Обреченные. Проклятие крови

Солнце било прямо в глаза — не просто светило, а впивалось в веки, как будто кто-то нарочно направил в лицо Люмос Максима. Джеймс застонал, резко закинул руку на лоб, придавив ладонью переносицу. Казалось, если нажать чуть сильнее, можно выдавить этот ослепительный шар из поля зрения, но свет лишь разливался кроваво-красными пятнами под закрытыми веками. В голове гудело — не просто шум перегара, а настоящая мастерская гоблина-оружейника: крошечные молоты методично долбили по черепу, и каждый удар отдавался в корнях зубов.        Запах вчерашнего виски — густой, с оттенком дубовой бочки и чем-то едким, химическим — висел в воздухе, будто застрял между зубами. Отец всегда говорил, что это элитный сорт, но сейчас от него пахло, как от жидкости для снятия лака.        Джеймс приоткрыл один глаз — и тут же зажмурился. Комната качнулась, мебель поплыла, словно её перекрашивали акварелью по мокрому листу. Он протянул руку к тумбочке, нащупывая очки. Пальцы наткнулись на пустую бутылку (она покатилась с глухим стуком), на рассыпавшиеся перья, на катушку ниток (откуда она здесь — он не помнил) — и, наконец, наткнулись на дужку. Очки скользнули на переносицу, и мир становился на место, будто кто-то крутанул фокус объектива. Он задержал дыхание, дожидаясь, пока мир перестанет распадаться на размытые мазки. Постепенно контуры стали твёрже: шкаф больше не двоился, стол стоял на месте, а дверь окончательно решила, что она одна, а не три.        Пол напоминал последствия битвы, где победителем вышла безалаберность. Пустые стаканы, опрокинутые и нет, отражали солнечные блики. Чья-то мантия — возможно, его собственная — скомканной кучей лежала у ножки кресла, один рукав вытянут вперёд, будто пытаясь доползти до выхода. Под столом прилипла к полу шоколадная лягушка — видимо, сбежавшая от кого-то и нашедшая свой конец у батареи, где теперь застыла в луже собственного же шоколада.        На подоконнике золотой снитч, запутавшийся в складках занавески, слабо бился крыльями. Он то затихал, то снова принимался постукивать по стеклу, но без настоящего упорства — как будто и сам не верил, что вырвется.        Потолок украшали светящиеся руны — результат вчерашних экспериментов Бродяги. Тот клялся, что это «базовая иллюминация», но первые две попытки вместо узоров выводил нечто непристойное, и только к третьему разу линии стали напоминать хоть что-то осмысленное. Теперь они бледно мерцали, постепенно тускнея на фоне дневного света.        Над всем этим, лениво покачиваясь, парил бумажный дирижабль — сложенный из вчерашнего «Ежедневного пророка» и явно оживлённый Лунатиком. Он медленно курсировал от шкафа к двери и обратно, оставляя за собой едва заметный серебристый след, как миниатюрный корабль, заблудившийся в море воздуха.        На ковре рядом, свернувшись калачиком, спал Хвост. Он уткнулся носом в собственный рукав, храп его был тихим, неровным — будто он не решался по-настоящему расположиться даже во сне. Каждый вдох заканчивался коротким всхлипом, словно он извинялся за то, что занимает место.        На диване раскинулся Сириус — без рубашки, одна нога свесилась на пол в нарочито небрежной позе, будто он застыл в середине какого-то театрального падения. Рубашка, скомканная, валялась на спинке стула, а его чёрные волосы растрепались по подлокотнику с такой тщательной хаотичностью, словно кто-то специально укладывал их для максимального эффекта. На его груди, уткнувшись лицом в складки простыни, спал Римус — единственный из них, кто даже в этом положении выглядел собранным. Его дыхание было ровным, почти методичным, как у человека, который и во сне сохраняет контроль: знает, где лежит палочка, помнит последний обсуждавшийся план и не теряет чувства меры даже в бессознательном состоянии.        — Проснитесь, придурки, — хрипло пробормотал Джеймс и, не открывая глаз, швырнул в Сириуса первую попавшуюся подушку.        Она пролетела по дуге, как подстреленная птица, шлёпнулась ему в лицо, отскочила и закатилась под стол. Бродяга лишь крякнул, даже не пошевелившись, и перевернулся на бок. Лунатик, не просыпаясь, автоматически пристроился поудобнее — его тело, казалось, давно привыкло к Сириусу и подстраивалось само, без участия сознания.        Вот же выносливый ублюдок, — подумал Джеймс беззлобно и тут же поморщился: его собственные мысли отдавались в висках глухой болью.        Стук в дверь прозвучал неестественно громко — так, будто за ней стоял не человек, а нечто, не знающее о понятии «слишком».        — Джеймс? Вы там живы? — голос матери был таким же тёплым и бодрым, как всегда, но сейчас эта обыденность казалась почти издевательством. Слишком жизнерадостно. Слишком близко.        Он резко сел — и тут же пожалел. Комната медленно перевернулась, пол ушёл из-под ног, а потолок внезапно оказался на уровне его лица. Рядом Хвост испуганно пискнул и мгновенно нырнул под одеяло. Бродяга вслепую натянул на себя плед, соорудив подобие баррикады. Лунатик — будто внутри него тикали другие часы — открыл глаза, сел и первым делом окинул взглядом комнату, проверяя, все ли палочки на месте.        — Да, мам! — крикнул Джеймс и тут же схватился за голову. — Минутку.        Он медленно провел взглядом по комнате, оценивая масштабы вчерашнего разгрома. Каждый предмет, каждая деталь напоминали о безумной тактике их ночного «сражения». У зеркала валялись две оторванные пуговицы — жертвы яростной атаки на стройный ряд рубашки Сириуса. У порога притаился застывший воск от свечи, которой они пытались «создать атмосферу» — теперь он напоминал скорее след какого-то неудачного ритуала. На столе лежало смятое перо — вчера они упорно пытались заставить его петь басом (из этого, конечно, ничего не вышло, но эхо, отражавшееся от стен шкафа, их позабавило). При одном только воспоминании о виски желудок сжался в протесте. Виски отца. Предательски приятное на вкус и беспощадное на утро.        — Мерлинова мать… — Питер высунулся из-под одеяла, тут же схватился за голову и застонал. — Я умру.        — Не умрёшь, — Сириус сквозь зубы процедил ответ, на ощупь отыскивая под кроватью ботинок. — Но, если ещё раз запищишь у меня над ухом — прикончу лично.        — Тс-с. — Римус, даже не глядя, положил ладонь ему на плечо. — До кофе у всех нас между жизнью и смертью — тонкая грань.        Джеймс хмыкнул — и тут же пожалел. В висках резко дернулась горячая волна боли. Он сделал глубокий, размеренный вдох — так, как Лунатик учил его перед сложными заклинаниями: «Сначала вдох, потом чары». Потянулся к кувшину на тумбочке. Пусто. Вода… Он обернулся — и Римус, уже на ногах, без слов протянул ему стакан. Холодное стекло впилось в ладонь спасительным холодом; вода хлынула внутрь, смывая часть мучений.        — Ладно, — Джеймс прочистил горло, но голос всё равно звучал хрипло. — План на утро прост. Родители внизу. Натягиваем улыбки, прячем дурь. Ведём себя прилично.        — «Прилично» — понятие растяжимое, — Бродяга застегнул рубашку на одну пуговицу — не ту, что надо. — Нужны конкретные критерии.        — Критерий первый: ты не называешь мою маму «леди Юфи». Второй: не целуешь отцу руку в благодарность за щедрость. Третий…        — Никаких песен, — подхватил Лунатик. — Ни на одном языке.        — Почему запреты всегда для меня? — Сириус возмущённо приподнял бровь.        — Потому что, — Питер произнёс это с мудростью человека, уже смирившегося с судьбой.        Они кое-как привели себя в порядок. Умылись, попытались пригладить волосы — Джеймс провёл рукой по своей шевелюре, но та, как всегда, ответила хаотичным неповиновением. Сириус натянул улыбку и добавил в взгляд ложной серьёзности — получилось так неестественно, что это могло сойти за иронию. Римус кажется, вообще ничего не менял — просто стал чуть более собранным, будто повысил резкость. Питер же, вместо того чтобы сутулиться, встал с неестественно прямой спиной — как будто решимость могла заменить ему уверенность.        Лестница встретила их низким, древесным скрипом, знакомым до боли в каждом суставе. Каждая ступень отзывалась своим собственным, уникальным звуком — одни протяжно и добродушно, другие — коротким предостерегающим щелчком, старый дом узнавал своих обитателей и ворчал им вдогонку, скрывая улыбку в потрескавшемся лаковом покрытии.        Внизу пахло Домом. С большой буквы. Это был не просто набор ароматов, а плотный, уютный кокон, сплетенный из запахов утра. Горьковатый, густой шлейф только что сваренного кофе с едва уловимой ноткой темного шоколада; сладковатый дух поджаристого хлеба, который с хрустом поддавался под ножом (конечно, мама — никто больше не резал тосты с такой математической точностью); и, наконец, аппетитный, вызывающий немедленный голодный спазм, дымок бекона, шипящего на сковороде. Воздух в столовой гудел низким, приглушенным баритоном — из-за развернутой газеты «Пророк» доносился размеренный голос диктора. Газета шуршала живыми, движущимися фотографиями, которые ловили каждое слово и тут же иллюстрировали его яркими, мимикрирующими кадрами.        Отец восседал во главе стола, откинувшись на спинке стула и закинув ногу на ногу. Газету он держал чуть наискосок — привычка человека, который даже читая, всегда держит одно ухо востро, настроенное на частоту жизни своей семьи. Его взгляд, скользнувший поверх газеты, мгновенно поймал четверых спускающихся и в карих глазах, за круглыми очками, вспыхнула не укоризна, а самое настоящее, живое веселье.        У плиты парила мама. В легком фартуке, с закатанным по локоть рукавом, она лениво помешивала яичницу, которая, честно говоря, почти что мешалась сама, покорная легкому взмаху палочки. Она услышала их раньше, чем увидела — не по шагам, а по особому шороху четырех сдержанных дыханий, по тому, как старые ступени проскрипели иначе, под тяжестью не двоих, а восьмерых ног, и проскрипели именно так, как скрипят под виноватыми подростками.        — Ну, доброе утро, — мистер Поттер отложил «Пророк» на стол, и газетная тень отступила. Уголки его глаз мягко сморщились, а губы тронула улыбка, теплая и понимающая. — Как спалось подопытным кроликам?        — Отлично, — бойко, почти нагло, брякнул Джеймс, первым достигая финиша лестничного марша. Но он тут же пожалел о своей развязности. Юфимия, не говоря ни слова, с тихим стуком поставила перед ним тарелку. На ней дымилась золотистая яичница, обрамленная румяными ломтиками бекона. Пар, насыщенный ароматом топленого масла, жареного мяса и чего-то бесконечно родного, объял его лицо свежей, безжалостной волной. Его желудок, предательски пустой, отозвался громким, болезненным спазмом, сделав вид, что он впервые в жизни видит еду.        — Да уж, — голос мамы прозвучал ровно и четко. Она скрестила руки на груди, и ее взгляд, перемещаясь с одного смущенного лица на другое, был красноречивее любых слов. — Особенно учитывая, что кое-кто стащил у отца огневиски «с маковой настойкой» пятидесятилетней выдержки. Не самый лучший выбор для первого опыта, джентльмен.        Время на кухне Поттеров замерло.        Бродяга, уже изящно потянувшийся к корзинке с тостами, застыл в идеально живописной позе, которую можно было бы назвать «Юноша и хлеб: момент до озарения». Его пальцы замерли в сантиметре от хрустящего ломтя.        Лунатик отвел глаза, его взгляд утонул в узоре скатерти, а затем перебежал к простой деревянной сольнице, будто в мелких кристаллах соли можно было прочесть звучный и достойный ответ. Он не нашел его.        Хвост совершил почти незаметное движение, съехав на самый край стула, вжав плечи и стараясь визуально уменьшиться, раствориться в дереве, слиться с табуретом и стать его неотъемлемой, никому не заметной частью.        Первым нарушил тишину папа. Он рассмеялся — легко, глубоко и искренне, как человек, который прекрасно помнит не только свои семнадцать, но и каждую глупость, совершенную в этом возрасте.        — Расслабься, Юфимия. Я в их возрасте делал то же самое. Иногда — нечто эпически глупое. Ладно, — поправился он, — часто.        — Флимонт, — произнесла мама с упреком, в котором уже не было прежней суровости, а на тонких уголках ее губ пряталась сдавленная улыбка. — Ты им не помогай.        — Я им не помогаю, дорогая, — возразил он, подмигнув Джеймсу, который начал потихоньку оттаивать. — Я всего лишь выражаю им свое глубочайшее сочувствие. И, как человек опытный, предупреждаю, — он наклонился вперед, и его лицо приняло комически-серьезное выражение, — головная боль будет верной спутницей каждого из вас аж до самого обеда. Если, конечно, не принять срочных мер.        — Какие… какие меры? — осторожно, первым оправившись от ступора, спросил Бродяга.        Юфимия, не удостоив его взглядом и не поворачиваясь, словно у нее на затылке были глаза, протянула руку к кухонной полке. Ее пальцы безошибочно нашли среди банок со специями небольшой матовый флакон из синеватого стекла. Она поставила его на стол с тихим, весомым стуком. Прозрачная жидкость внутри, похожая на слегка подернутый рябью дистиллированный воздух, мягко подрагивала. От нее тянуло свежестью перечной мяты, запахом мокрого луга на рассвете после летнего дождика и чем-то еще —домашним, уютным.        — Безопасное. Мое собственное зелье, — сказала она. — По глотку. Не больше. И немедленно заедайте тостами.        Первым, конечно же, рискнул Сириус. Он никогда не мог устоять перед неизведанным. Бродяга отхлебнул из горлышка, закинув голову. Его глаза на мгновение расширились, он несколько раз моргнул, будто внезапно вынесенный из темноты на яркий солнечный свет. А затем его черты, еще секунду назад застывшие в маске легкой тревоги, смягчились, напряжение растворилось, и по его лицу медленно расплылась блаженная, почти детская улыбка облегчения.        — Леди Юфи, — произнес он с неподдельной, почти рыцарской серьезностью, глядя на нее сияющими глазами, — я готов написать вам оду. Или балладу. Или немедленно усыновите меня, пожалуйста.        — Только не сейчас, ради всего святого, — тихо, но отчетливо пробормотал Лунатик, уже тянясь к флакону.        Джеймс принял свою порцию. Холодок зелья, обжигающе-свежий, покатился по горлу. Он чувствовал, как этот холод буквально расправляет изнутри каждый сжавшийся от похмелья сосуд, смывая тяжесть и начищая мир до хрустального, оглушительно-ясного блеска. Головная боль отступила, словно ее и не было. Не просто утихла, а испарилась, растаяла без следа. Тяжелая, отбойная кувалда, что еще минуту назад методично долбила изнутри по его черепу, унося с собой все свои инструменты. Наковальня, на которой стучали молоточки, стала легче пера, а сами молоточки… их будто обернули мягчайшим бархатом или завязали шелковой лентой, лишив всякой ударной силы. Мир, еще недавно размытый и болезненный, обрел кристальную четкость.        Джеймс взял вилку — движение было осторожным, почти робким, будто он впервые в жизни держал этот столовый прибор и не доверял ему. Он наколол крошечный кусочек яичницы, поднес ко рту и… удивился. Вместо ожидаемого протеста, его тело встретило еду с безмолвной, почти животной благодарностью. Теплый, маслянистый вкус расплылся по языку, и каждый нерв, каждая клетка, только что восставшие против самого своего существования, теперь смирились и затихли, принимая эту жертву примирения.        Отец, наблюдавший за этой немой сценой, убрал газету в сторону. Он сложил ее небрежно, но с привычной ловкостью, свернув в плотный свиток, и отложил на край стола. Уперевшись локтем о столешницу, он подпер подбородок кулаком, а его взгляд из-за очков внезапно стал пронзительно-внимательным, с легкой, едва уловимой искоркой сарказма.        — Ну? — спросил он с видом опытного интервьюера, ведущего допрос с пристрастием. — Как там всё прошло? Тишина, благолепие, ранний отход ко сну? Молитвы перед сном прочли?        — Мы читали, — уверенно, с нагловатой бравадой, выпалил Джеймс, быстро сообразив, что лучшая защита — это нападение.        — Гороскопы, — немедленно подхватил Сириус, его бархатный голос прозвучал томно и убедительно. Он даже томно потянулся, изображая скуку. — Очень познавательно.        — Кулинарные рецепты, — спокойно, с невозмутимостью библиотекаря, закончил Римус, отводя глаза к своей тарелке, как бы погружаясь в воспоминания о соусе беарнез.        — И пели, — честно, почти радостно, выдохнул Питер и тут же покраснел до корней волос, осознав, что выдал их с головой.        — Я так и думал, — Флимонт удовлетворённо кивнул, и углы его глаз снова лучисто сморщились. — Надеюсь, не мою «Балладу о Бармеде и трёх королях»? Она требует определенной… вокальной подготовки и крепких перемычек в доме соседей.        — Пап, — простонал Джеймс, закрывая лицо ладонью, но сквозь пальцы пробивалась улыбка. — Умоляю, хватит.        — Ладно, ладно, — отец театрально поднял ладони в знак капитуляции, но глаза его по-прежнему весело сверкали. — Но вы хотя бы не пытались в два часа ночи чистить семейный герб от пыли магией? Он этого не любит. Старый, капризный.        — Мы пытались в час, — с убийственной искренностью признался Бродяга, грациозно откусывая тост.        — И быстро передумали, — поспешно вставил Лунатик, бросая на Сириуса взгляд немого укора. — Герб… э-э… счел наши усилия недостаточными и попытался почистить нас в ответ. Щеткой. Очень настойчиво.        Мама, в это время ставившая перед Хвостом тарелку со вторым тостом, покачала головой. Но это было движение, лишенное даже тени злости; в нем читалась безропотная покорность судьбе. Выражение «мальчишки» у неё внутри давно и прочно стало синонимом слов «мои» и «любимые».        И разговор как-то сам собой потек. Отец рассказал историю — на этот раз не героическую, а до глупости смешную: как на пятом курсе случайно зачаровал метлу так, что та наотрез отказалась убираться в чулане и всю неделю прилетала к нему прямо в столовую на завтрак, деловито стучала рукояткой по его плечу и требовала, чтобы её «кормили» полиролем и ласковыми словами.        Мама ахала в правильных местах, прикрывая рот рукой, но ее плечи предательски вздрагивали от смеха. Бродяга, забыв про еду, с азартом вступал в спор о тонкостях чар на неодушевленные предметы, доказывая, что в его руках любая, даже самая упрямая вещь, захочет жить и служить ему — и он свято в это верил. Лунатик, не вмешиваясь в чужое удовольствие, тихо поправлял факты, шепча что-то о теории обратной связи заклинаний. А Хвост, окончательно оттаяв, осторожно, будто пробуя лед на прочность, вставлял удачные реплики. И каждый раз, когда кто-то из компании — а особенно Бродяга — взрывался смехом над его шуткой, он замирал на секунду и светился изнутри тихим, счастливым сиянием.        Сириус, развалившись на стуле с королевской небрежностью и перекинув одну ногу на другую, изображал дирижёра, управляющего невидимым оркестром абсурда. Его вилка, увенчанная кусочком бекона, отмеряла в воздухе сложный, насмешливый такт; нож описывал широкие дуги, обозначая вступления новых тем; а изогнутые, выразительные брови взлетали к волосам, рисуя немую кульминацию его сарказма. На его лице застыла привычная, отточенная до автоматизма ехидная мина — маска, которую он надевал с той же лёгкостью, что и свою любимую потертую кожаную куртку: удобно, эффектно, и все уже давно знали, что под ней скрывается.        — Нет, серьёзно, — Бродяга прищурился, приподнимая вилку так, будто ею указывал на неоспоримую, вопиющую очевидность. — Я до сих пор не могу поверить, что старина Дамби вручил тебе этот блестящий значок старосты. Ты же даже в коридорах, между уроками, на своей метле летаешь! Ты живёшь по принципу «правила существуют, чтобы их нарушать с максимальным шиком».        Джеймс фыркнул — с ртом, набитым ещё тёплым панкейком с кленовым сиропом, это прозвучало угрожающе невнятно и комично. Он с усилием прожевал, сделал большой глоток ледяного апельсинового сока, от которого заломило зубы, и только потом откинулся на спинку стула, принимая вызов. Он заранее знал: Бродяга не выпустит эту золотую жилу для подколов как минимум месяц, а то и до самого Рождества. И, чёрт с ним, пусть. Где-то в глубине, под слоем показного равнодушия, укололось приятное, чуть жгучее чувство — чувство награды, заслуженной не столько примерным поведением (тут он мысленно хмыкнул), сколько данными самому себе обещаниями. Особенно с учётом того, с кем ему предстояло делить эту блестящую, шумную и невероятно ответственную обязанность.        — Может, он просто питает слабую, но трогательную надежду, что груз ответственности тебя исправит, — заметил Лунатик, аккуратно отодвигая свою почти пустую тарелку; он всегда ел медленнее всех, не утоляя голод, а размышляя над каждым кусочком, будто разгадывая его вкус. Сегодня под его глазами лежали синеватые, почти фиолетовые тени, а кожа на скулах казалась натянутой и прозрачной, — луна приближалась, и это ощущалось физически.        — Или он просто сдался, — робко вставил Хвост и тут же залился густым румянцем до самых мочек ушей.        Джеймс лишь усмехнулся в ответ. Одним точным, отработанным движением он швырнул в Бродягу сложенную в тугой треугольник салфетку. Тот, не теряясь, театрально отпрянул, изобразив на лице ужас перед смертоносным заклятием, и утопил «противника» в своей почти полной кружке с чаем, чтобы салфетка совершила медленный, драматический круг и с достоинством пошла ко дну, как тонущий корабль.        — Ага, конечно, — протянул Джеймс, разводя руками. — Дамби просто взглянул на моё обаятельное, неотразимое лицо и сразу понял — вот он, идеальный кандидат. Гений, красавец, и вообще образец для подражания.        Бродяга скорчил такую гримасу, будто у него разом заболели все зубы, и он случайно откусил лимон. Для пущей убедительности он с размаху закинул ноги прямо на стол, едва не задев солонку. В этот самый момент мимо с кофейником в руках прошла мама. Она не сказала ни слова — лишь бросила на него один мягкий, но невероятно выразительный взгляд из-за плеча. И ноги Сириуса, словно на катапульте, мгновенно вернулись обратно на пол.        — О боже, — простонал Бродяга, хватаясь за сердце, как от раны, но пятки всё же послушно поставил куда следует. — Он ещё и зазнался! Мама Поттер, вы только посмотрите, во что превратился ваш милый сынок! Скоро начнёт читать нам лекции о важности соблюдения школьного дресс-кода и пунктуальности!        — Правила — штука полезная, — спокойно отозвалась Юфимия, лёгкая улыбка тронула уголки её губ. Она подливала каждому в кружки кофе, точно угадывая, кто как любит: Римусу — покрепче, почти чёрный, чтобы взбодриться; Джеймсу — с большим количеством молока, смягчающего горечь; Сириусу — побольше, и тут же одёргивающее: «Без сахара, ты и так сегодня достаточно активный», на что тот неизменно делал вид, что падает в обморок от такой несправедливости; Питеру — с особой осторожностью, наполняя кружку лишь до половины, чтобы тот ненароком не пролил. — И я горжусь им, — добавила она негромко, почти шёпотом, и провела ладонью по вечно торчащим, непослушным волосам Джеймса, которые, казалось, тихо перешёптывались между собой, бунтуя против любой расчёски: «Не подчиняться! Ни за что! Никогда!»        Её слова задели его так же просто и глубоко, как в семь лет. Уже семнадцать, а от маминых похвал внутри что-то по-детски сворачивалось тёплым, беззащитным клубком. Он попытался спрятать разбежавшуюся улыбку в очередном глотке сока, но не успел — зоркий глаз Бродяги уже поймал её.        — О-о-о, — протянул он с низким, торжествующим хохотом. — Ста-а-ароста Поттер смути-и-и-лся! Лунатик, ты это видел? На щеках краска! Настоящий предрассветный румянец!        — Угу, — Римус поднял на мгновение глаза от своей тарелки. — Я всё ещё пытаюсь понять, как профессор Дамблдор разрешил ему совмещать пост старосты с капитанством в квиддиче. Это же, строго говоря, классический конфликт интересов. Кого ты будешь наказывать первым — нарушителей спокойствия или плохих игроков?        Джеймс гордо поднял подбородок — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это выглядело одновременно смешно, надменно и по-мальчишески вызывающе.        — А очень просто, — заявил он с напускной важностью. — Потому что я — гений многозадачности, вот почему. Могу и правила нарушать, и за их соблюдением следить. И выигрывать матчи. Одновременно.        — Потому что ты заискиваешь перед Макгонагалл, — лениво, почти барственно поправил его Бродяга, изящно подцепляя вилкой хрустящую полоску бекона и изучая её на свету, как ювелир огранку алмаза. — Лесть, Сохатый. Грубая и неприкрытая. Ты наступаешь на горло собственному пафосу.        — Это называется дипломатия, — отчеканил Джеймс, поднимая палец с видом профессора, читающего лекцию. — Высокое искусство мягко влиять на умы.        — На умы или на котов? — не удержался Римус, не поднимая глаз от своей кружки, но в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. — Если я не ошибаюсь, ты в прошлом году систематически подкармливал её кота Тартана каким-то особым печеньем с лососем. Это что, дипломатическая миссия?        — Кот, — невозмутимо парировал Джеймс, — тоже избиратель. И, между прочим, весьма влиятельный. Его мнение может быть решающим. Тартан обладает взвешенным подходом к политике.        Питер прыснул в кулак, пытаясь сдержать смех, и тут же попытался спрятать разъезжающуюся в улыбке физиономию за кружкой. Это не помогло — его трясущиеся плечи выдавали его с головой.        Бродяга вдруг оживился — это было видно физически, как смена давления перед грозой: в его серых глазах вспыхнула знакомая острая искра, скулы стали резче, а во всей его позе появился тот самый опасный, хищный наклон вперёд, к центру стола. Его фирменное «сейчас будет беда» всегда начиналось именно так.        — Ладно-ладно, — протянул он сладким, медовым голосом, откусывая кончик тоста с таким видом, будто пробовал на вкус саму почву для будущей провокации. — Отвлечёмся от котов. А что там насчёт второго старосты? Ты же не один удостоился этой сомнительной чести, как бы ужасно тебе ни хотелось быть единственным и неповторимым.        По спине у Джеймса дёрнулось знакомым холодком. Он мгновенно понял, куда клонит Сириус, и уже мысленно пожалел, что вообще завёл об этом разговор. Мог же просто носить этот дурацкий значок молча. Мог спрятать его под футболку и делать вид, что ничего не произошло, а они все и так догадываются. Мог. Но нет, ведь он — Джеймс Поттер.        — Ну… да, — он потянул время, с преувеличенной аккуратностью наполняя свой стакан апельсиновым соком ровно до самого края. — Со мной ещё… кто-то.        — Кто-то, — многозначительно, с театральным придыханием повторил Бродяга, поднимая одну бровь так высоко, что она едва не слетела со лба. — Ты сейчас серьёзно? «Кто-то»? Ты говоришь о своём напарнике, с которым проведешь весь год в сладкой гармонии, как о случайном попутчике в ночном поезде?        — Эванс, — буркнул Джеймс, уткнувшись взглядом в свою тарелку, будто внезапно обнаружив там карту сокровищ.        Кухня взорвалась. Даже чайник на плите пронзительно пискнул от восторга, хотя это, возможно, была просто вода, наконец-то достигшая точки кипения.        — О-о-о-о-о-о! — выдал Сириус оглушительный возглас, вскакивая со стула так резко, что тот опасно закачался на двух ножках. — Лили Эванс?! Ты будешь старостой с Лили Эванс?! С той, что последние шесть лет смотрит на тебя, как на ошибку природы, прилипшую к её идеально отполированному ботинку?!        Римус перестал жевать, его вилка замерла на полпути ко рту. Питер от неожиданности уронил свою вилку, и она с грохотом зазвенела о тарелку. Мама обернулась от плиты, и в её тёплом материнском взгляде промелькнуло что-то сложное — любопытство, смешанное с лёгкой тревогой и тем самым вечным «ну-ну, сынок, рассказывай?».        — Ты… — Лунатик прищурился, будто пытаясь разглядеть в Джеймсе симптомы внезапно развившегося безумия. — Ты хотя бы в курсе, что она тебя на дух не переносит, а? Это не моё личное мнение, это общеизвестный факт, примерно, как закон элементарных трансфигураций.        — Она меня не ненавидит, — огрызнулся Джеймс и почувствовал, как предательское тепло поднимается к щекам, а уши наливаются жаром. — Она просто… пока не оценила всю глубину и многогранность моей… индивидуальности. Бродяга закашлялся от сдержанного смеха так громко и неестественно, что чайник решил — это сигнал, и завёл свою тонкую, требовательную сирену, настаивая на выключении огня.        — Индивидуальности, — повторил Сириус с придыханием, делая ударение на каждом слоге, пробуя на вкус это абсурдное слово. — Сохатый, она в прошлом году назвала тебя «зазнавшимся, самовлюблённым козлом» прямо на глазах у всей Гриффиндорской башни! Причём аргументировала. С примерами!        — И что с того? — Джеймс расправил плечи и выдавил на лицо самую наглую, бесстыжую улыбку, на какую только был способен. — Это уже прогресс, не спорь. В позапрошлом году её формулировки были куда жёстче. Что-то вроде «безмозглая, заносчивая мразь». Как видите, риторика заметно смягчается. Я расту в её глазах.        — Он ведёт статистику, — прохрипел Хвост, давясь и смехом, и крошками тоста. — По специальной шкале оскорблений. С баллами.        — С графиками и диаграммами, — с убийственной серьёзностью поддакнул Бродяга, уже представляя это. — И, вероятно, с подписью внизу: «Обнадеживающая тенденция к позитивной динамике».        Да заткнитесь вы.        Но вместо слов Джеймс лишь скомкал в кулаке очередную бумажную салфетку, сжал её так, что костяшки побелели, и с силой швырнул в Бродягу. Тот, не теряя доли секунды, ловко поймал её ртом, как цирковой песик, изобразил на лице преувеличенный ужас, будто его насильно кормили пюре из брокколи, и с громким, театральным укусом всё равно разорвал зубами — исключительно ради искусства и поддержания общего безумия.        Шум стих на мгновение, сменившись новым взрывом смеха, но его перекрыл спокойный, весомый голос Лунатика. Он поставил свою кружку с недопитым чаем на стол с тихим, но чётким стуком.        — Джеймс, — начал он, и в его тоне не было насмешки, лишь трезвая, почти что профессорская констатация факта. — Ты же отдаёшь себе отчёт, что теперь тебе точно нельзя нарушать правила? Никакие. Даже самые мелкие. Она будет следить за тобой, как ястреб. И не потому, что злая или хочет подловить. А из принципа. Из чувства долга. И, — Римус сделал крошечную, но красноречивую паузу, — да, из чистейшего, огранённого в граните упрямства.        — Это даже хорошо! — Бродяга с размаху хлопнул ладонью по столу, отчего задребезжали столовые приборы в пустых тарелках. — Может, ты наконец-то научишься вести себя прилично. Хотя бы понарошку, пока она смотрит. Это будет твой самый сложный трюк, Сохатый. Сложнее, чем захват снитча спиной.        — Да пошёл ты, — устало, почти автоматически закатил глаза Джеймс, отмахнувшись. Но где-то глубоко в груди, под слоем привычной бравады и показного равнодушия, что-то неприятно и чётко ёкнуло. Маленькое, но очень честное «да, я понимаю». И такое же честное, леденящее «страшно».        В голове, словно назло, вспыхнули обрывки воспоминаний. Её взгляд — ясный, пронзительно-зелёный, без единой соринки лести или снисхождения. То, как она чуть морщит переносицу, когда в пылу спора подбирает самое точное, самое убийственное слово. Как она упрямо, почти что болезненно, выпрямляет спину и поднимает подбородок, если видит малейшую несправедливость. И самое главное — как ни один другой человек на свете не умеет говорить твёрдое, бесповоротное «нет» так, что оно по странной, необъяснимой магии звучало как вызов: «Попробуй ещё раз. Но на этот раз будь умнее. Будь лучше. Будь достойнее».        А вдруг? Вдруг я снова что-то сделаю не так? Сорвусь на какую-нибудь дурацкую, пусть и безобидную, шалость только потому, что Бродяга бросит свой коронный взгляд и скажет с придыханием: «Ну давай, Сохатый, это же будет смешно!». Вдруг она увидит это и просто… повернётся ко мне спиной. Или, что хуже, посмотрит так, как смотрела прошлой весной у озера — не с гневом, а с холодным, безразличным разочарованием. Взглядом, который говорил яснее любых слов: ты — пустое место. Шумная, незначительная помеха.        — После завтрака, — произнесла мама уже тем ровным, деловым тоном, который не оставлял пространства для дискуссий, — вы поднимаетесь наверх и приводите комнату в порядок. Без чар. Руками. И не спорить, — она намеренно подняла бровь, поймав взгляд Бродяги, в котором уже созревал какой-то хитроумный и совершенно бесполезный протест. — Я вижу твои мысли насквозь, Сириус. Ещё до того, как они успевают оформиться в твоей изобретательной голове.        — Это пугающий и великолепный дар, — прошептал он почти благоговейно, прикладывая руку к сердцу в наигранном восхищении.        — Это не дар, это навык, — спокойно поправила его Юфимия, собирая пустые тарелки. — Навык матери. А после уборки — проверьте свои вещи. Совы будут готовы к отъезду, списки учебников я уже заказала, они у вас в сумках. И, — она на секунду задержала на Бродяге свой взгляд, мягкий, но не допускающий возражений, — портной заглянет принести вещи. Я неделю назад заказала. Тебе надо было подогнать новую мантию по плечам. Ты снова вырос за лето.        Бродяга замер. Его развязная улыбка на мгновение дрогнула и стала чуть менее уверенной, более настоящей. В его позе появилась лёгкая скованность, которую он тут же попытался скрыть, откинув голову. Потом он кивнул — коротко, почти что с благодарностью, избегая прямого взгляда. Это было редкое, почти неуловимое мгновение, когда его бронированная самоуверенность давала крошечную трещину, и сквозь неё проглядывало что-то другое. Джеймс почувствовал, как в его собственной груди что-то разливается тёплым, согревающим светом — таким простым, таким нужным, что ему захотелось сделать что-то глупое и прекрасное, например, затянуть песню прямо сейчас — но, слава Мерлину, он удержался.        Завтрак закончился так же естественно, как и начался. Кофейник опустел. На тарелках остались довольные, маслянистые крошки, готовые к своему путешествию в мусорное ведро. Отец, вернувшись к своей газете, всё равно слушал одним ухом их громкие, перебивающие друг друга планы: бесконечный квиддич, поход в «Дырявый котёл», долгие вечера у камина, где самые важные разговоры всегда выходили случайно, между делом. Мама бесшумно убирала со стола — не вмешиваясь прямо, но направляя весь этот шумный, хаотичный мир вокруг себя невидимыми, тёплыми касаниями.        Поднимаясь по скрипучей лестнице наверх, они шли цепочкой — сложившейся годами, негласной и неукоснительной: первым Джеймс, потому что это его комната, его территория, за ним Лунатик — потому что у него внутри всегда был свой незыблемый порядок, и он задавал ритм, потом Бродяга — потому что, даже когда у него всё спорилось и он был центром любого буйства, он всё равно следовал за ними, и последним Хвост — потому что ему было спокойнее, когда перед ним были знакомые, надёжные спины друзей.        Комната встретила их вчерашним эхом веселья и беспорядка. Джеймс остановился на пороге, вдохнул знакомый воздух, пахнущий пылью, пергаментом и приключениями.        Без чар, — напомнил он себе. Мама видит насквозь — и это была не шутка, а непреложный закон мироздания. Они молча, с театральными вздохами, но без настоящего недовольства, засучили рукава и взялись за дело.        Бродяга с лёгкой, наигранной досадой вынул из складок занавески застрявший там и утомлённый ночным полётом снитч; тот для приличия пару раз дёрнулся у него в ладони крылышками и тут же смирился, затихнув. Лунатик поставил стаканы в идеальную, звенящую пирамиду, тщательно вытер стол от липких колец кружек, подобрал с пола смятый бумажный дирижабль и аккуратно, с какой-то почти что нежностью, сложил его обратно в ровный лист вчерашнего «Пророка» — жизнь немедленно вернулась на печатные полосы, и заголовки с сенсационными новостями снова побежали по странице. Хвост усердно смёл в совок крошки, удивляясь про себя, сколько всего может уместиться за одну ночь в четверых мальчишек.        Джеймс поддел носком ботинка край ковра, вытащил его на середину комнаты, взгромоздил на подоконник и вытряхнул в открытое окно, наблюдая, как облако пыли превращается в золотистый, танцующий на солнце туман и тут же растворяется в утреннем воздухе. Прядь непослушных волос снова упала ему на глаза; он провёл по ней рукой — и, конечно, стало только хуже, они встали дыбом ещё более абсурдным образом. Он улыбнулся — сначала осторожно, уголком рта, глядя на своих занятых друзей, а потом шире, во весь рот. Всё было на своих местах. Массивный кожаный чемодан с глухим, недовольным грохотом плюхнулся на каменные плиты прихожей, и Джеймс тут же, с досадой, пнул его носком ботинка, тихо проклиная все на свете: себя, чемоданы, законы природы и вообще необходимость когда-либо что-либо упаковывать. Черт возьми, он же вчера сам, собственноручно, с невероятным трудом укладывал вещи — как они умудрились снова превратиться в эту бесформенную, вздыбленную кучу, из-под которой торчал рукав мантии и угол какой-то книги?        Он сунул руку внутрь, пытаясь на ощупь определить, что же лежит на самом дне, и пальцы провалились во что-то мягкое, прохладное и откровенно липкое. Мгновенная догадка вызвала тихий стон. Блин, это же тот самый черничный пирог, который мама в последний момент, с лукавым блеском в глазах, впихнула ему «на дорожку», несмотря на все протесты. Целлофан, очевидно, не выдержал дороги от кухни до прихожей. Теперь половина учебников, а возможно, и пара носков, благоухали сладким, въедливым ароматом черничного джема. Отлично. Просто замечательно.        — Джеймс Флимонт Поттер! — голос матери прозвучал из глубины кухни, легко преодолев расстояние и стены. — Если ты еще раз швырнешь этот несчастный чемодан, как дикарь, я лично пришью к его ручке твою голову в качестве брелка! Клянусь тебе! Он фыркнул, сдерживая смех, но больше не пинал вещи — не то, чтобы всерьёз боялся этой экстравагантной угрозы (мама хоть и была грозной волшебницей, но ещё ни разу не выполнила ни одного своего жутковатого обещания), просто… черт, сегодня же первое сентября. А значит — совсем скоро «Хогвартс-экспресс». А значит — совсем скоро она.        Бродяга, уже давно собравшийся (его чемодан стоял у двери, идеально упакованный), развалился на бархатном диване в гостиной и лениво бросал в потолок зачарованные конфетки «Берти Боттс», которые с глухим, довольным звуком прилипали к побелке, образуя причудливый сладкий узор.        — Ну что, староста, — он ухмыльнулся, даже не глядя в сторону прихожей, прекрасно чувствуя ауру раздражения Джеймса. — Уже готов к своему первому торжественному дню в роли образцового ученика и светоча добродетели? Сияющий, выглаженный и благоухающий?        — Заткнись, — буркнул Джеймс, с отвращением выковыривая из липкой глубины учебник по зельеварению, теперь украшенный живописными фиолетовыми разводами. — И подойди, помоги, кретин бестолковый.        Бродяга только рассмеялся, и, не меняя позы, швырнул в него очередной липкой конфеткой. Та с тихим шлепком прилипла к его и так непокорным волосам. Джеймс лишь вздохнул и даже не стал её снимать. Пусть висит. Может, хоть так его прическа приобретет хоть какой-то намеренный и осмысленный вид. По лестнице спустился Лунатик, аккуратно держа свой потрепанный, но прочный чемоданчик (как он умудрялся всегда собираться первым, и чтобы всё лежало идеально и логично — была настоящая магическая загадка).        — Питер еще в ванной, — спокойно сообщил он, бросив взгляд на массивные напольные часы в углу. — Борется с вихром. Но мы успеваем. Поезд только через два часа.        Джеймс, с тихим стоном напрягая спину, наконец поднялся с колен и с решительным видом захлопнул крышку чемодана. Это удалось, хотя молния теперь откровенно не сходилась в одном углу, образуя нелепый горб. Плевать. Главное — закрыто. Он поймал собственное отражение в большом зеркале в прихожей — волосы, как всегда, торчали во все стороны, несмотря на все утренние попытки пригладить их «Простоблеском» отца и угрозами. Свежая рубашка уже успела помяться. И этот чертов значок старосты — блестящий, новенький — сиял на грусти слишком вызывающе, кричаще, привлекая внимание. Он тронул его пальцами — прохладный металл, знакомый герб Хогвартса... Ответственность. Черт. Прямо физически ощутимая тяжесть.        — Ну что, сынок, — отец появился в дверях, весело позванивая ключами от машины (да, они поедут на вокзал как нормальные, респектабельные люди — никаких летающих мотоциклов как у Бродяги, хотя Джеймс выпрашивал всё лето, ссылаясь на прецеденты). — Готов к великому дню? Заседание совета старост, торжественная речь, первые придирки к первокурсникам… — Его глаза весело подмигнули из-за очков.        — Ага, — Джеймс фыркнул и потянулся за своим многострадальным чемоданом, но отец уже ловко подхватил его за ручку.        — Позволь уж мне, капитан, — он легко взвалил чемодан на плечо, будто тот был набитый перьями. — В конце концов, я же должен хоть как-то чувствовать себя полезным в этот знаменательный день. Машина ждет, джентльмены.        Дверь из кухни распахнулась, и на пороге появилась мама, держа в руках огромную плетёную корзину, откуда доносился соблазнительный аромат свежей выпечки, жареной курицы и ещё чего-то яблочного. Казалось, она собралась кормить целую армию, а не четырёх подростков, отправляющихся в школу, где их и так ждали пиршества из дюжины блюд.        — Где Питер? — её взгляд оббежал прихожую, мгновенно зафиксировав отсутствие самого маленького из их компании. — Мы должны выезжать через пять минут, если не хотим пробиваться через толпу на перроне!        Как будто по мановению волшебной палочки, сверху раздался лихорадочный топот, и Хвост слетел вниз по лестнице, едва не споткнувшись на последней ступеньке. Шнурки его кроссовок развевались на ходу.        — Я здесь! — он выдохнул, запыхавшийся, с яркими пятнами румянца на щеках, и схватил свой скромный чемоданчик. — Простите, я просто не мог найти свою…        — Шапку, мы знаем, — Бродяга лениво зевнул, грациозно поднимаясь с дивана с видом короля, покидающего трон. — Не переживай, Хвост, ты бы и вовсе без головы уехал, если бы мы тебя не ждали. Ладно, команда, в путь-дорогу! Навстречу знаниям и прочим прелестям школьной жизни!        Джеймс глубоко вздохнул, задерживаясь на секунду в прохладной полутьме прихожей. Его взгляд скользнул по знакомым очертаниям дома: солнечный свет лился через разноцветные стёкла витражного окна в гостиной, рисуя на полированных каменных плитах пола причудливые, танцующие блики — синие, красные, золотые. Ещё пару часов — и он снова будет в Хогвартсе. Снова свист ветра в ушах на квиддичном поле, снова терпкий запах зелий в подземелье Слизнорта, снова бесконечные коридоры. Снова Лили.        Пальцы сами нашли прохладный металлический кружок значка старосты. Он провёл по его рельефной поверхности, ощущая каждый зубец герба. Сегодня всё должно было быть по-другому. Сегодня он…        — Джеймс! — голос матери, уже немного нетерпеливый, донёсся с порога, — Ты идёшь или планируешь остаться на роль домашнего привидения?        — Иду! — он встряхнул головой, сметая навязчивые мысли, и выбежал за всеми, на ходу натягивая мантию. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным стуком.        Машина отца, тёмно-бордовая «Волшебная Сова», была старой, уютно тесной и пахла нафталином, кожей и какими-то далёкими, пыльными специями (Флимонт настаивал, что это и есть «неповторимый аромат приключений»). Бродяга с обезоруживающей наглостью тут же занял заветное переднее пассажирское сиденье рядом с мамой, оставив остальным героически втискиваться на узком заднем диване. Джеймс оказался прижат к холодному стеклу, но даже в этом была своя прелесть — можно было опереться горящим лбом о прохладу и смотреть, как мелькают за окном знакомые домики Годриковой впадины, растворяясь в зелени, пока Хвост что-то взволнованно и тараторя бормотал Лунатику на ухо о своём новом, с замком и невидимыми чернилами, дневнике для заклинаний.        — Ты волнуешься? — неожиданно спросил Римус, тихо, так, чтобы его слова потонули в рокоте мотора и в весёлых перебранках Сириуса и Флимонта на переднем сиденье. Джеймс повернулся к нему, приподняв одну бровь в немом вопросе        — О чём? — сделал он вид, что не понимает.        — Ну… — Лунатик почти неуловимо кивнул в сторону его мантии, где торчал злополучный блестящий уголок. — Всё сразу. Староста. Капитан команды. Ответственность. И… она. Всё в одном флаконе.        Джеймс коротко хмыкнул и снова уставился в мелькающий за окном мир, превращающийся в зелёное пятно. Волновался? Да он был на грани полноценной паники. Весь Хогвартс теперь будет жадно наблюдать, ждать, когда же непоседливый Поттер наконец облажается, не выдержит груза ожиданий. Слизеринцы во главе с Эйвери будут только рады подставить подножку, уронить, высмеять. А Лили… Лили будет смотреть на него своим ясным, зелёным взглядом, полным холодного, безразличного презрения, если он хоть на секунду, на миллиметр оступится, позволит себе быть тем, кем был всегда. Но он не позволит. Не в этот раз. Он сжал значок так, что металл впился в ладонь.        — Я в порядке, — сказал он твёрдо, глядя на убегающую дорогу, и эти слова прозвучали как клятва, больше предназначенная ему самому, чем Римусу. — Всё будет отлично.        Вокзал Кингс-Кросс обрушился на них оглушительными звуками и движениями. Его высокие сводчатые потолки гудели от эха сотен голосов, сливавшихся в единый, непрерывный гул. Толпы взволнованных родителей, выкрикивающих последние наставления; стайки взъерошенных первокурсников, потерянно озирающихся по сторонам; пронзительный скрежет колёс тяжёлых чемоданов по каменному полу — всё это слилось в знакомую, предотъездную симфонию. Джеймс вылез из тесного салона машины, с наслаждением потянувшись — спина неприятно ныла и затекла от неудобной позы.        Флимонт уже ловко выгружал чемоданы из багажника, а Юфимия с материнской дотошностью поправляла Питеру воротник рубашки и пыталась пригладить его взъерошенные волосы (Питер выглядел так, будто его одевали во время урагана, да ещё и в темноте).        — Ну что, капитан, — отец обернулся и тяжело, по-дружески хлопнул Джеймса по плечу. Его глаза, такие же карие и живые, за стёклами очков смотрели внимательно и мягко. — Готов к новому учебному году? К новым подвигам?        — Родился готовым, — бойко ухмыльнулся Джеймс, стараясь, чтобы улыбка получилась уверенной и беззаботной. Но во взгляде отца было что-то большее — глубинное, понимающее. Такой взгляд, который, казалось, видел насквозь все его притворства, все тщательно скрываемые страхи и сомнения, бушевавшие внутри.        — Ты справишься, сынок, — тихо сказал Флимонт, так, чтобы слышал только Джеймс. Его пальцы слегка сжали его плечо. — Я в тебя верю. По-настоящему.        Джеймс лишь кивнул, сглотнув внезапно подступивший к горлу комок. Он не доверял своему голосу — он мог дрогнуть или, что хуже, могло прозвучать что-то глупое. В следующую секунду его уже обняла мама — крепко, по-матерински, пахнущая домашним имбирным печеньем, свежестью и её лёгкими, цветочными духами. Он на мгновение забылся, уткнувшись носом в её мягкое плечо, в этот знакомый с детства запах абсолютного покоя и безопасности.        — Только без дурачества в этом году, — строго прошептала она ему на ухо, но с нежностью. — И… постарайся там, понимаешь… не злить мисс Эванс с самого начала, ладно? Веди себя достойно.        Джеймс фыркнул, слегка отстраняясь, стараясь сохранить на лице маску напускного безразличия.        — Да мааам… — потянул он, закатывая глаза для вида, хотя её слова отозвались в нем тревожным, но приятным эхом.        Бродяга, не теряя времени, уже взвалил на себя половину их багажа и решительно тащил его в сторону кирпичной стены между платформами девять и десять, оглядываясь через плечо с вызовом.        — Эй, староста! Ты вообще едешь с нами или планируешь здесь остаться? Джеймс глубоко вздохнул, поправил ремень рюкзака на плече и бросил взгляд на ту самую, ничем не примечательную стену. Где-то там, за ней, в клубах пара, уже ждал его «Хогвартс-экспресс», пыхтя и гудя, как огромный, нетерпеливый зверь. Ждал новый год. Новые вызовы. Ждала она.        — Иду, придурок, подожди! — он обернулся, чтобы в последний раз помахать родителям — отец поднял руку в прощальном приветствии, а мама, улыбаясь, поднесла ладонь к губам, — и побежал за друзьями, чувствуя, как сердце бешено и радостно колотится где-то в горле, словно пытаясь вырваться на свободу.        Поезд уже гудел, выпуская из своих чёрных ноздрей-дымоходов густые, молочно-белые клубы пара, которые смешивались с прохладным воздухом вокзала. Где-то там, в одном из этих вагонов, у окна, уже сидела Лили Эванс. Возможно, читала книгу или болтала с подругами.        Он на ходу прыгнул на подножку уже тронувшегося вагона, ухватившись за поручень. Обернулся к друзьям: Сириус что-то кричал ему вслед, размахивая рукой, его смех был слышен даже сквозь грохот колёс; Римус, стоя рядом, смеялся, запрокинув голову; а Питер в панике пытался удержать свой чемодан, который угрожающе раскрывался, грозя выплеснуть всё содержимое на перрон.