Обреченные. Проклятие крови

Джеймс развалился на сиденье купе с королевской небрежностью, закинув ноги на свободное место напротив, так что его потрёпанные кеды грозили испачкать обивку. Он с наслаждением слушал, как Бродяга, расхаживая по ограниченному пространству, с упоением и блеском в глазах расписывал свой новый, гениальный и абсолютно безумный план по тотальному подрыву репутации Снейпа в предстоящем учебном году. Лунатик с показным, преувеличенным неодобрением качал головой, поглядывая на них поверх своей потрёпанной книги, но в уголках его усталых глаз пряталась неистребимая улыбка, а Хвост тихо хихикал, зажав рот ладонью.        — …и потом, — Сириус жестикулировал так широко и энергично, что едва не снес изящную хрустальную вазу с песочным печеньем, которую мама заботливо упаковала им в дорогу, — мы подменим все его ингредиенты для Зелья Жизни на что-нибудь абсолютно безобидное и дурацкое! Например, на концентрированный тыквенный сок! Представляешь, он такой важный, в своей жирной мантии, придёт на урок, нальёт себе котел, а у него там всё оранжевое, сладкое и пахнет праздником!        Джеймс фыркнул, откусывая голову очередной шоколадной лягушке.        — Гениально. Просто гениально, Бродяга. Только Нюньчик сразу поймёт, что это мы. Он же чует наши проделки за версту.        — Ну и что с того? — Сириус беззаботно махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Что он сделает? Побежит жаловаться Минни? Он на нас жалуется по расписанию, три раза в день после еды, у него, наверное, специальная стопка бланков заявлений на нас заготовлена. «Поттер и Блэк опять дышали в моём направлении».        Римус вздохнул, с преувеличенной усталостью откладывая книгу.        — Может, уже хватит травить Снейпа? Мы в этом году, напомню, старосты. Нам, по идее, положено показывать пример. Приблизительно цитирую МакГонагалл. Джеймс и Сириус синхронно повернулись к нему с одинаковыми выражениями лица — притворного, театрального шока и глубокой, ранимой обиды.        — Римус Люпин! — Бродяга драматически прижал руку к сердцу, изображая смертельную рану. — Ты что, предлагаешь нам стать… скучными? Предать всё, за что мы боролись? — Да, мы тебя не за это в Мародёры брали! — подхватил Джеймс, нежно швыряя в него смятой обёрткой от лягушки. — «Показывать пример»! Ужас! У меня аж в ушах зазвенело от этой ереси!        Питер снова захихикал, но тут же замолк, поймав на себе строгий взгляд Римуса.        — Я серьёзно, — Римус не сдавался, хотя Джеймс отлично видел, как его губы предательски дёргаются, пытаясь сдержать смех. — Особенно ты, Сохатый. Ты ведь ещё и капитан команды. Тебе нельзя просто так…        Он не закончил. В этот самый момент весь их уютный, знакомый мир взорвался. Оглушительный, низкий, металлический грохот, похожий на удар гигантского молота по корпусу поезда, прокатился по всему составу, заставив содрогнуться стены, пол и потолок. Вагон дёрнулся так резко и неожиданно, что Джеймс кубарем слетел с сиденья и ударился плечом о дверную ручку. Со стола с оглушительным звоном слетела хрустальная ваза, разбившись о пол в миллион осколков, смешавшихся с рассыпавшимся песочным печеньем.        На секунду, показавшуюся вечностью, воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь тонким звоном в ушах. Даже привычный, убаюкивающий стук колёс прекратился — поезд резко, с пронзительным скрежетом и шипением сбрасывал скорость.        — Что, блядь, это было? — первым нарушил тишину Бродяга, молниеносно поднимаясь с пола и уже хватаясь за палочку, которая мгновенно оказалась в его руке. Вся беззаботность испарилась с его лица, сменяясь резкой, хищной сосредоточенностью.        Джеймс вскочил на ноги, инстинктивно чувствуя, как его собственная палочка сама прыгает в ожидающую ладонь. Сердце бешено колотилось где-то в горле, но не от страха — от внезапного, острого выброса адреналина. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Что-то неправильное.        — Может, мы на что-то наехали? — пискнул Питер, его лицо было бледным как мел, а глаза огромными от ужаса. Он инстинктивно съёжился на своём сиденье.        — На полном ходу? На Хогвартс-экспрессе? — Сириус фыркнул, но его глаза, холодные и острые уже сканировали дверь купе, выискивая любую угрозу. — Не думаю. Это что-то другое.        Римус был уже у двери, приоткрыв её на щелочку и напряжённо всматриваясь в полумрак коридора.        — Тишина, — прошептал он. — Слишком тихо. Это… подозрительно.        И тогда они услышали это. Сначала отдалённо, доносясь из других вагонов, потом всё ближе и отчётливее. Крики. Но не весёлые, возбуждённые крики учеников. Это были испуганные, пронзительные, панические вопли. В них слышалась настоящая, неконтролируемая жуть.        — Это не авария, — медленно, почти машинально сказал Джеймс.        Бродяга метнулся к окну, пытаясь протереть ладонью запотевшее стекло и выглянуть наружу.        — Ничего не видно. Сплошной туман и мелькающие деревья. Поезд почти остановился.        — Может, это эвакуация? Какая-нибудь учебная тревога? — со слабой надеждой предложил Хвост.        — Стойте, — Римус резко поднял руку, призывая к тишине. Его лицо стало напряжённым. — Слушайте. Внимательно.        Из коридора, сквозь общий гул и отдалённые крики, стал доноситься другой звук — тяжёлые, мерные, ритмичные шаги. Это была не беготня испуганных студентов. Не суета преподавателей. Это было что-то другое. Что-то… целенаправленное, неумолимое и до жути знакомое. Что-то зловещее.        Джеймс почувствовал, как по его спине пробежали леденящие мурашки. Он мгновенно обменялся быстрым, понимающим взглядом с Бродягой — и без единого слова всё понял. Они оба слышали такие шаги раньше. На тёмных, внезапно опустевших улицах Хогсмида, во время последних налётов. Это были шаги Пожирателей.        — Нет, — прошептал Джеймс, и в интонации было не отрицание, а мольба, отчаянная попытка отогнать непрошеную реальность. — Этого не может быть. Здесь же дети.        — В последнее время все может быть, — сквозь стиснутые зубы процедил Сириус. Его пальцы сжали палочку с такой силой, что изящное дерево затрещало под давлением, а костяшки побелели. Лицо, обычно такое оживлённое и насмешливое, стало жёстким, как камень. — Особенно сейчас. Они наглеют с каждым днём.        Крики впереди стали громче, сливаясь в оглушительную какофонию ужаса. Где-то в соседнем вагоне с грохотом разбилось стекло, и чей-то детский, сорванный голос закричал: «Отстаньте! Отпустите меня!»        Сердце Джеймса ёкнуло, и он рванул к двери, на мгновение оттолкнув заслонившего проход Римуса.        — Лили, — выдохнул он. — Она где-то там. Она староста. Она… она первая пойдёт на звук. Она всегда лезет туда, где опаснее всего.        Сириус схватил его за плечо, его хватка была железной.        — Сохатый, стой, чёрт возьми! Ты не знаешь, что там происходит! Их может быть десяток!        — Именно поэтому я иду! — Джеймс яростно вырвался, его глаза горели. Адреналин сменился другим, более сильным чувством — слепым, животным ужасом не за себя, а за неё. Она была там, одна, в самом эпицентре этого хаоса, безрассудная, храбрая, уязвимая.        Он распахнул дверь купе и выскочил в коридор.        Картина, которая предстала его глазам, заставила кровь буквально застыть в жилах. Коридор был полупуст, но несколько студентов метались в панике, натыкаясь на стены, спотыкаясь о разбросанные чемоданы. Воздух был густым и спёртым, пах озоном, гарью и страхом. И там, в дальнем конце коридора, у следующего вагона, виднелись фигуры. Высокие, мощные, закутанные в развевающиеся чёрные мантии. И на их лицах — блестящие, отполированные до неестественного блеска, уродливые маски с прорезями для глаз и застывшими гримасами.        Пожиратели. В Хогвартс-экспрессе. Посреди бела дня.        — Мерлинова мать, — прошептал за его спиной Римус, и в его голосе был леденящий душу ужас.        — Всем назад! — с криком скомандовал Джеймс, разворачиваясь к своим друзьям. — В купе! Немедленно! Баррикадируйтесь и никуда не выходите!        Но было уже поздно.        Один из Пожирателей заметил их. Его маска медленно повернулась в их сторону, пустые глазницы остановились на группе мальчишек. Он неспешно, почти лениво поднял палочку — длинную, тёмную, сделанную из незнакомого дерева.        Джеймс инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя собой друзей, и поднял свою палочку. Рука не дрогнула.        — Бегите, — бросил он через плечо, не отводя глаз от угрозы. — Это приказ вашего старосты.        Бродяга фыркнул, вставая плечом к плечу с ним, его палочка была наведена на того же Пожирателя.        — Иди к чёрту, Сохатый. Мы не бросаем своих. Особенно когда начинается самое интересное.        Лунатик, бледный, но с непоколебимой решимостью во взгляде, и Хвост, дрожащий, но всё же сжимающий свою палочку, встали рядом, замыкая строй.        Пожиратель издал низкий, искажённый магией маски смешок, похожий на скрежет камней.        — Мальчики-герои. Как трогательно и мило. Решили поиграть в рыцарей?        Эти твари, эти подонки посмели напасть на детей. На его друзей. На его школу. На Лили.        — Убирайтесь с нашего поезда, — сказал он, и к его собственному удивлению, прозвучал низко, твёрдо и неоспоримо, полный холодной ненависти.        Пожиратель покачал головой, маска скривилась в насмешливом гримасе.        — Глупый мальчик. Ты даже не понимаешь, с кем имеешь дело.        И в этот самый момент откуда-то совсем рядом, из-за поворота коридора, раздался женский крик. Пронзительный, полный ярости и страха. И такой до боли знакомый, что отзывался эхом в самой глубине его души, заставляя его сердце биться чаще даже в самой спокойной обстановке.        Лили.        Джеймс больше не думал. Не рассчитывал. Не боялся. Он рванул вперёд, навстречу поднятой палочке Пожирателя, крича своим друзьям только одно, самое важное:        — Лили! Надо найти Лили!        И весь мир сузился до одной-единственной, пылающей цели. Найти её. Защитить её. Спасти её.        Или умереть, пытаясь.        Адреналин жёг кровь, заставляя сердце выскакивать из груди. Джеймс бежал по коридору, не чувствуя под собой ног, только свист ветра в ушах и бешеный, барабанный бой собственного сердца, оглушающий всё вокруг. Позади остались двое оглушённых Пожирателей — Бродяга сработал чётко, молниеносно и безжалостно, его невербальное заклинание ударило точно в цель, пока Джеймс и Лунатик прикрывали его щитами, отражая ответные выпады. Хвост, бледный как полотно, с трясущимися руками, всё же держал палочку наготове.        — Вперёд! — проревел Сириус, его глаза горели диким огнем азарта и ярости. — Их больше! Я слышу!        Они рванули дальше, обходя перевёрнутые чемоданы, разбросанные книги и плачущих, перепуганных первокурсников, прижимающихся к стенам. Картина была сюрреалистичной, кошмарной: привычный, уютный, пахнущий шоколадом и духом приключений Хогвартс-экспресс превратился в хаотичное поле боя. Где-то впереди, сквозь гул, слышались отчаянные крики, резкие хлопки взрывных заклинаний, звон разбитого стекла и тяжёлое, мерное дыхание опасности.        И тут из-за резкого поворота, из облака дыма и пыли, вылетела она. Лили. Её огненно-рыжие волосы растрепались и слиплись у лица, на левой щеке алела свежая ссадина, но её зелёные глаза, огромные от пережитого ужаса и чистой, несломленной воли, горели как два изумруда. Она почти врезалась в Джеймса, и он инстинктивно, крепко схватил её за плечи, чтобы удержать, почувствовав, как всё её тело мелко дрожит.        — Лили! Ты цела? Ты ранена? — его голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот. Он сканировал её взглядом, ища кровь, раны.        Она задыхалась, пытаясь выговорить слова, её грудь вздымалась.        — Джеймс… они… они забрали её…        — Кого? — он не понимал. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Кто ещё? — Лили, о ком ты?        — Девушку… тёмные волосы, голубоглазая… она… она вытолкнула меня из-под удара… сказала бежать… а они… они схватили её… потащили за собой… — Лили говорила обрывочно, её пальцы впились в ткань его мантии, цепляясь за него как за якорь.        Джеймс почувствовал, как лёд сковал ему внутренности, сдавил горло. Голубоглазая девушка. Кто-то, кто помог Лили. Кто-то, кто бросился на помощь. Кто-то, кого теперь забрали Пожиратели. В неизвестность.        — Кто она? — спросил он, стараясь говорить спокойнее, ровнее, хотя каждая клетка его тела рвалась в бой, в погоню. — Из какого факультета? Как её зовут, Лили?        Лили отчаянно покачала головой, и в её глазах читалось глубочайшее отчаяние и чувство вины.        — Не знаю… я не расслышала… она назвала себя, когда отталкивала, я… я не разобрала из-за шума… — она сглотнула ком в горле. — Но она была чистокровная. Я поняла по тому, как она с ними говорила. Она… она говорила с ними как с равными. Грозила им своим отцом. Назвала какую-то фамилию…        Чистокровная. Значит, из знатной, старой семьи. Но какая из них была настолько безрассудна или благородна, чтобы броситься спасать маглорождённую? И почему Пожиратели, их же «союзники», забрали ее, если она одна из них?        Это могла быть ловушка. Или чья-то жестокая провокация. Но Лили смотрела на него с таким безграничным доверием, с такой немой надеждой, что он не мог просто отмахнуться, не мог оставить эту девушку на произвол судьбы.        — Бродяга! Лунатик! — Джеймс обернулся к друзьям, которые уже подбежали, палочки наготове, дыхание сбитое, но готовые к следующей схватке. — Здесь много пострадавших. Дети в панике. Помогите им. Эвакуируйте всех в хвост поезда, в последние вагоны, и баррикадируйтесь там. Используйте всё, что найдёте.        Сириус уставился на него как на сумасшедшего, его лицо исказилось от непонимания.        — Ты что, совсем охренел, Сохатый? Мы тебя не бросим одного с этими тварями!        — Я не буду один, — резко, почти яростно парировал Джеймс. — Я найду ту девушку. Я должен. А вы — вам нужно прикрыть тыл. Помочь тем, кто не может за себя постоять. Это приказ вашего старосты, черт возьми!        — Да пошёл ты со своими ебучими приказами в задницу! — взорвался Бродяга, делая шаг вперёд. — Ты же не знаешь, сколько их там впереди! Тебя разорвут на куски!        — Именно поэтому вы мне нужны здесь! — Джеймс крикнул ему в лицо, его собственное терпение лопнуло. — Чтобы эти ублюдки не прошли дальше! Чтобы никто больше не пострадал, пока я… пока мы пытаемся вытащить ту, кто уже в беде! Держите эту линию! Вот ваш долг!        Их взгляды скрестились — два упрямых, бесстрашных идиота, готовых порвать друг друга в клочья.        Римус молча положил руку на плечо Сириуса, с понимающем и серьезным взглядом.        — Он прав, Бродяга, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мы должны помочь остальным. Создать точку эвакуации. Сохатый… — он посмотрел на друга, и в его глазах была вера, — он справится. Он не один.        Сириус сжал челюсти так, что мышцы на скулах заиграли. Он посмотрел на Джеймса, на Лили, на окровавленную ссадину на её щеке, и что-то в нём сломалось. Он коротко, резко кивнул.        — Ладно. Черт с тобой. Но если тебя убьют, я оскверню твою могилу. Обещаю.        Джеймс криво, безрадостно ухмыльнулся.        — Договорились.        Он развернулся к Лили, которая всё ещё держалась за его мантию, но уже выпрямилась, в её позе читалась решимость. — Покажи мне где, и иди с ними. Спрячься. Будь в безопасности.        Но она покачала головой, и в её зелёных глазах вспыхнул тот самый огонь, тот самый стержень, который сводил его с ума и восхищал все эти годы.        — Нет. Я иду с тобой. До конца.        — Лили, ради всего святого… — он застонал, чувствуя, как страх за неё сжимает ему горло. — Это не игра в героев! Они могут убить тебя на месте!        — Они уже пытались, — она выпрямилась во весь свой рост. — И та девушка… она спасла меня, рискуя собой. Я не оставлю её. И я не оставлю тебя одного идти в эту тьму.        Джеймс хотел спорить, хотел кричать, что она сведёт его с ума своей принципиальностью, что его сердце не выдержит, если с ней что-то случится, но времени не было. Где-то впереди, за поворотом, снова раздались шаги.        — Ладно, — он выдохнул, сжимая палочку так, что пальцы онемели. — Но делай всё, что я скажу. Мгновенно. Без споров. Без вопросов. Поняла?        Лили смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалась решимость, которая заставила его сердце болезненно сжаться и в то же время наполнила силой.        — Поняла.        Он бросил последний взгляд на своих друзей — на Сириуса, готового взорвать весь мир ради них; на Римуса, спокойного и непоколебимого стратега; на Питера, напуганного до смерти, но не сбежавшего.        — Берегите себя, ублюдки, — бросил он, и в его голосе вдруг послышалась привычная бравада, маскирующая страх.        — Ты тоже, кретин, — хрипло ответил Сириус.        И они разошлись. Лунатик, Бродяга и Хвост — назад, к перепуганным ученикам, чтобы создать оплот порядка в хаосе. Джеймс и Лили — вперёд, в густую, непроглядную неизвестность, навстречу шагам смерти.        Джеймс чувствовал каждый нерв, каждый мускул своего тела, натянутый как струна. Он должен был найти эту девушку. Кто бы она ни была. Потому что она спасла Лили. Она бросилась вперёд, когда другие отшатывались. И за один этот поступок он был готов порвать всех Пожирателей в клочья, превратить их маски в пыль. Даже если это будет последнее, что он сделает в этой жизни.        Лили была рядом, её дыхание частое, прерывистое, но шаг удивительно твёрдый и уверенный. Он чувствовал исходящее от неё тепло, ее непоколебимую решимость, и это придавало ему сил, заставляя кровь бежать быстрее. Черт возьми, она была прекрасна. Даже сейчас, с растрёпанными, выпачканными дымом волосами, с грязью и кровью на щеке, с глазами, полными не страха, а гнева. Прекрасна и абсолютно, смертельно опасна — потому что он отдавал себе отчет, что ради нее, ради ее безопасности, он готов на все. На абсолютно, безоговорочно все.        — Там! — Лили внезапно схватила его за рукав, ее пальцы впились в ткань, указывая вперед, в конец вагона, к месту соединения со следующим.        Они резко замедлили шаг, инстинктивно прижавшись к холодной, вибрирующей стене. Впереди, в небольшом пространстве между вагонами, где обычно курили старшекурсники, а теперь валялись окурки и разбитое стекло, стояли двое. Высокие, массивные, в развевающихся черных мантиях, со зловеще блестящими масками на лицах. Пожиратели. А у их ног, на грязном полу…        Девушка. Она сидела на корточках, прислонившись спиной к стене, одна рука прижимала ко лбу окровавленный край мантии, из-под пальцев медленно сочилась алая полоска крови. Темные, почти черные волнистые волосы растрепались и слиплись, закрывая часть ее лица, но даже в полумраке Джеймс разглядел острый, упрямый подбородок и сжатые в тонкую, белую от напряжения линию губы. Он не узнавал ее — точно не из Гриффиндора. И, кажется, не из Когтеврана.        — …глупая, наивная девчонка, — доносился искажённый, металлический голос одного из Пожирателей. — Думала, своим «громким» именем нас напугаешь?        Девушка медленно подняла голову, и даже сквозь маску крови и начинающийся синяк на щеке, Джеймс увидел взгляд. В нем была не боль, не страх. В нем была чистая, бездонная, смертельная ярость. Холодная и отточенная, как лезвие.        — Мой отец сдерет с вас кожу живьем, когда узнает об этом. Он заставит вас умолять о смерти. И не услышит. Вы все умрете в самых страшных муках, какие только можно вообразить.        Второй Пожиратель фыркнул — противный, механический, бесчеловечный звук, доносящийся из-под маски.        — Твой отец, милая, скорее всего, сам и отдал приказ на эту зачистку. Так что заткнись уже и не выделывайся. Твоя фамилия тебя не спасет. Она тебя погубила.        Он резко наклонился, чтобы грубо схватить ее за руку. Девушка дернулась, отшатнулась с поразительной, змеиной быстротой и отвращением.        — Не смей прикасаться ко мне, мразь! — выплюнула она.        Пожиратель замер на секунду, ошеломленный такой наглостью. Затем, быстрым, отработанным движением, он ударил ее. Не просто шлепнул, не дал пощечину — он ударил по-настоящему, с размаху, всей мощью своей мускулистой руки. Глухой, влажный звук удара руки о щеку был оглушительно громким в гнетущей тишине коридора. Голова девушки дернулась и с силой ударилась о стену, она рухнула на пол, издав сдавленный, хриплый стон, в котором было больше чистой, кипящей ярости, чем боли.        — Вот сука… — прошипел Джеймс, уже делая стремительный шаг вперед, его пальцы сжали палочку, но Лили резко, с силой оттащила его назад, в тень.        — Подожди! Их двое! Ты в одиночку не справишься! Нужен план!        — Я не могу просто стоять и смотреть, как они избивают девушку! — он попытался вырваться, его ослепляла злость, но в этот момент девушка на полу пошевелилась.        Она перевернулась, с трудом поднялась на одно колено, ее тело напряглось. Глаза, подернутые дымкой боли, горели чистой, неразбавленной, первобытной ненавистью. Она что-то прошептала — странные, гортанные слова, которых Джеймс не разобрал, но они звучали… неправильно. Темно, липко, опасно. Воздух вокруг нее затрепетал, стал густым и ледяным, заставив мурашки побежать по коже.        Пожиратель, ударивший ее, инстинктивно отшатнулся, его маска повернулась к напарнику.        — Ах ты маленькая ядовитая тварь… Проклясть нас пытаешься?        Он взмахнул палочкой, и тонкая, алая молния выстрелила, со свистом рассекая воздух. Она с точностью ударила по пальцам девушки, выбивая ее палочку. Та, вращаясь, отлетела в сторону, глухо стукнувшись о металлическую стену и упав на пол. Девушка сжала поврежденную, покрасневшую кисть, издав сдавленный, хриплый стон. Но слез не было. Не было и паники. Только взгляд такой ледяной, бездонной ненависти и немого обещания будущей мести, что у Джеймса, видавшего самые ядовитые взгляды Снейпа, кровь похолодела в жилах.        Хватит.        Сейчас или никогда. Время на раздумья больше не было.        Джеймс рванул мантию-невидимку — теплую, пахнущую домом и безопасностью, — и накинул ее на Лили, грубо закутывая с головой и толкая её в глубокую, темную нишу между двумя вагонами, где висели пожарные щиты.        — Сиди тут. Тише воды, ниже травы. Не шевелись. Не дыши. Что бы ты ни услышала, — прошептал он резко, повелительно, не допускающий возражения тоном.        — Джеймс, нет! Нельзя! — ее протестующий шепот из-под ткани был полон чистого, неподдельного ужаса не за себя, а за него. Но он уже не слышал. Не мог слушать, и наложил на нечего не подозревающую Лили Петрификус. — Прости.        Он выскочил на открытое пространство, его палочка была поднята в четкой боевой стойке, которую он отрабатывал годами.        — Эй, ублюдки! Кончайте издеваться над беззащитными! Ваши враги здесь!        Пожиратели синхронно повернулись к нему, их блестящие маски отразили тусклый свет. Девушка на полу тоже медленно подняла на него глаза — в них, сквозь боль и ярость, мелькнуло что-то… ошеломленное удивление? Или раздражение от того, что ее момент сорван?        — О, смотри-ка, еще один герой-самоубийца, — проворчал тот, что стоял ближе, с искаженным скучающим голосом. — Сегодня их просто нарасхват.        Джеймс не стал тратить время на препирательства. Он взмахнул палочкой, выкрикивая четко и ясно:        — Петрификус Тоталус!        Ослепительная белая вспышка рванулась к первому Пожирателю, но тот отразил ее почти небрежным взмахом, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Второй, не теряя темпа, тут же ответил своим заклятием — что-то темно-фиолетовое, змеиное, живое и злобное, что впилось Джеймсу в плечо с обжигающей, разрывающей плоть болью. Он закричал — не от страха, а от шока и злости, почувствовав, как рука с палочкой немеет, предательски опускаясь, а ноги подкашиваются.        — Какой милый и неопытный, — с насмешкой произнес один из них, подходя к Джеймсу, который с трудом держался на коленях. — Наглый гриффиндорец, ясно и без всяких гербов. Решай, что с ним делать. Времени мало.        Тот, что ударил девушку, пожал плечами, его маска скривилась в нечто похожее на усмешку.        — Босс говорил — всех, кто активно вмешивается, брать. Особенно если они чистокровные и из важных семей. Это вроде как Поттер, кажется. Сын того чудака, что дружит с маглами.        — Поттер? — второй Пожиратель склонил голову набок, с интересом разглядывая Джеймса. — Очень интересно. Ладно, пусть будет и Поттер.        Он грубо схватил Джеймса за шиворот, с силой потащив его к двери ближайшего купе. Дверь с грохотом распахнулась, и Джеймса, не церемонясь, швырнули внутрь. Он ударился о противоположную стену, боль от удара и от заклятия пронзила все тело, вышибая воздух из легких.        Следом в купе втолкнули девушку. Она упала на колени, но тут же, с нечеловеческим усилием воли, поднялась.        — Свяжи их покрепче, — раздался приказ из-за двери. — И поставь полный комплект блокирующих заклятий. Я пойду доложу боссу. Пусть сам решает, что делать с ним и этой… строптивой лгуньей.        Он бросил на девушку взгляд лютого презрения, даже сквозь маску, и захлопнул дверь. Раздался щелчок механического замка, а затем — низкое, монотонное бормотание и серия вспышек за дверью: щиты, блокировки, звуконепроницаемость.        Джеймс попытался подняться, опереться на другую руку, но его тело не слушалось, отзываясь волнами тошнотворной боли. Правое плечо горело огнем, распространяя онемение. Он видел, как девушка, прислонившись к стене, скользила по ней вниз, ее грудь быстро-быстро вздымалась, а глаза, полные мрачной решимости, были прикованы к запертой двери, словно она пыталась прожечь ее взглядом.        Где-то там, в холодной, темной нише, была Лили. Под его мантией. Одна. Напуганная. Но живая.        А они были здесь. В ловушке. В запертом купе, отрезанные от мира.        Джеймс прислонился к прохладной, вибрирующей стене, пытаясь перевести дух и загнать обратно волну тошноты, подкатившую к горлу. Боль в плече была тупой, навязчивой, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению, будто кто-то вогнал ему под кожу раскаленный докрасна гвоздь и теперь методично, с наслаждением, постукивал по шляпке молотком. Каждый удар сердца отдавался глубоко в повреждённой мышце новым всплеском огня. Черт возьми, что это было за заклинание? Он никогда не сталкивался ни с чем подобным — оно не просто ранило, оно разъедало изнутри, выжигая силу.        Он рискнул пошевелить пальцами правой руки — они отозвались тупой, отдаленной болью, словно рука принадлежала не ему, а какому-то другому, очень несчастному парню, связанному с ним тонкими, поврежденными нервами. Хорошо, хоть не парализовало совсем. Приходилось радоваться малым победам.        Его взгляд, привыкший к полумраку, скользнул к девушке. Она сидела на полу, поджав под себя ноги с неестественной, почти балетной грацией, спина идеально прямая, будто ее взяли не в заложники, а просто пригласили на светский раут. Голова была опущена, слишком длинные темные волосы, слипшиеся от крови и пота, скрывали большую часть лица, но он видел, как напряжены ее тонкие плечи под порванной мантией, как до белизны сжаты кулаки на коленях. Медленные, тяжелые капли крови падали с ее распухших губ на темную ткань, оставляя почти невидимые, маслянистые пятна.        — Эй, — его собственный голос прозвучал неожиданно хрипло и громко, нарушая гнетущее безмолвие. — Ты… ты как? Ты в порядке?        Она не ответила. Не пошевелилась. Не подала ни единого признака, что услышала. Словно он был призраком, пустым местом. Или настолько незначительным, что не заслуживал ответа.        Джеймс почувствовал знакомое, едкое раздражение, поднимающееся к горлу. Он только что ввязался в драку из-за нее, его чуть не убили, а она теперь корчит из себя ледяную, недоступную королеву?        — Я сказал, ты как? — он повторил, уже резче, с легкой, непроизвольной ноткой раздражения в голосе.        Она медленно, очень медленно подняла голову — и он наконец разглядел ее. Невероятно пронзительные голубые глаза на бледном, испачканном кровью лице, тонкие черты... Вся она, с этой странной, не от мира сего внешностью, будто сошла со старинного портрета средневековых аристократов. В ее глазах не было ни страха, ни растерянности, ни капли благодарности.        — Потрясающе, — ее голос был хриплым от сдавленной боли и напряжения, но стальным. — Просто прекрасно провожу время. Спасибо, что спросил. Невероятно заботливо с твоей стороны.        Джеймс фыркнул, хотя боль в плече тут же напомнила о себе резким уколом, заставившим его сморщиться.        — О, так ты ещё и с характером. Как мило и предсказуемо. Я, знаешь ли, просто пытался помочь. Старомодная привычка.        — Мне твоя помощь не нужна, — она вытерла тыльной стороной ладони полосу крови, выступившую на ее губе. Движение было резким, порывистым, злым. — Я бы прекрасно справилась и сама.        — Да, конечно, — он язвительно, безрадостно ухмыльнулся. — Я отлично видел, как ты «справлялась». В позе униженной попрошайки на полу, истекая кровью и угрожая тенью отца. Очень впечатляюще и эффективно.        Ее глаза сузились до двух тонких щелочек. Ямочка на щеке, которая в другой ситуации могла бы показаться милой, сейчас выглядела как метка глубокой, немой ярости.        — А ты предпочитаешь геройствовать сломя голову? Как и твоя подружка… та рыжая девчонка… она могла бы уйти, остаться незамеченной, но нет, вам надо влезть со своим дурацким, инфантильным спасательным комплексом!        Как она смеет? Как она смеет говорить о Лили с таким тоном? Словно она — помеха, досадная ошибка.        — Закрой свой ядовитый рот! — он попытался резко встать, оперившись на левую руку, но тело подкосилось, и он с глухим, болезненным стоном опустился обратно на пол. — Ты вообще кто такая, чтобы…        — Я та, кому не нужен был твой конченый рыцарский комплекс! — она перебила его, и ее голос на мгновение сорвался на высокой, пронзительной ноте, выдав всю накопленную горечь и боль. — Я все контролировала! Все шло по плану!        — Контролировала? — он горько и зло рассмеялся. — Тебя избили как последнюю дворнягу, отобрали палочку и заперли в этой чертовой коробке! Какой, нахрен, контроль? О каком плане ты вообще говоришь?        Она резко, порывисто встала, шатаясь от слабости и боли, и оперлась ладонью о стену, чтобы не упасть. Ее лицо на мгновение исказилось гримасой боли, но она не издала ни звука, лишь сжала губы еще плотнее.        — Ты ничего не понимаешь, — прошипела она с ледяным презрением. — Ни-че-го. Ты просто… типичный гриффиндорский идиот с раздутым эго и манией спасательства!        — А ты высокомерная, неблагодарная слизеринская стерва! — выпалил он в ответ, уже не думая, не фильтруя слова.        Они стояли друг напротив друга в тесном пространстве, тяжело дыша, два раненых, загнанных в угол зверя, готовых разорвать друг друга. Воздух между ними искрился от непроизнесенных оскорблений, ненависти и взаимного непонимания.        Джеймс видел, как мелко дрожит ее рука, прижимающая бок. Видел сине-багровый синяк, расцветающий у нее на скуле. Видел непоколебимую, почти безумную ярость, которая, казалось, была единственным, что не давало ей рухнуть на пол и потерять сознание.        И внезапно его собственная слепая злость начала отступать, сменяясь странным, непонятным чувством — смесью досады, недоумения и… чего-то ещё, похожего на уважение к ее упрямству. Она была права. Отчасти. Он ввязался, не подумав о последствиях для других. Из-за его импульса Лили теперь одна там, в холодном коридоре. Но черт возьми, он не мог просто стоять и смотреть на то, как избивают кого-то!        — Слушай, — он выдохнул, пытаясь взять себя в руки и загнать обратно волну боли. — Давай начистоту. Я не знаю, кто ты, и мне, честно говоря, плевать. Но мы с тобой сейчас в одной, прости за выражение, жопе. И если эти ублюдки вернутся с подкреплением…        — Они вернутся, — она перебила его, и ее голос снова стал низким, ледяным и безупречно контролируемым, будто она включала какой-то внутренний переключатель. — С этим самым «боссом». И тогда… тогда все станет на несколько порядков хуже.        Она отвела взгляд от него и уставилась на дверь, и в ее глазах, на мгновение потерявших блеск раздражения, промелькнуло что-то типа пугающего узнавания. Не просто животный страх. Нечто большее — мрачное предвидение. Глубокая, обреченная уверенность. Как будто она уже знала, что именно их ждет по ту сторону этой двери. Джеймс почувствовал, как по его спине, несмотря на боль в плече, пробежали ледяные мурашки. Интуиция, что не раз спасала его на квиддичном поле, забила тревогу.        — Ты знаешь, кто это? — выдохнул он приглушённо. — Ты знаешь, кто этот «босс»?        Она медленно, будто через силу, повернула к нему голову. И в её взгляде он увидел такую бездонную усталость, такое безнадежное отчаяние, что ему стало физически не по себе, сжало горло.        — Догадываюсь, — тихо, почти шепотом, сказала она, и в этом слове был целый мир боли и ужаса. — И лучше бы никогда, слышишь, никогда тебе не встречаться с ним, Поттер. Она знала его фамилию. Конечно, знала. Все в их мире знали имя Джеймса Поттера. Сын известных родителей, сам по себе уже легенда.        Но он не знал ее. Не знал ее имени, ее истории, причины, по которой ее, чистокровную, избивали свои же. И от этой неизвестности, от этого дисбаланса становилось еще страшнее, еще холоднее внутри.        Они снова замолчали. Но теперь тишина, повисшая между ними, была другого качества. Напряженной, густой, но лишенной прежней враждебности. Она была полна невысказанных вопросов, общих угроз и странного, вынужденного союза перед лицом общего, пока неведомого врага.        Джеймс пытался отслеживать звуки снаружи — приглушенные крики, отдаленные хлопки взрывных заклинаний, чьи-то приказы, — но все это сливалось в сплошной, тревожный, неразборчивый гул, из которого невозможно было извлечь смысл. Его спутница, эта ядовитая, загадочная девушка, сидела, прижавшись спиной к стене, поджав колени, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Ее дыхание выровнялось, стало почти бесшумным, но пальцы все так же судорожно сжимали и разжимались на коленях, выдавая внутреннее напряжение. Казалось, она мысленно перебирала все возможные исходы этой встречи, и ни один из них не сулил ничего хорошего.        — Ты хоть имя свое назовешь? — наконец не выдержал он. — А то как-то неудобно получается. Мы тут вместе по уши в дерьме сидим, а я тебя «Эй, ты» или «Слизеринская стерва» называю.        Она медленно перевела на него взгляд. Синяк на ее щеке уже начинал расползаться, окрашивая кожу в болезненные, сине-желтые тона, контрастирующие с мертвенной бледностью.        — Зачем тебе? — ее голос был плоским, безжизненным. — Все равно скоро мы оба, скорее всего, будем мертвы. Имена нам не понадобятся.        — Оптимистка, блядь, — фыркнул Джеймс, попытался переменить позу, чтобы размять онемевшие ноги, и застонал от пронзившей плечо новой волны боли. — Слушай, может, не надо так сразу на виселицу настраиваться? Мои друзья где-то там. Они не такие уж и беспомощные. Они что-нибудь да придумают.        — Твои друзья? — она искаженно, беззвучно усмехнулась. — Не тот ли это долговязый ублюдок с дурацкими шутками и раздутым самомнением? Или другие два фрика? Да, очень обнадеживающие перспективы. Мы спасены.        Джеймс ощутил мгновенный, ослепляющий прилив ярости. Как она смеет? Как она смеет так говорить о Бродяге? О Лунатике, и Хвосте?        — А тебя, я смотрю, били не только по лицу, но и по голове, если ты думаешь, что можешь… — начал он.        Но не закончил. В этот момент массивная дверь купе с оглушительным, металлическим грохотом распахнулась, ударившись о стену.        На пороге стоял не тот Пожиратель, что запер их здесь. Этот был выше, значительно выше, с стройной фигурой, скрытой под идеально сидящей черной мантией. Его маска была отлита из более темного, матового, почти черного металла, с тонкой, едва заметной серебристой гравировкой по краям, напоминающей паутину. Он не двигался, лишь стоял на пороге, медленно оценивая обстановку в купе, и даже в его неподвижности чувствовалась такая концентрация угрозы, что воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжелым и спертым, давя на легкие        Двое других Пожирателей стояли сзади, чуть поодаль, в почтительных, застывших позах, выражавших подобострастие и животный страх. Они не смотрели на нового прибывшего, их маски были опущены.        Новый Пожиратель медленно, почти бесшумно пересек порог. Его невидимый взгляд скользнул по Джеймсу — быстрый, холодный, безразличный, будто скользнул по куску мебели, — и остановился на девушке. Надолго.        — Ну, ну, — его голос был искажен магией маски, превращен в низкое, вибрирующее шипение, но сквозь него пробивались отчетливые нотки… ядовитой насмешки? Глубокого, леденящего разочарования? — Что это на тебя нашло, малышка? В кого ты такая боевая?        Девушка замерла. Все ее тело напряглось одним сплошным мускулом, будто ее ударили током. Она даже перестала дышать, застыв в неестественной позе. В ее глазах, широко распахнутых, читался не ужас, а нечто большее — шок, смешанный с узнаванием.        Пожиратель сделал плавный шаг к ней, его темная мантия бесшумно коснулась пола. Он наклонился, и его маска оказалась в сантиметрах от ее бледного, окровавленного лица.        — Тебе же сказали вести себя тихо. Сидеть смирно и не привлекать внимания. А ты что делаешь? Играешь в героиню? Защищаешь какую-то грязнокровную мразь? Это что, новый вид развлечения, новый вид твоего «бунта»?        Он не ждал ответа. Просто выпрямился во весь свой рост. Его поза выражала холодную ярость.        — Это вы ее ударили? — его голос стал тише, но от этого только опаснее.        — Мы… мы не знали, что это именно она, — запинаясь, проговорил один из них, его искаженный голос дрожал. — Она назвалась Лестрейндж, но мы подумали, что врет, пытается спастись… такие уловки бывают…        — Она и есть Лестрейндж, идиоты, — холодно, отчетливо, с убийственной простотой произнес Пожиратель в черной маске. — Изабелла Лестрейндж.        Наступила мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь гудением щитов за дверью. Даже Джеймс застыл, пытаясь осмыслить услышанное.        Лестрейндж? Эта… эта ядовитая, своенравная стерва была из семьи Лестрейнджей? Одних из самых древних, богатых и ярых сторонников Темного Лорда? И она спасла Лили? Его мозг отказывался складывать эту картинку.        Пожиратель в черной маске медленно, с театральной плавностью повернулся обратно к двум другим. Он издал короткий, притворный вздох, будто устав от непоправимой, вопиющей глупости подчиненных.        — Упс, — произнес он мягко, почти ласково.        И взмахнул палочкой, которая мгновенно оказалась в его руке. Два всплеска ослепительного, ядовито-зеленого света ударили в грудь обоих Пожирателей. Они не успели издать ни звука, не пошатнулись — просто рухнули на пол, как тряпичные куклы с перерезанными нитками. Их маски с глухим, кощунственно громким стуком ударились о деревянные панели пола, покатившись в стороны.        Джеймс застыл, не в силах пошевелиться или издать звук. Его мозг, перегруженный болью и адреналином, отказывался верить в увиденное. Запрещенное заклинание. Прямо перед ним. Дважды. Холодное, расчётливое, будничное убийство. Без колебаний, без эмоций.        Пожиратель в черной маске спокойно, с отточенным движением убрал палочку в складки мантии, словно только что раздавил двух назойливых тараканов, а не оборвал две человеческие жизни. Он повернулся к девушке — к Лестрейндж.        — Вставай, — его голос снова стал искажённым шипением, но теперь в нём слышалась неумолимая стальная воля. — Мы уходим. Быстро.        Она не двигалась. Сидела, уставившись остекленевшим взглядом на два бездыханных тела перед ней. Ее лицо было абсолютно белым, прозрачным, даже синяк казался теперь просто грязным, неуместным пятном.        — Я… — голос сорвался, превратившись в хриплый, бессмысленный звук. — Я не хочу… я не…        — Я сказал, встала, — повторил он, и в его тоне появилась опасная, нетерпеливая нотка.        Она медленно, будто против своей воли, на автомате, поднялась. Ее ноги подкашивались, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.        Пожиратель резко схватил ее за руку выше локтя — с той силой, чтобы причинить боль, с такой мертвой, железной хваткой, что не оставалось никаких сомнений в невозможности вырваться.        — Нет! — Джеймс нашей в себе остатки сил, чтобы вскочить, пересилив онемение и пронзительную боль в плече. Он шагнул вперед, пытаясь заслонить собой девушку, хотя был почти на полголовы ниже этого кошмарного Пожирателя и абсолютно безоружен. — Ты ее не заберешь. Отпусти ее.        Пожиратель в черной маске замер. Он медленно, с преувеличенной, почти змеиной плавностью повернул голову к Джеймсу, и даже сквозь непроницаемый металл и магические искажения тот почувствовал на себе взгляд такого леденящего, безразличного презрения, что стало физически больно, будто лед тронул кожу.        — Оторвись от нее, щенок, — тихо, без всякого выражения произнес он. — Пока я не передумал и не оставил тебя здесь в компании с твоими новыми друзьями. — Он чуть склонил голову в сторону двух бездыханных тел на полу.        — Поттер, отойди, ради всего святого, — отчаянно, прерывисто прошептала девушка за его спиной. Ее голос дрожал, в нем слышалась не просьба, а мольба, граничащая с истерикой. — Это не твое дело. Не вмешивайся.        Но Джеймс не сдвинулся с места. Он видел ее страх. Видел, как она инстинктивно сжимается от каждого, даже самого малейшего движения этого человека. И что-то глубоко внутри него, какой-то чертов гриффиндорский идиотизм, какая-то непоколебимая, врожденная потребность стоять на пути бульдозера, не позволяла ему отступить. Даже сейчас. Даже так.        — Я сказал, нет, — он выпрямился во весь свой, внезапно казавшийся таким незначительным, рост, сжимая кулаки. Боль в плече отошла на второй план, затопленная адреналином.        Пожиратель издал короткий, беззвучный вздох бесконечного раздражения. Затем, быстрым как молния, отработанным движением, он отпустил руку девушки и ударил Джеймса. Не палочкой. Не заклинанием. Просто ногой, резко, точно и с чудовищной силой.        Воздух с громким, сиплым хрипом вырвался из легких Джеймса. Он буквально подпрыгнул на месте и отлетел назад, ударился спиной о стену с глухим стуком и рухнул на пол, захлебываясь судорожным, беззвучным кашлем. В глазах потемнело, поплыли пятна, в ушах зазвенело так, что заглушило все остальные звуки. Он не мог дышать. Мир сузился до всепоглощающей, давящей боли в груди.        — Нет! — отчаянно крикнула девушка, рванувшись к нему, но Пожиратель схватил ее за руку с такой силой, что раздался неприятный, костный хруст, и она вскрикнула.        — Хватит, — его голос прозвучал резко, сдавленно, и на этот раз — почти без магического искажения. Он, кажется, на секунду забыл о нём от ярости. — Ты и так натворила достаточно на сегодня. Идём. Немедленно.        — Но он… он же… он может умереть… — ее голос был прерывистым, полным слез, которые она, казалось, отчаянно пыталась сдержать.        — Он не умрет! — рявкнул Пожиратель, грубо дергая ее за собой к выходу из купе. — Он Поттер. Его смерть, когда она придет, должна быть… публичной. Зрелищной. Не здесь. Не сейчас, в этой вонючей коробке. А ты… — он толкнул ее вперед, в коридор, — ты у меня еще поплатишься за свою идиотскую выходку. Быстро пошла вперед.        Она попыталась вырваться, сделать шаг назад, к Джеймсу, но ее сопротивление было уже слабым, почти формальным, сломленным страхом и болью. Весь ее боевой дух, вся ее ярость испарились, оставив лишь испуганную, избитую, беспомощную девочку. Ее плечи сгорбились, взгляд потух.        — Мне… мне просто нужно было… я не могла просто… — она пыталась что-то сказать, оправдаться, но слова путались, превращались в бессвязный, полный слез шепот.        — Молчи, — жестко оборвал он ее, вытаскивая из купе. — Молчи и иди. Пока я в конец не разозлился.        Дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась за ними. Щелкнул замок. Зазвучали знакомые уже звуки заклинаний, снова запирающих купе.        Джеймс остался один. В полумраке. С двумя остывающими трупами на полу. С раздирающей болью в груди, от которой каждый вдох давался с мучением. И с оглушающим, горьким, унизительным пониманием того, что только что произошло. Лестрейндж. Ее звали Изабелла Лестрейндж. И тот человек… тот монстр в маске увел ее, как щенка, пойманного с разорванной тапкой. С отвращением, с раздражением, но и с чувством собственности.

***

Адреналин — вот что было его топливом, его кислородом, его жизненной силой. Он гудел в крови, звенел в ушах, заставлял кожу под мантией гореть. Сириус не бежал — он летел по коридорам «Хогвартс-экспресса», палочка была живым, смертоносным продолжением руки в его уверенных пальцах. Каждый нерв был натянут до предела, каждая мышца вибрировала в ожидании взрыва. Это был не страх. Черт, нет, это было чистое, незамутненное, животное возбуждение, давно забытое чувство настоящего, неигрушечного риска. Наконец-то что-то настоящее. Не дурацкие школьные потасовки, не подставы сопливому Снейпу. Война. Самая что ни на есть настоящая, пахнущая кровью и озоном война пришла к ним прямо в поезд, и он оказался в самой ее гуще.        — Слева, у водовода! — проревел он через плечо, и Дэйви Гаджен, его верный товарищ по команде, не раздумывая, швырнул режущее заклинание в темноту ниши. Оранжевая вспышка на мгновение осветила перекошенное от ярости лицо Пожирателя, прежде чем тот беззвучно рухнул на пол, сраженный наповал.        — Попадание! В самый центр! — взвизгнула где-то сзади Доркас Медоуз. Когтевранка, черт возьми, но с яйцами, вылитыми из чистой стали. Сириус мысленно пообещал себе купить ей целый бочонок самого крепкого огненного виски в «Дырявом Котле», если они, чудом, все выживут.        Они двигались как один организм. Сириус впереди, расчищая путь, его палочка выписывала в воздухе эффективные дуги, сметая врагов. Близнецы Пруэтт прикрывали фланги, их заклинания били коротко, точно, без лишнего пафоса, прямо в цель. Кингсли Бруствер, настоящий громила-когтевранец, на своих могущих плечах тащил раненого третьекурсника, его лицо было залито потом, но оставалось абсолютно непроницаемым, каменным. Дэйви и Доркас организовывали прикрытие, оттаскивая плачущих, перепуганных студентов в относительно безопасные купе, запирая двери усиленными заклятиями.        — Гриффиндорцы, ко мне! Собираемся! — рыкнул Сириус, плечом распахивая дверь очередного купе, из которого доносились приглушенные всхлипы.        И замер на пороге.        Внутри, прижавшись спиной к стене, с палочкой наготове в твердой, уверенной руке, стояла Марлин. Ее светлые, льняные волосы были растрепаны, на левой щеке алела свежая, кровавая царапина, но глаза… глаза горели холодным огнём. Рядом с ней, спиной к спине, выстроившись в живую баррикаду, были Алиса (та самая милая, тихая, но до костей упрямая гриффиндорка, которая всегда делилась с ним домашкой по Зельям) и Эммелина Вэнс — хрупкая на вид когтевранка с взглядом, который, казалось, мог отчитать Пожирателя до смерти без единого слова.        На секунду их взгляды встретились. Его, полного ярости и азарта, и ее — спокойного, оценивающего, невероятно сосредоточенного. Прошлое вспыхнуло между ними — жаркое, болезненное, незажившее, пахнущее разбитыми обещаниями и обидными словами. Они расстались в прошлом году, и это было… некрасиво. Очень некрасиво и громко.        — Сириус, — произнесла она, и в ее голосе не было ни страха, ни радости от встречи. Просто констатация факта. Констатация его присутствия.        — Маккиннон, — кивнул он коротко, резко отводя взгляд. Не сейчас. Сейчас определённо не время для этого. — Живы? Все целы? Раненные есть?        — Пока держимся, — ответила за всех Эммелина, ее палочка не дрогнула ни на миллиметр. — Но эти уроды заблокировали оба конца вагона. Мы в ловушке. Сидим как на блюдечке.        Сириус оскалился в своей самой бесшабашной, самой наглой ухмылке, которую не чувствовал изнутри.        — Ловушка? — фыркнул он. — Это для них сейчас будет ловушка. — Он обернулся к своей немногочисленной армии. — Дэйви, Доркас — на левый фланг, прочищайте. Близнецы — на правый, не дайте им зайти сбоку. Кингсли, прикрой тыл, чтобы никто не подкрался. Мы их сейчас как следует раскидаем. По-быстрому.        Они бросились выполнять приказы без лишних вопросов, без споров. И какое счастье, что тут собрались те, кто умел драться, а не паниковать и причитать.        — Вы трое, — Сириус кивнул Марлин, Алисе и Эммелине, — с нами. Вливаемся в строй. Прорываемся к голове поезда. Там, должно быть, преподаватели или старшекурсники уже организовали что-то вроде обороны.        — Или там уже всё захвачено, и мы просто бежим прямиком в пасть, — мрачно, но без истерики заметила Алиса, но тут же решительно подняла палочку. — Но ладно. Лучше уж драться и двигаться, чем сидеть тут как перепуганные крысы в клетке.        Сириус хотел было уже рвануть вперёд, но его взгляд снова упал на Марлин. Она смотрела на него с знакомым до боли выражением — смесью восхищения его безрассудной храбростью и глубочайшего раздражения его импульсивностью.        — Что? — огрызнулся он, чувствуя, как подступает знакомая злость.        — Ничего, — она покачала головой, но углы её губ дрогнули, чуть приподнявшись. — Просто… типичный Блэк. Бросаешься в самую гущу боя, не думая о последствиях. Как будто ты неуязвим.        — А ты как предпочитаешь? Сидеть сложа руки и ждать, пока тебя придут грохнуть? — он резко дернул головой в сторону коридора, где уже слышались новые шаги. — Идем. Если, конечно, хочешь жить.        Она не стала спорить. Не стала упрекать. Просто кивнула, и заняла позицию рядом с ним, прикрывая его правый бок. Как раньше. Как будто между ними ничего не произошло. Как будто он не разбил ее сердце, а она не назвала его мерзким говнюком.        И черт возьми, это било больнее, чем любое запретное заклинание, которое могло прилететь в него со стороны Пожирателей.        Они рванули вперёд. Коридор превратился в кромешный ад. Заклинания свистели в воздухе, раскалывая дерево и стекло, пахло озоном, гарью, дымом и сладковато-металлическим запахом крови. Сириус не думал — он действовал. Инстинктивно. Его тело помнило каждое движение, каждое контрзаклятие, каждую грязную уловку, которым его научили в стенах родового поместья. Ирония судьбы — уроки, полученные от самых отъявленных тварей в мире, теперь спасали жизни тех, кого эти самые твари хотели уничтожить.        — Защищай лево! — резко крикнула Марлин, и ее щит, вспыхнувший ярко-голубым светом, отразил темно-фиолетовое, змеиное заклятие, которое летело прямо в незащищенный бок.        Сириус даже не успел поблагодарить — он уже палил в ответ короткой, точной очередью огненных зарядов, и еще один Пожиратель рухнул с беззвучным стоном, его маска треснула от удара.        Они продвигались вперед, сантиметр за сантиметром, отвоевывая пространство у тьмы. Алиса и Эммелина прикрывали тыл. Дэйви и близнецы рвали все на своем пути с диким, неукротимым напором. Кингсли прикрывал раненых, становясь для них живым щитом. И посреди всего этого оглушительного хаоса, этой кровавой бойни, Сириус поймал себя на странной, почти кощунственной мысли, что он… счастлив. Да, черт возьми, счастлив. Потому что здесь все было до безобразия просто. Потому что здесь был враг, которого можно было бить, в которого можно было целиться. Потому что здесь не было этих дурацких, грызущих изнутри сомнений, этого давящего груза семейных ожиданий, этих сложных, невысказанных чувств к людям вокруг. Только он, его друзья, его палочка в руке и одна единственная, кристально ясная цель — выжить и победить.        Они ворвались в следующий вагон, и Сириус, делая резкий шаг вперед, чуть не споткнулся о что-то мягкое и неподвижное на полу. Он инстинктивно отшатнулся, поднимая палочку для удара, но это был не Пожиратель. Это был студент-пуффендуец, не старше тринадцати лет, в желто-черном шарфе. Мертвый. Его глаза, широко открытые, смотрели в потолок, и в них застыл недоумевающий вопрос, на который уже не будет ответа.        Что-то холодное и тяжелое сжало Сириусу горло, перехватывая дыхание. Вся его минутная, эйфорическая ярость испарилась, оставив после себя лишь горький, металлический привкус ненависти.        — Мрази, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Они… детей убивают. Безоружных. Марлин молча положила руку ему на плечо — быстро, всего на секунду, крепко сжав пальцы, и тут же убрав ее.        — Не сейчас. Месть — потом. Сначала — спасти тех, кого еще можно спасти. Он кивнул, сжав палочку так, что костяшки на его руке побелели, а дерево затрещало под давлением.        — Ладно. Хорошо. — Он выдохнул. — Но потом, клянусь, я лично найду каждого из этих ублюдков и персонально…        Он не закончил. В этот самый момент весь поезд содрогнулся от нового, оглушительного взрыва — гораздо ближе, гораздо мощнее предыдущих. Свет в оставшихся целыми светильниках погас, мигнув в последний раз, и все погрузилось в абсолютную тьму.        И в оглушительной, звенящей тишине, которая последовала за взрывом, раздался единственный звук — тонкий, пронзительный, безутешный детский плач.        Сириус выдохнул. В полной темноте его пальцы инстинктивно нашли руку Марлин — теплую, липкую от чего-то (крови? пыли?), живую и сильную.        — Пошли. Кто-то там ещё жив.        И они снова двинулись вперед. Вслепую, непроглядную темноту.        Сириус вел их сквозь нее, его пальцы мертвой хваткой вцепились в руку Марлин с такой силой, что, он знал, наутро (если оно наступит) останутся синяки. Он не отпускал. Не мог отпустить. В этой абсолютной тьме ее прикосновение было единственным якорем, единственным доказательством, что он все еще жив, что он не один затерялся в этом кромешном аду.        — Лево, — собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, разрывая тишину. — Ступенька, переход. Не споткнись, Маккиннон.        — Сама справлюсь, Блэк, — она огрызнулась немедленно, но ее пальцы ответили на его хватку, сжав его руку чуть сильнее.        Сзади доносилось тяжелое, прерывистое дыхание остальных — Дэйви, близнецов, Кингсли, который все ещё нес на плечах раненого, не издававшего ни звука. Алиса и Эммелина замыкали шествие, их спины были прижаты друг к другу, палочки наготове, даже в полной темноте. Они двигались на ощупь, по памяти, ориентируясь на едва слышимые звуки — приглушенный плач, сдавленные стоны, противный хруст разбитого стекла под подошвами.        — Стой! — Сириус резко замер, втянув воздух носом. Его обостренней, привыкший к ночным вылазкам слух уловил нечто… иное. Не панику, не крики. Быстрые, четкие, организованные шаги. Несколько пар. Приближаются. Целенаправленно.        Он мгновенно напрягся, всем телом приготовившись к новой схватке вслепую. Его палочка, все еще теплая от недавних заклинаний, дрогнула в руке. Марлин прижалась к нему спиной, ее дыхание стало частым, но ровным, боевым. Сзади послышался тихий щелчок — кто-то из близнецов снял предохранитель с чего-то серьезного.        Из темноты впереди появились силуэты. Невысокие, скорее подростковые, чем взрослые. Сириус уже занес руку для заклинания, когда один из силуэтов крикнул, срываясь:        — Не стреляй! Свой! Свои!        Голос был до боли знакомым. Напряжённым, сорванным, но…        — Рем? — Сириус аж подпрыгнул на месте от неожиданности, его рука с палочкой дрогнула. — Черт возьми, Лунатик, ты где пропадал? Мы думали, тебя уже…        Фигуры приблизились. В слабом, дрожащем отсвете чьего-то люмоса, которого кто-то зажег позади, Сириус увидел Римуса. Его друг был бледен, его обычно аккуратные волосы торчали в разные стороны, как у испуганного ежика, а на светлой рубашке расплывалось большое, мрачное темное пятно — кровь или грязь. Рядом с ним, прижимая к груди плачущего, испачканного сажей первокурсника, был Питер. Его глаза были огромными, наполненными животным ужасом, но он держался, сжимая палочку. За ними маячили ещё трое — Гестия Джонс, ее лицо было перепачкано сажей, но взгляд был твердым и решительным, Бенджи Фенвик, чье обычно саркастичное лицо было искажено плохо скрытой болью, он держался за бок, и Дирк Крессвелл, высокий и молчаливый, сжимавший свою палочку так, будто это единственное, что не давало ему рухнуть на месте.        — Сириус, — Римус выдохнул его имя, и в этом одном слове было такое безумное облегчение, что у Сириуса неприятно екнуло где-то глубоко внутри, в районе сердца. — Мы… мы пробирались через хвостовые вагоны. Вытаскивали детей, тех, кто застрял… Там… там совсем плохо.        — Всюду плохо, Лунатик, — Сириус грубо провел рукой по лицу, стирая пот, кровь и сажу. — Плакать будешь потом. Говори быстрее. Что видел? Что знаешь?        Римус кивнул, делая глубокий, вздрагивающий глоток воздуха.        — Мракоборцы. Они уже в поезде. Прорвались с обоих концов, заблокировали выходы. — Он замолк, подавив приступ кашля. — А они… они создали какой-то коридор, оцепление. Ведут пленных к выходу. В основном… — он сглотнул, — в основном маглорождённых. И тех, кто пытался их защитить.        Сириус чуть не зарычал, сжимая палочку.        — Эти твари… Они прямо здесь, на глазах у всех, устраивают облаву. Охотятся на людей.        — Да, — голос Римуса стал тише, но твёрже. — Но мракоборцы уже организуют оборону в центральных вагонах. Профессора там, кто-то из старшекурсников… Они держат периметр. Но им нужно, чтобы мы, те, кто может, доставили к ним как можно больше людей. Особенно… — он не стал уточнять, только многозначительно посмотрел на Сириуса, — особенно тех, кто в первой группе риска.        Не нужно было говорить это вслух. Все и так поняли.        — Где Сохатый? — Сириус резко огляделся, как будто его друг мог материализоваться из темноты по первому требованию. — Ты его видел?        Римус покачал головой.        — Нет. Мы… мы же разделились ещё у входа. После того как они убежали с Лили, я его не видел.        — Черт, — Сириус почувствовал, как у него холодной тяжестью сжимается желудок. — Этот придурок… самоубийца… Он же…        — Он Джеймс, — тихо перебила его Марлин. — Он не мог иначе. И мы тоже не можем тут стоять и трястись. — Она повернулась к Римусу. — Как пройти к мракоборцам? Где их точка сбора?        Лунатик вытянул руку, его палец дрожал от напряжения, указывая вглубь непроглядной темноты.        — Прямо. Через три вагона, не больше. Но там… — он сглотнул, — там засада. Мы с Питером попытались проскочить, но не смогли. Их слишком много. И они… они не берут пленных.        Сириус оскалился, обнажив зубы в гримасе, которая была скорее оскалом пса, чем улыбкой. Его минутный страх за Джеймса мгновенно преобразовался в знакомую злость. Идеальное топливо. Идеальное оружие.        — «Слишком много» — это не число, Лунатик. — Он развернулся к своей измотанной команде — к своим друзьям, к тем, кто случайно оказался рядом в этом аду и теперь смотрел на него с последней надеждой и животным страхом в глазах. — Слушайте все, внимательно! Наша задача — пробить дорогу к мракоборцам. Мы идем стеной. Сплоченной. Ни шагу назад, ни ебаного сантиметра! Раненых — в самый центр. Маглорождённых — в центр, прикрывайте их своими телами! Всех, кто может хоть как-то держать палочку — на фланги! Бенджи, Дирк — вы с нами?        — До самого конца, — хрипло выдохнул Дирк, а Бенджи просто молча кивнул, его обычно насмешливое, веселое лицо было искажено гримасой серьезности и боли.        — Близнецы, Фенвик, вы прикрываете левый фланг. Крессвелл, Джонс, Доркас — правый, не подведите. Бруствер, Вэнс, Хвост — прикрываете тыл, смотрите в оба. Маккиннон, Алиса — со мной в авангарде. — Он бросил взгляд на Римуса, в котором была не просьба, а приказ. — Веди нас, Лунатик. Показывай дорогу. Ты её знаешь.        Они не спорили. Не задавали лишних вопросов. Просто молча, с обреченной решимостью, заняли указанные места, их лица в полумраке были напряжёнными масками, за которыми скрывался ужас, но и отчаянная отвага. Они были детьми. Всего лишь детьми, игравшими в героев. Но в их глазах горел огонь, который не могли погасить никакие Пожиратели и никакая тьма.        Римус кивнул, и рванул вперёд, исчезая в тени. Сириус — за ним, его сердце колотилось не от страха, а от предвкушения схватки. От ярости. От того чувства абсолютной, пугающей ясности, что сейчас они сделают что-то по-настоящему важное и настоящее.        — Держитесь! — проревел он. — Покажем этим ублюдкам, как воюет Хогвартс! Покажем, что значит иметь дело с нами!        Тьма отступала под натиском их заклинаний неохотно. Каждый шаг вперёд давался кровью — кто-то вскрикивал от боли и падал, и его тут же подхватывали двое других, таща за собой. Сириус вел эту изможденную, но не сломленную колонну сквозь самый ад, как капитан тонущего корабля, который уже наполовину под водой, но все еще отказывается отдавать приказ о сдаче. Его правая рука с палочкой онемела от непрерывной пальбы, в ушах стоял постоянный, оглушительный звон, смешанный с хрипами, криками и его собственным бешеным, яростным сердцебиением.        — Держите, блядь, строй! — его голос был хриплым, сорванным, но он все еще мог рычать, заставляя других повиноваться. — Не отрываться! Кто отстанет — тому лично набью морду!        Они пробивались через завалы разбитого стекла и искореженного металла, мимо темных, маслянистых пятен на стенах и полу, которые лучше было не рассматривать, не думать, чем они являются. Лунатик впереди, бледный, с запавшими глазами, но не сбавляющий шаг, указывал путь. Его глубокие знания по Защите от Темных Искусств оказывались отнюдь не теоретическими — он с пугающей точностью предугадывал места возможных засад, чувствовал ловушки, и Сириус мысленно радовался, что этот тихий зануда оказался таким чертовски умным и собранным.        — Следующий вагон! — крикнул Римус, резко отскакивая от дверного проема, откуда тут же, словно из самой преисподней, вырвалось ядовито-синее заклинание. — Их там трое! Прикрывайте!        — Моя очередь! — рыкнула Вэнс и, не дожидаясь приказа, ринулась вперед с криком, который был больше похож на боевой клич валькирии. Ее щит, вспыхнувший ослепительно-белым светом, отразил первое заклинание, второе взяли на себя близнецы Пруэтт, действуя с пугающей, почти телепатической синхронностью.        Сириус не видел деталей боя. Он видел только цель — дверь в конце вагона, за которой, по словам Римуса, находился их спасительный периметр, последний рубеж обороны. Его мышцы горели огнем, каждое дыхание обжигало горло. Рядом с ним Марлин стреляла короткими, точными очередями, ее лицо было сосредоточенно, губы сжаты в тонкую, белую от напряжения линию. Они не разговаривали. Не было необходимости. Они сражались как одно целое, как отлаженный механизм, как будто между ними никогда не было месяцев разлуки, обид и горьких слов.        И вот, наконец, последний Пожиратель рухнул на окровавленный пол, и вагон затих, если не считать тяжелого, прерывистого дыхания выживших и тихих стонов раненых.        — Вперед! Быстро! — Сириус махнул рукой, и они, спотыкаясь от усталости, рванули к заветной двери.        Распахнули ее — и замерли как вкопанные, ослепленные.        Свет. После долгой, давящей темноты он резал глаза, заставляя зажмуриться. Не яркий, а мягкий, рассеянный, исходящий от десятков поднятых в защитных стойках палочек, образующих сплошную сверкающую стену. И люди. Много людей. В тёмно-синих мантиях мракоборцев, в строгих одеждах преподавателей, старшекурсники с решительными, усталыми лицами. Они стояли плотным, несокрушимым полукругом, прикрывая за своей спиной толпу перепуганных, плачущих, но живых студентов.        И в центре этого всего…        — Дамблдор, — выдохнул Сириус, и его голос прозвучал неузнаваемо тихо.        Директор стоял, абсолютно неподвижно, его длинная серебряная борода и полумесяцы очков казались почти светящимися в полумраке. Он не держал палочку наготове. Он просто стоял, опираясь на посох. И этого было достаточно. Воздух вокруг него буквально вибрировал от неограниченной мощи, от такой концентрации древней магии, что даже у Сириуса, привыкшего ко многому, перехватило дыхание и по спине пробежали мурашки.        — Профессор! — Римус сделал шаг вперед, его голос дрожал от нахлынувшего облегчения и остаточного напряжения. — Мы… мы из хвостовых вагонов. Мы привели выживших. Сколько смогли.        Дамблдор медленно повернул к ним голову. Его пронзительный голубой взгляд скользнул по изможденным, испачканным сажей и кровью лицам, по раненным, которых едва держали товарищи, по детям, прижавшимся друг к другу в немом ужасе.        — Мистер Люпин. Мистер Блэк. — Его голос был удивительно спокойным, тёплым и глубоким, как будто они встретились на вечернем чаепитии, а не среди руин и смерти. — Вы проделали путь, достойный истинных героев. Примите мою благодарность и благодарность всех, кого вы спасли.        Сириус фыркнул, смахивая с лица пот и что-то темное, и липкое.        — Героический — это когда с банкетом, фанфарами и наградами, профессор. А это, — он махнул рукой вокруг, — просто адский тренажерный зал. Без душа и гребаных полотенец. — Он окинул взглядом укрепленный периметр. — Где Джеймс? И Эванс? Вы их нашли? Они…        Взгляд Дамблдора стал чуть более пристальным, проницательным.        — Мистер Поттер и мисс Эванс были обнаружены нашими патрулями. Они находятся в другом конце поезда, получают помощь. Целые и невредимые. Насколько это возможно, учитывая пережитое.        В груди Сириуса что-то екнуло — облегчение, такое резкое и всепоглощающее, что он едва не рухнул на колени от внезапной слабости.        Черт возьми, этот долбаный идиот жив. Жив!        — А…а другие? — тихо, почти шепотом спросила Марлин. — Пленные? Маглорождённые? Тех, кого уводили…        Дамблдор медленно покачал головой, и в его обычно добрых, ясных глазах промелькнула глубокая, неподдельная печаль.        — Не всех. К сожалению, не всех удалось спасти. Но мы сделали все, что было в наших силах. И продолжаем делать. — Он обвел взглядом их маленький отряд, и на его лице появилась легкая, почти незаметная, но теплая улыбка. — А теперь, я полагаю, вам всем требуется медицинская помощь и несколько часов настоящего, заслуженного покоя. Поезд в ближайшие минуты будет доставлен в Хогвартс. Силы Тьмы отступили. — Он произнес это с такой непоколебимой, абсолютной уверенностью, что даже Сириус, на мгновение, поверил в это чудо.        — Как? — выдохнул Лунатик. — Их было так много… они были повсюду…        — Даже самая густая тьма отступает перед самым малым светом, мистер Люпин, — мягко сказал Дамблдор. — Особенно когда множество маленьких огней собираются вместе, чтобы стать одним большим солнцем.        Он сделал шаг в сторону, и стена мракоборцев расступилась, пропуская их внутрь укрепленного периметра. Сириус увидел мадам Помфри, уже хлопотавшую над ранеными с привычной деловой живостью, увидел перепуганных, но живых студентов, увидел… островок хрупкой, но единственный нормальный посреди кошмара.        Марлин бессильно опустилась на ближайшее уцелевшее сиденье, закрыв лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. Сириус хотел было подойти, сказать что-то — колкое, успокаивающее, глупое, — но его собственные ноги вдруг подкосились. Он прислонился к прохладной стене, чувствуя, как по всему телу прокатывается мелкая, предательская дрожь. Все. Все кончено. По крайней мере, эта часть ада.        Хвост, бледный и все еще дрожащий, пробился к нему сквозь толпу и сунул ему в руку металлическую кружку с чем-то дымящимся.        — Пей. Мадам Помфри велела раздать. Говорит, успокаивающее.        Сириус взял кружку, его пальцы дрожали так, что он едва не расплескал горячую жидкость. Он сделал небольшой, обжигающий глоток. Горьковато. Травянисто. Слабый привкус магии.        — Джеймс жив, — прошептал Питер, и в его глазах стояли непролитые слёзы. — Я не мог его найти… я думал, я уже…        — Да ладно, Хвост, — Сириус хрипло, с усилием рассмеялся, и смех превратился в кашель. — Ты же знаешь Сохатого. Его и авада не возьмёт. Он слишком надменный для этого. Слишком любит быть центром Вселенной.        Он закрыл глаза, прислонившись затылком к прохладной, твердой поверхности стены. Где-то рядом низким, успокаивающим голосом говорил Дамблдор. Где-то стонали раненые, которым помогали колдомедики. Где-то тихо плакали те, кому не повезло, кто потерял друзей.        Но они выжили. Они, черт возьми, выжили.        И Сириус знал — это была только первая битва. Впереди, он чувствовал это костями, будет еще много. Но сейчас, в этот короткий, хрупкий момент затишья, он позволил себе просто дышать и слушать, как его бешеное сердце постепенно успокаивается.