Значения слов здесь медленно тонут

Кенма делает то, что любит, и любит то, что делает. В этом он себя убеждает каждое утро, когда открывает глаза, и каждый вечер, когда засыпает. Иногда между этими моментами проходит всего три часа, но в целом суть не меняется. (Самовнушение не помогает.) Кенма много работает. Со стороны может показаться, что он вообще не встает из кресла перед мониторами, но все равно умудряется заниматься несколькими делами одновременно. Вкладывается в работу компании, следит за движением акций, покупает, продает, общается с разработчиками, назначает встречи, тестирует новые продукты, устраивает созвоны. Созвоны, кстати, отнимают у него слишком много энергии. Но Кенму это более чем устраивает. Три раза в неделю по вечерам у него стримы. И он общается с аудиторией, даже шутит, судя по комментариям, выходит вполне смешно. (Иногда он задумывается, почему не пошел в комики, такой талант к самоироничным подъебам пропадает.) Несмотря на в большей степени сидячий образ жизни, Кенма очень устает за день. Но устает еще больше, когда нужно ехать в офис компании и выступать с докладами или презентациями на совете директоров, подписывать новые контракты, оформлять документы. Зато спится потом особенно крепко. Без снов. Усталость занимает собой все пространство в теле Кенмы, и ни на что другое не остается ни времени, ни сил. Другое настигает позже. Внезапно. Когда оказывается, что на утро не запланировано никаких дел, что на рабочей почте тишина, что телефон молчит — ни звонков, ни вереницы сообщений в мессенджерах. Кенма растерян и, как обычно, не знает, чем заняться, к чему приткнуться. За что бы он ни взялся, ничего не выходит. Он отвлекается, не может сосредоточиться. Каждый раз тишина вынимает из недр подсознания все то, что Кенма так отчаянно туда запихивает последние несколько лет, что заглушает шелестом клавиатуры, щелчками мыши и звуком чужих голосов. Чтобы немного отвлечься, он решает выбраться в город. Но, как обычно, куда бы Кенма ни шел в этом лабиринте воспоминаний, он везде натыкается на тупики и стены. И на каждой такой написано одно и то же. «Куроо». Кенме начинает казаться, что они исходили Токио вдоль и поперек, что они побывали везде — от Гиндзы до самых отдаленных неблагополучных районов. Это не так. В Гиндзе Кенма обедал намного позже, один. Но все вокруг выглядело так, будто Куроо был здесь, будто ему понравилось то, и это, и вон то тоже очень да. Особенно смотреть на императорский дворец из окна самого дорогого отеля страны. А теперь Кенма стоит перед игровым клубом и смотрит на табличку «Закрыто». Но читает «Куроо». Пальцы скользят по пыльному пластику, и Кенма вспоминает, как Куроо впервые его сюда притащил. На тринадцатый день рождения. Кенма уходит. Ноги сами ведут его прочь. Мимо дверей, мимо переулков, но каждый раз, когда он останавливается, перед глазами появляется «Куроо». Чей-то смех похож на смех Куроо. Чья-то взъерошенная макушка в толпе похожа на макушку Куроо. На улице играет знакомая песня, которая так нравилась Куроо. На глаза попадается реклама фильма, который захотел бы посмотреть Куроо. Школьная форма и сумка мелькают в переходящей дорогу толпе. Пахнет соленой скумбрией. Порыв ветра бросает выбившиеся из пучка пряди в лицо. Кенма чувствует фантомное прикосновение. Кенма слышит голос. Кенма ощущает, как сердце пропускает удар. Кенма сходит с ума. Кенма давно сошел. — Куро. Кенма выдыхает усталость и трет лицо, пытаясь отогнать морок, и уходит как можно дальше. Уходит туда, где они никогда не были, но фантом из воспоминаний все равно неотступно следует за ним. Кенма ныряет в какой-то миленький маленький ресторан и садится спиной к залу, делает заказ, который точно не понравился бы Куроо, и медитирует на открытую переписку. Там, наверно, сотни, а может, и тысячи непрочитанных сообщений. Хотя в последние года два их стало намного меньше. Кенма занимает себя работой до изнеможения. И все равно в такие дни, как этот, возвращается мыслями туда, на много лет назад, и пишет в пустоту, хотя давно перестал надеяться на ответ. Это всегда случается. Этого невозможно избежать. Кенма тяжело выдыхает и запускает пальцы в волосы, больно тянет пряди, кусает губу. Мантра «Я люблю то, что делаю, и делаю то, что люблю» не срабатывает. Кенма запинается на «я люблю». Правда весьма неприглядная и однобокая. Нет, он любит играть. И даже полюбил стримить. Но работает он не для этого. Вся его компания, бесконечные задачи, созвоны, встречи, интервью, дела-дела-дела-дела существуют только для того, чтобы не думать о Куроо. И как только в расписании появляется брешь, на Кенму накатывает. Всегда. Неизбежно. Невыносимо. Казалось бы, столько времени прошло, что уже должно было отпустить. Но не отпускает. Дыра в груди не зарастает. Холод не становится меньше. Боль не затихает. Слезы... наворачиваются сами. Кенма кивает официантке, принесшей заказ, и безынициативно ковыряется в десерте. Память подсовывает моменты, когда Куроо кормил его с рук, когда укладывал головой на свое плечо, не мешая играть, и протягивал то снеки, то газировку. Память кружит его в похожих моментах. Утягивает на дно, швыряет на порог, где коврик перед закрытой дверью: «Добро пожаловать отсюда». А внутри ничего. Только один стул. Пустой складной стул. Ни окон. Ни ламп. Темнота и стул. Кенма садится на него, как Синдзи в меме, только это не мем, это его ебаная жизнь. Куроо смеется над ним. Правда? Или это только игра воображения? Кенма ежится. Дыхание перехватывает и становится плохо до тошноты. Кенма ненавидит себя. За фасадом успешного и знаменитого все еще скрывается настоящий он. Мальчишка с проблемами в общении, бесконечно влюбленный в своего лучшего друга и бесконечно напуганный тем, что его могут забыть. И, кстати, в итоге забытый, несмотря на обещания всегда быть рядом. Кенма ненавидит себя. Кенма всегда ненавидел себя. Рядом с Куроо это чувство становилось чуть меньше, иногда исчезало почти полностью, но теперь больше ничего не препятствует его появлению. Ядовитые корни разъедают почву, горечь застревает в глотке криком и кашлем. Глаза щиплет хуже, чем от капель от покраснения. И больно. Так безумно больно. Всегда. Он работал, чтобы доказать Куроо, что может обойтись без него. Что на нем свет клином не сошелся. Что ему не нужна спина, за которой он будет прятаться до конца своих дней. Он работал, чтобы не думать о том, какой он жалкий и ничтожный. Он работал, но работа иногда отступает, и тогда Кенма просто вязнет в круговороте мыслей, стынет в янтаре самоненависти и отчаяния. Кенма сдается. Он достает телефон, подключает ВПН и ныряет в такие глубины сети, в какие не должен нырять ни один уважающий себя член общества. Кенма никогда себя не уважал. Он погружается на самое дно не только фигурально, но и вполне буквально. Он делает заказ. И покупает через три левых адреса то, что ему действительно сейчас нужно. Их с Куроо диалог давно умер, аккаунт заброшен, как школьная форма после выпуска. Но Кенма знает актуальный номер, он пишет на него сообщения каждый вечер, но никогда — даже когда смертельно пьян — не отправляет. В этот раз отправит. Спустя примерно два часа Кенма выходит на улицу и теряется среди людей. Со стороны может показаться, что у его пути нет цели, но он точно знает, куда и зачем идет. Фантомный Куроо даже не наступает ему на пятки. Приехать по нужному адресу и забрать сверток с покупкой — дело пары минут. Анонимность гарантирована для всех участников. Можно было бы вызвать курьера, но тогда пришлось бы ждать еще дольше. А Кенма ждать не готов. По крайней мере, ждать кого-то — точно. Правда, с таким ценным грузом ему нужно как-то добраться до дома, не спускаясь в метро и не садясь в электрички. Автобус не вариант. Кенма ненавидит автобусы. И он голосует. Он никогда в жизни не голосовал на дороге, не ловил попуток и не просил подвезти. Но, наверно, рано или поздно все случается в первый раз. Покупка пистолета. Попытка поймать попутку. Необходимость быть чуть более навязчивым, чем всегда. Кенма высаживается в сорока минутах ходьбы от дома, отдает все свои наличные за эту поездку, и просто идет. Фантомный Куроо снова идет с ним. Настоящий Куроо никогда не бывал в этом районе, по крайней мере вместе с Кенмой, а этот, вымышленный, преследующий Кенму шесть лет кряду, чувствует себя здесь как карп в пруду возле императорского дворца. В подвальной круглосутке Кенма покупает алкоголь. В таких редко просят удостоверение личности и еще реже запоминают покупателей в лицо. То, что нужно, чтобы закончить этот день — эту жизнь — и не остаться ни в чьей памяти. Время еще не позднее, едва приближается к десяти вечера, но, прежде чем переступить порог своего дома, Кенма набирает сообщение: «Спокойной ночи. Я люблю тебя». И вырубает телефон. Это слабость. Это отчаяние и тоска. Это боль. Чистая, незамутненная, мучительная. Это закончится. Скоро наконец закончится. Дома Кенма садится за комп, настраивает рассылку обязательных сообщений, пока планомерно напивается прямо из горла, потом залезает в кладовку, достает с верхних полок коробку, устраивается на полу в гостиной вместе с ней и свертком, и начинает свое последнее восхождение на Эверест, чтобы никогда уже не спуститься. В коробке портативный проигрыватель и видеозаписи. Фотографии. Признания на бумажных огрызках, открытки, подарки — все, от чего сердце ноет особенно сильно. Пока на фоне играет видеозапись дня перед поездкой в тренировочный лагерь, а по полу рассыпаны открытки с признаниями в любви, Кенма собирает пистолет по инструкции. У него получается собрать его, но не получается сдержать эмоции. Когда-то Куроо сказал Кенме, что внутри него вовсе не дыры, что это — вакуум между стенками, который не дает содержимому остыть, сказал, что Кенма — та самая пустота, что удержит чужой огонь, пока этот огонь — пока Куроо — держит его в своих руках. Но он все-таки ошибся. Кенма не вакуум для сохранения тепла, Кенма — черная дыра. Кенма поглощает все, к чему прикасается, Кенма уничтожает все, до чего только может дотянуться. И в конце концов он жрет самого себя. Кенма смотрит на фотографии, переворачивает открытки, читает пожелания, слушает болтовню в видеороликах, взрывается всхлипами и стонами в унисон подростковому смеху. Он ведь шесть лет назад и не знал, как на самом деле был счастлив. Он ведь... Кенма подбирает одну фотографию, которую сделал тайком, которую никогда не показывал Куроо. Подбирает, подносит к лицу, промаргивается, избавляясь от мутной пелены слез, и всматривается в кадр. На нем Куроо без своей привычной преувеличенной бодрости, сопутствующей каждому выходу «в люди», меланхоличный, немного уставший, несущий на своих плечах тяжесть сделанных выборов и принятых решений, ведущий тайком войну, о которой никому не говорит. Куроо, который много волнуется. Который переживает. Который обеспокоен будущим. Куроо, который больше всего на свете боится быть брошенным. Куроо, который, чтобы никогда больше не пережить того, что он пережил в семь, бросил сам. Шесть лет прошло. Кенма касается пальцами лица на снимке, а после сминает и жмурится, давясь подступившими слезами. Шесть лет прошло, а болит до сих пор так же сильно. Кенма не выдерживает и падает. Он лежит на полу, окруженный воспоминаниями, окруженный всеми ласковыми словами, всеми признаниями, обещаниями и надеждами, и смотрит в потолок. Ему не хочется шевелиться, но чем дольше он остается в физическом покое, тем беспокойнее становится внутри, тем сильнее впиваются острые зубы меланхолии. Она не прокусывает насквозь, а дырявит, как скоба степлера слишком большое количество листов. Вроде и безвредно, но так неприятно. Во всем этом больше нет никакого смысла. Кенма садится, замирает, пытаясь справиться с кружащимся пространством, потом поднимается, на нетвердых ногах тащится на кухню, но возвращается в этот круг разочарования с железной кастрюлей, плюхается на задницу, будто клякса, посаженная на пергаменте во время урока каллиграфии, подгребает все свое добро ближе и начинает жечь. Давно стоило. Но он так надеялся, что все будет иначе. Что все исправится. По волшебству. Само собой. Что Куроо ответит на все его многочисленные сообщения, что он поймет, что не стоит никуда бежать, что этот огонь не причинит ему вреда, что бездна не сожрет с потрохами, а приютит и укроет от всех бед и тревог. Не сложилось. Не исправилось. Кенма уже не замечает ни слез, которые текут по щекам, ни боли, сжимающей сердце. Ему так плохо, что он уже вообще ничего не замечает. И когда с воспоминаниями становится покончено, наступает очередь самого Кенмы. Он не уверен, что все сделал правильно, и первый выстрел приходится куда-то в стену. Отдача больно вгрызается в плечо, рука дрожит, тяжесть рукояти непривычно оттягивает ладонь — не сравнить с пистолетами в игровых автоматах, — едкий запах забивает ноздри, заставляя закашляться. Сможет ли Кенма? Он уже не уверен. Он смотрит на пистолет и не знает, приставить ли его к виску или взять в рот. Приходится сделать несколько торопливых глотков из почти опустошенной бутылки. Для храбрости. И чтобы руки так не тряслись. На фоне, как заевшая пластинка, звучит смех Куроо. Лучшее музыкальное сопровождения для последнего неверного решения, которое принимает Кенма. — Я больше так не могу, — признается он, расписываясь в своей слабохарактерности, и приставляет дуло к виску. Он вдыхает поглубже и замирает, жмурится и стискивает зубы, считает до трех и давит на спусковой крючок онемевшим пальцем. Звук выстрела оглушает. Болит вывернутое запястье. От запаха пороха чешется нос и першит в горле. Хочется чихать. Слезы мгновенно высыхают, а потом начинают течь с новой силой, когда из вывернутой под не самым естественным углом руки падает пистолет. — Кенма! Кенма! Ты слышишь меня? — если так выглядит посмертие, если так выглядит ад, то... блядь? Куроо отвешивает ему пару оплеух, чтобы привести в чувство, трясет за плечи и пялится в бледное лицо так испуганно, что у Кенмы все сжимается внутри. От осознания, что он только что чуть не вышиб себе мозги, его пробирает дрожью, а потом рвет прямо на пол, рвет всем выпитым, всеми чувствами, всеми мыслями, всей той болью, которую он носил в себе шесть лет. Паника захлестывает с головой. Кенму трясет. И спазмы гонят желчь по пищеводу. Это хуже чем смерть. Боль не заканчивается. Боль становится только сильнее. Куроо держит его за плечи, убирает волосы от лица, не дает потерять равновесие и упасть прямо в наблеванное, и когда уже нечего становится выплюнуть, тянет Кенму к себе, устраивая головой на своем плече. — Зачем ты пришел? — говорить не получается, язык заплетается, голос дрожит. На самом деле Кенма кричит, но с губ не срывается ни звука. Только слезы снова текут по щекам. «Когда ты уйдешь, я опять выстрелю в себя». — Кенма. Куроо прижимает его к себе. Мокрого от холодного пота, заблеванного, дрожащего от шока. Прижимает и целует в макушку. Кенма смеется. Истерично. Но больше вымученно. У него не осталось ни грамма сил, чтобы выносить самого себя. Он так устал. — Уходи. Не мешай мне. Может, это все посмертная агония мозга? Может, это последняя попытка сознания защититься он неминуемого? Может, это в самом деле его персональный ад? Кенме так плохо, что уже все равно. Пустота окончательно вышла из-под контроля. Пустота пожрала его, как уроборос пожирает свой хвост. Нет ни начала, ни конца. Только пустота. Пустота. Пустота. Пустота. И Куроо. Нет, он ненастоящий. Иначе с чего бы ему держать дрожащего Кенму в своих руках так крепко? Хотя, если это насмешка, если это ад, Куроо должен отобрать надежду, которую сам же и подарил, и уйти со взглядом побитой собаки и жалким «прости». Или с хохотом и плевком «ты заслужил только это» в лицо. Едва подсохшее море слез снова выходит из берегов. Куроо ничего не говорит, но держит и гладит. Держит и гладит. Держит и... Может, все-таки он был прав? Может, Кенма действительно пустота, что удержит чужой огонь, пока этот огонь держит его в своих руках? Кенму перестает трясти. Он отключается, изможденный, досуха выжатый, выпотрошенный без остатка. Он надеется не проснуться и даже не понимает, сказал это вслух или только успел подумать, но... — Спокойной ночи. Я люблю тебя.