волнами — то отступая, оставляя после себя лишь призрачное эхо, то возвращаясь с новой силой, заставляя её стонать и извиваться на шелковых простынях. Она была как кофе в турке — постоянно закипающая, но не выкипающая. Её ощущения то поднимались до предела, то опадали, чтобы через мгновение снова взметнуться ввысь.       Он отложил плетку, и его пальцы сменили жёсткую кожу на нежные прикосновения. Он склонился над её телом, и его губы коснулись её кожи там, где только что оставались розовые полосы.       — Такая мягкая, — прошептал он, проводя языком по внутренней поверхности её бедра. — И такая отзывчивая.       Его поцелуи были медленными, исследующими. Он перемещался выше, оставляя влажные следы на её животе, на рёбрах, и наконец его губы нашли её грудь. Он ласкал её языком, посасывал, заставляя её выгибаться и стонать сквозь кляп. А затем, у самого основания груди, он задержался дольше. Губы сомкнулись на коже, и он принялся нежно, но настойчиво втягивать ее. Агата почувствовала лёгкую боль, смешанную с наслаждением, и когда он наконец оторвался, под её грудью остался тёмно-багровый след — его метка, его тайный знак на её теле, который никто не увидит.       — Прекрасно, — проворковал он, любуясь своим творением.       Откуда-то из-за спины он достал два металлических зажима. Не те, что были в прошлый раз. Эти были меньше и соединены между собой тонкой цепочкой. Холодный металл на контрасте с теплом его губ заставил Агату вздрогнуть.       Он нежно коснулся ее груди, еще раз огладил и щёлкнул первым зажимом. Острая, стреляющая боль пронзила её, и она протяжно застонала в кляп. Но почти сразу же боль начала трансформироваться, превращаясь в странное, глубокое удовольствие. Второй зажим щёлкнул на другом соске, и она зажмурилась, погружаясь в этот новый, двойной поток ощущений.       Эзра дёрнул за цепочку, и волна жгучего наслаждения прокатилась по её телу. Она застонала, её бёдра непроизвольно дёрнулись.       — Видите? — он снова дёрнул за цепь, заставляя её выгнуться. — Ваше тело понимает язык удовольствия лучше, чем это делает разум.       Затем он опустился между её ног, и мир сузился до точки — до этого мгновения, до этого места, где все ее ощущения были сфокусированы в томительном ожидании. Его дыхание коснулось ее самой чувствительной точки, тёплое обещание, от которого по коже побежали мурашки.       — А теперь, — его шёпот был подобен прикосновению, — я хочу услышать, как вы поете.              Первый контакт был почти невесомым — лишь влажное тепло, едва касающееся её. Затем — медленное, плавное движение, подобное тому, как перо скользит по бумаге, оставляя за собой след из огня. Он не торопился, исследуя каждый изгиб, находя те ритмы, что заставляли её дыхание срываться в прерывистые вздохи.       Его язык рисовал на её коже сложную симфонию — то нежные, растянутые ноты, заставляющие её таять; то настойчивое, ритмичное давление, выбивающее стон за стоном; то внезапные, вибрирующие пассажи, от которых всё её тело вздрагивало, как струна. Он словно читал её, чувствуя малейшие изменения в напряжении мышц, отчаянно рвущиеся сомкнуть ноги, слыша беззвучные мольбы в её прерывистом дыхании, и отвечал на них — то замедляясь, то ускоряясь, то меняя рисунок ласк.       Волны наслаждения накатывали медленно, как прилив — сначала лёгкая дрожь, затем глубокая, нарастающая пульсация, и наконец — первый пик, заставивший её выгнуться. Ее крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, прерывистый стон. Но Эзра не остановился. Его ласки стали ещё более настойчивыми, целенаправленными, ведя её по краю, не давая опомниться, к новой, ещё более высокой волне.       Слёзы покатились по её вискам, смешиваясь с потом, когда второй оргазм прокатился по телу, более мощный, почти болезненный в своей интенсивности. Она была полностью опустошена, её сознание расплылось, оставив лишь чистые, неотфильтрованные ощущения. И всё же он продолжал — лаская, дразня, доводя до третьего, уже почти невыносимого пика, пока она не почувствовала, что её тело больше не принадлежит ей, а стало инструментом в его руках, извлекающих звуки, о которых она и не подозревала.       И когда Агата уже была готова раствориться в этой новой реальности, где существовали только его приказы и её покорность, Эзра внезапно отстранился. Медленно, словно просыпаясь от транса. Его большой палец провёл по уголку губ, стирая блестящую каплю её влаги, а затем он элегантно коснулся языка кончиком пальца — точь-в-точь как дегустатор, оценивающий послевкусие редкого вина.       Мужчина поднялся с кровати, и его взгляд не отрывался от неё ни на секунду, сначала оценивая результат своих действий, а затем просто выжидая ее ответного взгляда прямо на него, пока его пальцы принимались за пуговицы его собственной одежды. Сначала пиджак, отброшенный на кресло с непринуждённой небрежностью. Затем жилет, галстук. Каждый предмет открывал новый участок кожи, новый рельеф мышц, скрывавшихся под безупречной тканью.       Агата заворожённо наблюдала, как обнажается его тело. В её жилах всё ещё плясали отголоски недавних оргазмов, смешиваясь с адреналином, и этот коктейль затуманивал разум, но не глаза. Она видела — и не могла не признать — что он прекрасен. Не в условностях глянцевых журналов, а в той первозданной, почти хищной эстетике, где каждая линия была функциональна и отточена. Широкие плечи, узкие бёдра, плоский живот с проступающими мышцами — это было тело человека, привыкшего к контролю. Над всем этим царило его лицо — спокойное, с глубокими, по-лесному зелёными глазами, в которых читалось понимание её смешанных чувств и лесть.       Наконец, он подошёл к кровати, и его тень накрыла её. Он навис над ней, опираясь на вытянутые руки, и его взгляд искал в её глазах ответ на невысказанный вопрос. Он искал разрешения. И видел — сначала испуг, первобытный и чистый, а затем... нечто иное. Не покорность, не сопротивление, а странное, почти болезненное любопытство, смешанное с предвкушением.       И тогда, пока Агата пыталась осмыслить свой взгляд, по ее телу поползла новая волна. Не жаркая и влажная, как прежде, а щекотная, мурашками поднимающаяся от низа живота вверх, к ребрам, расползаясь в плечах и заставляя невольно вздрогнуть и выгнуться прямо перед ним.       Уловив эту дрожь, он коснулся губами её уха.       — Боитесь? — его шёпот был таким тихим, что больше походил на вибрацию в воздухе, чем на звук. — Или ждёте, Агата?       От этих слов по ее коже пробежали новые мурашки, и тихий, прерывистый стон вырвался из её горла, заглушенный кляпом.       Его ладонь легла на её талию, тёплая и тяжёлая. Пальцы скользнули по коже, рисуя круги, двигаясь вниз, к её бёдрам. Его взгляд снова скользнул к её правой руке, всё ещё сжимавшей шёлковую ленту. Она была крепкой и аккуратной — красноречивее любых слов говоря о её выборе.       И тогда он коснулся её рукой. Его движение было медленным и осознанным. Сделав всего лишь пару круговых движений у нее между ног, он отстранился. Лишь на мгновение отвлекшись, он достал из кармана брюк, которые, к слову, остались при нем, тонкий квадратик. Открыв его и достав содержимое, он аккуратно развернул по всей длине, позволяя Агате наблюдать за этим движением — этот жест был лишён какой-либо пошлости, лишь практичная элегантность, завершающая подготовку к ритуалу. Агата мысленно оценила его размер, отметив про себя, что он хорош не только в физической форме.       Затем он вернулся к ней. Эзра снова коснулся ее влажности, уже без прелюдий. Он не входил сразу, а лишь двигался вдоль её нежной кожи, смачиваясь её влагой, растягивая этот миг до предела. Каждое движение заставляло её непроизвольно вздрагивать, её бёдра сами просились навстречу, но он удерживал контроль, даря лишь намёк на то, что должно произойти.       — Вы так прекрасны в своей беззащитности, — прошептал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества — лишь глубокая, почти благоговейная уверенность, словно хищника.       Он нависал над ней, и в скупом свете комнаты она видела каждую деталь его тела так близко, как никогда прежде. Напряжённые мышцы плеч, играющие под кожей при малейшем его движении. Глубокая линия пресса, уходящая вниз, в тающую в полумраке тень. Каждое дыхание заставляло его грудную клетку расширяться, и ей до боли, до безумия захотелось прикоснуться, ощутить под пальцами эту живую, тёплую кожу, почувствовать биение его сердца.       Но её руки, предательски скованные мягкими, но неумолимыми кожаными манжетами, оставались неподвижными по сторонам. Бессильная ярость, острая и горькая, вспыхнула в ней на мгновение. В этот миг Агату раздражала не боль, не унижение, не странная смесь страха и возбуждения, а именно это — физическая невозможность дотронуться до него, ответить на его власть своим прикосновением, оставить на его коже свои следы, как он оставлял на её.       Эзра видел эту вспышку в её глазах — не страх, а досаду. И это, казалось, забавляло его ещё больше. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула его губы.       И тогда, не сводя с неё томного, пронзительного взгляда, он вошёл в неё.       Это был не просто толчок. Это было заполнение. Медленное, неумолимое, стирающее всё на своём пути. Её тело выгнулось в немом крике, спина образовала тугую дугу, а носки впились в шёлк простыней, бессильно пытаясь найти точку опоры в этом головокружительном падении.       Она чувствовала каждый его сантиметр внутри себя, каждое биение его пульса, отдававшееся эхом в её собственном теле. И в этой полной, абсолютной соединенности не было места ни страху, ни сомнениям — только щемящая, всепоглощающая реальность происходящего.       Мысль, туманная и отдалённая, мелькнула в сознании: она никогда не могла представить себя в такой ситуации с мужчиной, чья жизнь была окутана такой непроницаемой тайной. Но сейчас, под ним, это не имело значения. Её тело, казалось, знало его инстинктивно — отзывалось на его ритм, предвосхищало его движения, с готовностью принимало каждый толчок, как будто они были знакомы всегда. Эта глубокая, животная близость была сильнее любых фактов из досье.       Эзра начал двигаться. Медленно, сначала, позволяя ей привыкнуть к новым ощущениям, к этой интимной полноте. Каждый его толчок был выверенным, каждый уход — обещанием возвращения. Её тело, ещё недавно напряжённое, начало поддаваться, откликаясь на его ритм. Её стоны, глухие из-за кляпа, стали ровнее, глубже, превратившись в прерывистое, хриплое дыхание. Она пела в его руках — немую песнь полного подчинения и первобытного наслаждения, отдаваясь без остатка.       И тогда её взгляд, скользнув по комнате, поймал их отражение в большом зеркале у стены. Она увидела их — её тело, скованное и выгнутое, её рот, искажённый кляпом, его мощную фигуру, движущуюся над ней в неумолимом ритме. Картина была откровенной, непристойной, и от этого осознания по её коже пробежал новый, запретный трепет. Её глаза встретились с его в отражении — полные невыразимой интенсивности. В них не было стыда, лишь обоюдное понимание разжигающей силы этого зрелища. Вид её собственной беспомощности и его абсолютной власти над ней подстёгивал их обоих, добавляя новый, острый край и без того напряжённой ситуации.       Он продолжал двигаться, его ритм оставался неумолимым, но теперь в нём появилась новая, хитрая вариация. Его рука, до этого лежавшая на её бедре, медленно поднялась и обхватила цепочку, соединяющую зажимы на её груди. Пальцы его сомкнулись вокруг холодного металла.       — Смотрите, леди Харрингтон, — его голос был низким и влажным от напряжения, и её взгляд, уже остекленевший, снова прилип к зеркалу.       Он осторожно, но решительно потянул цепочку на себя.       В отражении она увидела, как её грудь покорно потянулась вслед за цепью, кожа натянулась, а соски, и без того чувствительные до боли, загорелись новым, пронзительным огнём. Это было подобно тому, как натягивают тетиву лука — медленно, с нарастающим усилием, собирая всю энергию для выстрела. И стрелой были её собственные эмоции, её стоны, её предельное напряжение, готовое вот-вот сорваться в бездну.       Боль от натяжения смешалась с глубинным, пульсирующим наслаждением от его движений внутри неё, создавая невыносимый, опьяняющий коктейль. Её глаза расширились, её дыхание превратилось в серию коротких, захлёбывающихся всхлипов. Она была тетивой, и он натягивал её всё туже, туже, зная, что вот-вот произойдёт разрядка.       Он не отпускал цепь, продолжая свой размеренный, глубокий ритм, каждый толчок которого теперь отдавался эхом во всём её теле, усиленный этой двойной стимуляцией — физической и символической. Он вёл её к краю, играя на струнах её разгоряченного тела, как на изысканном инструменте, и мелодия, которую он извлекал, была оглушительной.       И тогда натяжение достигло пика, Агата была натянута до предела, и стрела наконец сорвалась.       Волна накрыла её с такой сокрушительной силой, что мир перевернулся и рассыпался на миллионы искр. Всё её тело выгнулось в немой судороге, мышцы живота болезненно сжались, а из горла вырвался глухой, раздирающий стон, едва сдерживаемый силиконовым шариком, до побеления десен зажатый в зубах.       Она не чувствовала ничего, кроме бешеной пульсации внутри, смешавшейся с жгучим огнём от натянутой цепи. Слёзы хлынули из её глаз ручьями, но в них не было боли — лишь бесконечное, всепоглощающее освобождение.       Эзра, почувствовав её мощные спазмы, на мгновение замер, его лицо исказила гримаса почти болезненного наслаждения, и он с глухим стоном позволил себе собственную разрядку: его толчки стали глубже, отчаяннее, прежде чем он окончательно рухнул на неё, не забывая оставить возможность дышать.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием. Он медленно, почти нежно, разжал пальцы, отпуская цепочку, и ослабил хватку на её бёдрах. Агата лежала под ним, её тело всё ещё мелко дрожало в приятных волнах адреналина. Она была пуста, опустошена до дна, и в этой пустоте царил странный, непривычный покой. Мужчина приподнялся на локтях, его взгляд, всё ещё затуманенный страстью, скользнул по её лицу, а затем опустился на её руку, сжимавшую ленту. И он замер.       Ленту она отпустила, но сама рука... Рука всё ещё была неестественно напряжена, пальцы слегка согнуты, будто продолжая сжимать невидимую ленту. Мышцы запомнили это ощущение — последний оплот контроля, который она так и не отпустила.       Он наблюдал за этим несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Затем, безмолвно, он приподнялся, его движения были уставшими, но точными. Он отстегнул кожаные манжеты с её запястий и лодыжек, его прикосновения были быстрыми и профессиональными, без лишней нежности. Снял зажимы. Затем его пальцы нашли пряжку кляпа.       — Откройте рот, — его голос был низким и хриплым, но в нём вновь появились привычные интонации команды.       Она послушно разжала челюсти, и он аккуратно извлёк кляп. Кожа вокруг её рта была покрасневшей и влажной. Она сглотнула, пытаясь вернуть ощущение в онемевшие мышцы.       Не говоря ни слова, Эзра отошёл к низкому столику, где стоял хрустальный графин с водой и два бокала. Он налил воду, и тихий звон льющейся жидкости прозвучал невероятно громко в этой тишине. Он вернулся с бокалом и небольшим мягким полотенцем, словно эти предметы всегда ждали своего момента здесь, в этой комнате.       — Пейте, — он поднёс бокал к её губам, поддерживая её голову.       Агата сделала несколько мелких, жадных глотков. Вода показалась ей невероятно вкусной и живительной. Затем он смочил уголок полотенца и, с той же безличной эффективностью, вытер её лицо, шею, промокнул влагу на груди. Его движения не были ласковыми, они были... заботливыми, в том специфическом смысле, в каком хозяин заботится о дорогом, но всё же инструменте после интенсивного использования.       — Вы продержались дольше, чем я ожидал, — произнёс он наконец. В его голосе не было ни одобрения, ни насмешки — лишь лёгкая усталость и та самая стальная уверенность, что вернулась к нему вместе с одеждой. Он уже застёгивал манжеты своей рубашки, и каждый щелчок пуговицы отмерял дистанцию, которую он восстанавливал с методичной точностью.       Возможно, эта холодность была защитой. Он, всегда державший всё под контролем, только что позволил себе быть уязвимым — не телом, но той сырой, животной страстью, что вырвалась наружу. Теперь требовалось восстановить границы, напомнить и ей, и, в первую очередь, себе, кто здесь задаёт правила. Или, быть может, в этом была доля сарказма — восхищение её стойкостью, смешанное с лёгким раздражением от того, что ей удалось затронуть в нём те струны, которые никто не трогал годами.       — Большинство ломаются после первого же пика, — продолжил он, его взгляд скользнул по её до сих пор покрасневшей коже, по тёмному пятну засоса у неё на груди. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти голодное, но он тут же погасил это. — Вы... оказались приятным исключением. Почти что достойным соперником.       Он произнёс это с лёгким, едва уловимым оттенком насмешки, но в самом слове «соперник» сквозило то самое неподдельное, нежеланное восхищение, которое он уже не мог скрыть. Он повернулся к столику, наливая себе в бокал простой воды, давая ей время прийти в себя и себе — отдышаться. Спина к ней была таким же сообщением, как и его слова: представление окончено. Мы возвращаемся к своим ролям.       — Одеваться не спешите, — заметил он и его голос прозвучал спокойно, пока он занимал кресло у столика. Он ожидал смущения, замешательства, возможно, даже попытки укрыться. Но Агата, всё ещё с стаканом воды в руке, лишь подняла подбородок. На её лице не было и тени стыда.       На одних только чёрных лаковых каблуках, глухо топая по мягкому полу, она прошла через комнату и опустилась в кресло напротив. Её движения были поразительно естественными — она небрежно откинулась на спинку, закинула ногу на ногу, и в этой наготе была не уязвимость, а вызов. Она смотрела на него так, словно это она была хозяйкой положения.       — Мы будем говорить о деле, мистер Андерсон? — её тон был ровным, почти деловым. — Или вы просто любуетесь видом?       Уголок его рта дрогнул. Восхищение, неподдельное и острое, кольнуло его. Он ошибся. Она не сломалась. Она адаптировалась.       — Вид, бесспорно, стоит того, — парировал он, делая глоток совершенно безвкусного напитка. — Но дело, конечно, в приоритете. Ваш дипломат... он был не так прост, как кажется. Он вёл двойную игру.       — За кого?       — Против всех, — Эзра отставил бокал. — Играл в опасные игры с людьми, которые не прощают ошибок. Но в тот вечер... как мне недавно удалось узнать, он встретился с кем-то особенным. Кто-то, кого не ожидал увидеть. И его водитель всё это видел.       Он позволил паузе затянуться, наблюдая, как она ловит каждое слово.       — Филиппе Баюк. Бельгиец. Говорил на ломаном английском — в основном матом и названиями улиц. Но глаза у него были зоркие. Видел, как некий господин в идеально сшитом пальто подсел к дипломату в машине. Видел, как ваш дипломат побледнел. Слышал обрывки фраз... но почти ничего не понял. Только одно слово разобрал чётко.       Агата замерла, её пальцы непроизвольно сжали подлокотники кресла.       — Какое слово?       — «Ариадна», — произнёс Эзра, и в воздухе повисла звенящая тишина. — Тот незнакомец сказал: «Ариадна ждёт». А потом... ваш дипломат просто кивнул и куда-то исчез вместе с этим господином. А бедный Баюк так и не понял, был ли это пароль, имя или предупреждение.       Он снова взял бокал, его взгляд стал отстранённым.       — Теперь этот водитель исчез, спрятался. Боится, что следующим исчезнет он и уже по-настоящему. Найти его будет... интересной задачей, однако, нам не стоит терять время. И именно для таких задач я и предлагаю вам… — Эзра сделал паузу доставая что-то из ящика стола. Он извлек оттуда небольшую шкатулку, такую же элегантную, как и все, что было связано с ним, и поставил ее перед Агатой.       Она выгнула бровь, ее губы тронула насмешка.       — Вы всегда делаете предложения женщинам, которых видели всего два раза и с которыми только что переспали? — её тон был лёгким, но в глазах читался вызов.       Он рассмеялся — низко, бархатно.       — Я и не подозревал, что вы такая романтичная особа, детектив. Нет, это не предложение. Это страховка. — Он открыл шкатулку. Внутри на чёрном бархате лежало массивное серебряное кольцо с витиеватым узором, напоминающим сплетение шипов. — «Ариадна» — это не просто слово. Это название частного клуба, куда не пускают даже Скотленд-Ярд без специального приглашения. Там вращаются люди, для которых человеческая жизнь — разменная монета.       Его взгляд стал серьёзным, почти суровым.       — Вы ищете под очень опасного человека. Возможно, даже не подозревая, насколько. Это кольцо... будет вашей защитой. Покажите его, и вас не тронут. Скажите, что вы от меня, и вам предоставят доступ туда, куда другим дорога закрыта.       Он откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились домиком.       — Взамен вы будете моими глазами и ушами. Ваше тело, — он позволил взгляду скользнуть по её обнажённой фигуре, — бесспорно, восхитительно. Но сейчас мне нужен ваш ум. Ваша настойчивость. Я иду на риск, связываясь с этим делом, а когда я рискую, то ожидаю дивидендов. Так что, мисс Харрингтон, приготовьтесь попотеть. В прямом и переносном смысле.       Агата медленно взяла шкатулку. Её пальцы скользнули по холодному металлу. Мысли работали с бешеной скоростью, взвешивая риски и возможности. Защита. Доступ. Информация. Цена — её свобода действий. Или иллюзия свободы?       — Оно выглядит... мало, — заметила она, проводя подушечкой пальца по внутренней стороне кольца. — Едва ли налезет.       — Оно и не должно сниматься с лёгкостью, — пояснил он, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — В определённых кругах такие кольца носят сабмиссивы. Знак того, что у них есть... покровитель. Это своеобразный... ошейник. Ярлык.       Она резко подняла на него взгляд.       — И все, кто его увидят, решат, что я ваша... вещь? — Агата попыталась сказать это настолько вежливо, насколько была способна в этот момент, из-за разгорающегося недовольства внутри.       — Нет, — он покачал головой, его взгляд был твёрдым. — Те, кто понимает истинное значение этого узора, увидят в вас моего агента.       Агента. Слово повисло в воздухе. Она поняла. Под «агентами» он подразумевал тех, кто прошёл через красную комнату и оказался полезен за её пределами. Тех, кого он пометил, приручил и направил в нужное русло.       — Много ли у вас таких... агентов, мистер Андерсон? — спросила она, и в голосе невольно прозвучала колкость.       — Остальные вас не касаются, мисс Харрингтон, — отрезал он, и его тон не допускал возражений. — Вы с ними не столкнётесь.       Он наклонился чуть ближе через стол, и в его глазах заплясали опасные огоньки.       — Ревнуете?              — Мечтайте! — она фыркнула, отводя взгляд, но щёки её слегка порозовели.       Она снова посмотрела на кольцо, затем на его непроницаемое лицо. Риск был колоссальным. Но ставка... Ставка была правдой. И властью. Возможностью добраться до тех, кто всегда оставался в тени.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Я согласна. Но... — она протянула ему кольцо. — Я хочу, чтоб его надели на меня вы сами.       Это был её собственный, крошечный вызов. Маленький ритуал передачи власти. Если уж она становится его пешкой, пусть он сам поставит её на доску.       Эзра замер на мгновение, его взгляд скользнул от кольца к её лицу, задерживаясь на её губах, сжатых в тонкую нить решимости, на глазах, в которых плескалась буря — ярость, любопытство и та непокорная искра, что делала её уникальной. В этот миг он не просто видел женщину перед собой — он видел силу. Дикую, неотшлифованную, но настоящую. Ту самую, что могла перевернуть всю игру.       Его пальцы, тёплые и уверенные, сомкнулись вокруг её руки. Движение было медленным, почти ритуальным, когда он надевал кольцо. Холодный металл скользнул по коже и встал на место с тихим, но безошибочным скольжением. Не просто украшение. Печать. Обет.       И в тишине, что повисла между ними, прозвучал безмолвный договор.              Он, гроссмейстер, годами выстраивавший свою империю из теней и тайн, видел в ней не просто пешку. Он видел будущую королеву. Ту, что способна дойти до последней горизонтали и стать королевой.       И чтобы довести ее до края доски, он был готов на всё. Пожертвовать другими фигурами, всей своей безупречной, выверенной армией. У нее есть все шансы получить желаемое и найти ответы как на свои, так и на его вопросы. Она опасна — он это понял еще на первой встрече, но, если держать огонь дома в печи, он становится другом. Ее внешность была ее визитной карточкой, ее ум был ее щитом, а ее уверенность — непоколебимым движением вперед шаг за шагом, которое сметает любые преграды на своем пути.       Ставки были сделаны. Гроссмейстеры пожали руки, не произнеся ни слова. И в звенящей тишине комнаты, в такт их дыханию, завели свой беззвучный ход часы Бронштейна. Отсчёт начался.       Эзра наблюдал, как Агата поднимается с кресла — движение было плавным, словно у большой кошки, пробудившейся после долгого сна. Её нагота в полумраке комнаты казалась не уязвимостью, а новой униформой, доспехами для предстоящей битвы.       — Артур Вэнс, — произнёс он, и имя прозвучало в тишине как приговор. — Кинопродюсер. Член правления «Ариадны». Вэнс известен своим вкусом к сильным, умным и независимым женщинам, которых он потом «представляет» в клубе как новинку сезона. Через три дня как раз в игровом зале он будет за нашим столом.       Агата медленно кивнула, её пальцы сомкнулись вокруг хрустального бокала. В её глазах уже не было ни страха, ни сомнений — лишь холодная, отточенная решимость.       — И какую роль мне следует играть для мистера Вэнса? — её голос был ровным, деловым.       — Самую опасную, — Эзра позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. — Роль самой себя. Умной, дерзкой и... недоступной для него. Пусть он попытается завоевать то, что уже принадлежит мне. "Ариадна" ценит такие трофеи.       Он подошёл к скрытому сейфу и извлёк тонкую папку.       — Ваше досье на Вэнса. Изучите его вкусы, его страхи, его амбиции. Вы не просто придёте в клуб. Вы получите официальное приглашение. И все они будут знать, что вы пришли от меня. В этом и есть красота игры, мисс Харрингтон. Иногда самый опасный ход — это ход, сделанный в открытую.       Он протянул ей папку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — не как любовников, а как союзников, заключающих сделку с дьяволом во имя общей цели. До первого хода оставались считанные часы.