Обреченные. Проклятие крови

Римус шел чуть позади всех, как это часто бывало, погруженный в свои мысли. Беспокойные, колючие мысли. После той душераздирающей сцены в Большом зале и последовавшего за ней напряженного, наэлектризованного урока зельеварения, в воздухе будто висели невидимые грозовые тучи, готовые разразиться новой бурей в любой момент.        Сириус, идя впереди с Джеймсом, все еще посмеивался над своей новой игрушкой «мисс Чудовище», и его смех отдавался в Римусе неприятным эхом. Ему было не смешно. Ему было… неловко. И как это часто бывало, это чувство неловкости за действия друзей заставляло его ещё глубже уходить в себя.        Он наблюдал. Всегда наблюдал. Это было его второй натурой — быть тихим, внимательным зрителем на шумной пьесе жизни, которую разыгрывали другие. И сейчас его взгляд, сам того не желая, возвращался к хрупкой, сгорбленной фигурке Лестрейндж, которая шла с Эммелиной, чуть поодаль, стараясь быть невидимой. Он видел, как она сжималась от каждого громкого звука, как ее плечи были напряжены до предела, а взгляд был устремлён в пол. В нём не было ни капли той леденящей кровь жестокости, которую приписывали ее братьям. В нем был только животный страх. И это не сходилось. Никак не сходилось с образом «чудовища», который так усердно рисовал Сириус.        — Лунатик, ты вообще с нами? — Джеймс хлопнул его по плечу, выдергивая из раздумий. — Выглядишь так, будто только что просидел двойной урок у Бинса.        — Просто думаю, — уклончиво ответил Римус, стараясь, чтобы в голосе не проскользнула досада.        — Осторожнее, мыслить вредно для здоровья, — фыркнул Сириус, оборачиваясь. — Особенно когда вокруг одна отрава. — Он многозначительно кивнул в сторону Лестрейндж.        Римус не ответил. Он просто ускорил шаг, проходя мимо них, и потянул за ручку тяжёлой дубовой двери в кабинет Защиты от Тёмных Искусств.        То, что они увидели внутри, заставило его замереть на пороге.        Кабинет не просто изменился. Он был неузнаваем. Прежний, почти домашний уют с плюшевыми креслами и книжными полками исчез без следа. Вместо них — голые, холодные каменные стены, на которых висели щиты с тревожными, мистическими рунами, слабо светящимися в полумраке. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим озоном после грозы, сухими травами и чем-то еще — металлическим, боевым. Вместо парт в центре комнаты стояли манекены, обшитые грубой кожей, некоторые — с оторванными конечностями, другие — со следами явно не учебных ожогов и порезов. По углам были расставлены странные, угрожающего вида устройства, напоминавшие то ли арбалеты, то ли приборы для пыток. Создавалось полное ощущение, что они попали не на урок, а на передовую какого-то забытого Богом фронта, на линию обороны, готовую вот-вот рухнуть под натиском невидимого врага.        — Ничего себе, — прошептал позади Питер с неподдельным страхом.        — Похоже, новая преподша не любит поблажек, — заметил Джеймс.        Римус молча прошёл вглубь комнаты, его взгляд скользил по деталям, анализируя, вычисляя. Каждая вещь здесь была на своём месте не для красоты, а для дела. Это была комната не для учёбы, а для выживания. И это говорило о новой преподавательнице гораздо больше, чем любые слухи.        И тут же, словно материализовавшись из самой тени, в комнате появилась Реджина Берк.        Она была статной, стройной и двигалась с холодной, беззвучной грацией хищницы. Ее волосы были убраны в тугой, идеальный узел, что еще больше подчеркивало резкие черты лица. Глаза обводили комнату одним беглым, оценивающим взглядом, и казалось, она за секунду просканировала каждого из них, составив досье.        — Садитесь, — ее голос прозвучал негромко, но с такой железной властностью, что даже Сириус на секунду присмирел. — Вернее, встаньте там, где есть место. Парты нам сегодня не понадобятся. Сегодня мы будем учиться не теории. Сегодня мы будем учиться чувствовать.        Она не стала представляться, не стала тратить время на вступления. Она сразу перешла к делу.        — Темные искусства, — начала она, медленно прохаживаясь перед ними, — это не просто заклинания. Это энергия. Хаос. Насилие, облеченное в форму. Чтобы противостоять им, недостаточно знать контрзаклятья. Нужно чувствовать их приближение. Чувствовать кожей. Нюхать воздух. Слышать тишину. Вы должны быть всегда настороже. Всегда.        Римус слушал, завороженный. В ее словах не было пафоса или пустых угроз. Была лишь правда. Та правда, с которой он сталкивался каждое полнолуние. Правда о том, что зло — оно не абстрактно. Оно конкретно, осязаемо и всегда где-то рядом.        И пока она говорила, его обостренное, вечно напряженное восприятие уловило нечто. Ее взгляд, этот острый, сканирующий взгляд, раз за разом возвращался к одной точке в толпе учеников. Короткие, почти мгновенные взгляды. Но Римус их поймал. Он проследил за направлением и… замер.        Она смотрела на Лестрейндж.        И это был не просто взгляд преподавателя на новую ученицу. И не взгляд на скандалистку, устроившую переполох в Зале. Это было что-то другое. Пристальное, изучающее, почти… оценивающее. В нем читалось не осуждение, а скорее холодный, безжалостный интерес. Как будто она видела в этой испуганной, затравленной девочке нечто, невидимое для остальных. Нечто, что вызывало у нее профессиональный, почти клинический интерес.        Римус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он посмотрел на Лестрейндж. Та стояла, вжавшись в стену, бледная как полотно, и, казалось, вообще не слышала слов Берк. Она чувствовала этот взгляд. Чувствовала его на физическом уровне, как животное чувствует взгляд охотника. Ее пальцы судорожно сжимали и разжимали край мантии, а дыхание стало частым и поверхностным.        — …многие из вас считают, что война где-то там далеко, — тем временем продолжала Берк. — Что она коснется кого-то другого. Глупость. Война уже здесь. Она в этом замке. Она дышит вам в затылок на темных лестницах. Она смотрит на вас глазами ваших одноклассников.        И при этих словах ее взгляд снова, на долю секунды, задержался на слизеринцах. На сей раз Римусу показалось, что в ее глазах мелькнуло нечто похожее на… предвкушение?        — Кто-нибудь из вас знает, что такое по-настоящему темное заклятье? — внезапно спросила она, обращаясь уже ко всем. — Не по книжкам. Не по слухам. А так, чтобы чувствовать его вкус на губах?        В классе повисла мертвая тишина. Даже Джеймс и Сириус молчали.        — Нет? — Берк слабо улыбнулась. — Что ж, возможно, вам повезло. А возможно, ваше везение скоро закончится. Ваша задача — быть готовыми.        Она снова начала ходить, и ее взгляд продолжал свою невидимую охоту, раз за разом возвращаясь к хрупкой фигурке у стены. Римус чувствовал, как внутри него нарастает тревога. Что-то было не так. Что-то было очень не так. Новая преподавательница, связанная с темными артефактами. И ее нездоровый, пристальный интерес к девочке из семьи Пожирателей. Это пахло бедой. Большой бедой.        Он посмотрел на Сириуса, готового взорваться от скуки, на Джеймса, с интересом изучавшего боевые манекены, на Питера, который откровенно трусил. Они ничего не замечали. Они видели только поверхность. А он, как всегда, видел чуть глубже. И то, что он видел, заставляло его кровь стынуть в жилах. Они все были пешками. А на доске появилась новая, очень опасная фигура. И ее первый ход был направлен прямо на самую уязвимую из них. На ту, кого все уже заранее считали врагом.        Леденящий голос Реджины Берк разрезал напряжённую тишину класса.        — Теория — это фундамент, но стены дома вы возводите сами. Чаще всего — из собственных ошибок и синяков. Своими руками. Своей волей. А воля, как и мускулатура, крепнет только в практике. В преодолении сопротивления. В действии. В мгновенном решении, которое отделяет жизнь от смерти.        Она медленно прошлась перед шеренгой учеников, темные, бездонные глаза скользили по лицам, выискивая слабину, страх, неуверенность. Римус чувствовал ее взгляд на себе. Он стоял прямо, стараясь дышать ровно, но внутри все было сжато в один тугой, тревожный узел. Он ненавидел такие моменты. Моменты, когда его выставляли на всеобщее обозрение, заставляли соревноваться, показывать силу. Силу, которая была в нем не его, дикой, чудовищной, и которую он так яростно скрывал.        — Для начала мы займёмся тем, что является основой основ, — продолжила Берк с легкой, почти издевательской ноткой. — Дуэльным кодексом. Но не тем напыщенным набором правил, которому учат на светских раутах. А его сутью. Умением чувствовать противника, предугадывать его движения, бить на опережение. Разбейтесь на пары.        На секунду воцарилась тишина, а затем класс взорвался движением. Это было похоже на внезапно всколыхнувшийся муравейник. Ученики бросились друг к другу, сбиваясь в привычные, заранее определённые группки. Слизеринцы к слизеринцам, гриффиндорцы к гриффиндорцам. Слышались быстрые переговоры, смешки, шлёпанье по спинам.        Римус автоматически сделал шаг в сторону Джеймса и Сириуса. Они уже стояли рядом, обмениваясь быстрыми, возбуждёнными взглядами, явно готовые снова помериться силами. Это был их ритуал. Их игра. Питер тут же засеменил к ним, с облегчением на лице, рад быть под защитой своих более сильных друзей.        И только тут Римус окинул взглядом весь класс и увидел Лестрейндж. Она не двинулась с места. Она стояла у холодной каменной стены, в том же самом углу, куда ее загнали с самого начала урока, и смотрела на эту внезапно ожившую суету с таким выражением на лице, что у Римуса сжалось сердце. Это не было высокомерие или отстраненность. Это была полная, абсолютная изоляция. Никто не посмотрел в ее сторону. Никто не кивнул, не сделал шаг навстречу. Слизеринцы демонстративно отворачивались, делая вид, что ее не существует. Гриффиндорцы смотрели на неё с открытой враждебностью или брезгливым любопытством, остальные факультеты предпочитали не вмешиваться в это.        Она просто стояла, стараясь сохранять каменное выражение лица, но Римус, привыкший читать малейшие оттенки эмоций, видел все. Видел, как дрожит ее поджатая нижняя губа. Видел, как ее пальцы бешено теребят край мантии. Видел тот крошечный, почти незаметный взгляд надежды, который она бросила в сторону Эммелины.        Эмми, та, что проводила Лестрейндж на урок, стояла неподалёку, выглядя растерянной. Она переводила взгляд с Лестрейндж на свою подругу, Амелию Боунс. Амелия уже взяла ее за локоть, что-то быстро и деловито говоря, явно приглашая в пару. Эмми, колеблясь секунду, бросила на Лестрейндж один-единственный взгляд искреннего сожаления, вины и беспомощности — и слабо, печально улыбнулась. Затем кивнула Амелии и отошла с ней, растворившись в толпе.        Надежда на лице Лестрейндж погасла мгновенно, словно ее и не было. Ее черты застыли в абсолютно пустой, безжизненной маске. Она оторвала взгляд от пола и уставилась в пространство перед собой, словно решив, что всего этого просто не существует. Что и класса нет, и учеников, и этой ужасной, невыносимой ситуации. Римус знал этот взгляд. Он сам так часто смотрел в зеркало перед полнолунием        — Эй, а кто же будет драться с мисс Чудовище? — раздался рядом нарочито громкий шёпот Сириуса. — Может, ей дать манекен? Или она сама с собой повоюет? В ее случае это было бы логично.        Джеймс фыркнул, но без прежнего веселья. Он тоже смотрел на Лестрейндж, и на его лице читалось легкое замешательство.        — Заткнись, Сириус, — тихо сказал Римус, неожиданно для самого себя.        Сириус обернулся к нему с удивленным, а затем насмешливым видом.        — О, Лунатик вступился за змейку? У тебя что, к ним слабость появилась?        — Просто это уже не смешно, — сквозь зубы процедил Римус, чувствуя, как по шее разливается краска. Он ненавидел конфронтации, особенно с друзьями. Но молча наблюдать за этим издевательством стало невыносимо.        В этот момент к ним подошла профессор Берк. Она, казалось, не обращала внимания на всю эту ситуацию, но Римус был уверен — она все видела. Все отмечала.        — Есть проблемы с поиском пары, мисс Лестрейндж? — ее голос прозвучал прямо над ухом девушки.        Лестрейндж вздрогнула, словно ее ударили заклятием. Она медленно, будто через силу, перевела на нее пустой взгляд        — Нет, — выдавила она хрипло. — Все в порядке.        — Я вижу, что не в порядке, — парировала Берк. — В бою нельзя полагаться на себя одного. Нужно уметь работать в команде. Или, на худой конец, против команды. — Она обвела взглядом класс. — Раз уж никто не изъявил желания…        Она сделала театральную паузу, и Римусу показалось, что её губы тронула едва заметная улыбка.        — …я сама буду вашим оппонентом, мисс Лестрейндж. — Она произнесла это ровным тоном, но в воздухе повисла зловещая тишина. — Покажем всем, на что способна… одна из самых древних фамилий.        По классу пронесся вздох. Кто-то ахнул. Сириус присвистнул, явно впечатлённый таким поворотом. Лестрейндж же просто побледнела так, что, казалось, вот-вот рухнет в обморок. В её глазах мелькнул настоящий, животный ужас. Она не хотела этого. Она боялась. Боялась насмешек, боялась внимания, а больше всего — боялась выходить на дуэль с этой женщиной, от которой исходила аура такой силы и такой опасности.        — Я… я не готова, — прошептала она, и ее голос был таким тихим, что его едва расслышали.        — Никто не бывает готов, — безжалостно парировала Берк. — Именно это я и хочу вам показать. На середину класса. Остальные — наблюдать и делать выводы.        Она повернулась и отошла на свободное пространство между манекенами, ее движения были плавными и уверенными, как у пантеры, готовящейся к прыжку.        Все взоры устремились на Лестрейндж. Она стояла, вжавшись в стену, словно надеясь, что та поглотит её. Её глаза метались, ища хоть какую-то лазейку, какое-то спасение. Но его не было. Она была в ловушке.        Римус смотрел на эту сцену, и чувство тревоги в нём росло, переходя в почти панику. Это было неправильно. Это было жестоко. Бросить новенькую, явно травмированную ученицу на растерзание преподавателю, который с самого начала смотрел на неё с каким-то нездоровым интересом. Это был не урок. Это была травля. Публичная казнь.        Он видел, как Джеймс нахмурился, и даже на лице Сириуса исчезла ухмылка. Они тоже чувствовали, что что-то не так.        Лестрейндж сделала шаг. Потом другой. Её ноги, казалось, едва держали её. Она вышла на открытое пространство. Одна. Совершенно одна против всех.        Все замерли, затаив дыхание, превратившись в живые изваяния, впивающиеся взглядами в центр комнаты, где друг напротив друга стояли две фигуры. Реджина Берк — высокая, прямая, небрежной элегантностью и холодной уверенностью хищницы, замершей перед прыжком. И Изабелла Лестрейндж — неуверенная, сгорбленная, бледная как смерть, с глазами, полными такого отчаянного, животного ужаса, что смотреть на неё было физически больно. Она напоминала загнанного зверька, прижавшегося к земле перед лапами волчицы.        Его сердце колотилось где-то в горле, учащённо и громко, заглушая все остальные звуки. Это было неправильно. Это было чудовищно несправедливо. Он видел, как дрожат руки Лестрейндж, как её взгляд молитвенно скользнул по лицам одноклассников в последней, тщетной надежде на спасение, и встретил лишь стену равнодушия, любопытства или злорадства.        — Начинайте, — голос Берк прозвучал негромко, но с такой железной волей, что по спине Римуса пробежали мурашки.        Лестрейндж зажмурилась на секунду, словно собираясь с силами, а затем её рука с зажатой в ней палочкой дёрнулась вперёд.        — Петрификус Тоталус!        Заклятье вырвалось сдавленно, но достаточно сильно. Молния бледно-голубого света рванулась от кончика ее палочки к Берк. Это было неплохо. Быстро, чётко. Ученик среднего уровня, не больше. Но профессор даже не пошевелилась. Она лишь слегка качнула своей собственной палочкой, едва заметным движением запястья, и заклятье Лестрейндж ударилось о возникший из ниоткуда полупрозрачный щит и рассыпалось на тысячи безвредных искр.        — Слишком очевидно, мисс Лестрейндж, — прозвучал холодный комментарий. — Слишком много времени на подготовку. Противник не будет вас ждать.        Прежде чем Лестрейндж успела хоть как-то среагировать, Берк совершила ещё одно, почти невесомое движение.        — Флиппендо!        Это даже не было полноценным заклинанием. Скорее, лёгким, насмешливым щелчком. Но сила, стоящая за ним, была чудовищной. Невидимый кулак воздуха ударил Лестрейндж в грудь, отбросив её на несколько шагов назад. Она с трудом удержалась на ногах, захлёбываясь от нехватки воздуха, глаза её расширились от шока и боли.        — Защита, мисс Лестрейндж! — голос Берк гремел, хотя она не повышала тона. — Где ваша защита? Вы думаете, враг будет предупреждать о своих намерениях?        Лестрейндж, тяжело дыша, отчаянно взмахнула палочкой:        — Протего!        Щит возник перед ней, дрожащий, неровный, но возник. Римус невольно мысленно похвалил её. После такого удара быстро оправиться и суметь сконцентрироваться на защитном заклинании — это уже было что-то.        Но Берк уже двигалась. Её атаки были не просто быстрыми. Они были… красивыми. Страшно, смертельно красивыми. Она не произносила заклинаний вслух. Её палочка описывала в воздухе сложные, замысловатые узоры, и из её кончика вырывались сгустки энергии то алого, то тёмно-фиолетового цвета. Они не летели прямо. Они огибали щит Лестрейндж, пытаясь найти лазейку, ударить сбоку, сзади. Это было высочайшее мастерство, почти искусство. И оно было великолепно. Чудовищно, пугающе великолепно.        Лестрейндж металась, пытаясь угадать направление следующей атаки. Её щит трещал и рассыпался под ударами, она вскрикивала, отскакивала, снова и снова пыталась выстроить защиту. Она была неплоха. Чертовски неплоха для такой зажатой девчонки. Её движения были резкими, порывистыми, в них чувствовалась отчаянная ярость и врождённый, инстинктивный талант. Она отбивалась, как загнанный в угол кот — яростно, отчаянно, используя всё, что могла.        — Экспеллиармус! — выкрикнула она, и на этот раз её заклятье было сильным.        Красная молния рванулась к Берк. Та наконец-то сделала шаг в сторону, уклоняясь, а не блокируя удар. Её плавные движения на мгновение прервались. По классу пронёсся одобрительный гул.        — Вот так! — не удержался Джеймс.        Даже Сириус перестал ухмыляться и смотрел, слегка приоткрыв рот.        Но триумф длился лишь секунду. Берк выпрямилась, и на её лице впервые появилось нечто похожее на эмоцию. Удовлетворение. Холодное, безжалостное удовлетворение охотника, наконец-то спугнувшего дичь.        — Лучше, — произнесла она. — Гораздо лучше. Но всё ещё… предсказуемо.        И тогда она показала им, что такое настоящее мастерство.        Она не стала произносить никакого заклинания. Она просто посмотрела на Лестрейндж. Прямо в глаза. И её тёмные, бездонные глаза, казалось, вспыхнули изнутри. Она едва заметно двинула палочкой.        И Лестрейндж … застыла. Не от заклятья. Нет. Она просто замерла, словно парализованная не физически, а ментально. Её глаза расширились, в них отразился невыразимый ужас. Она затрясла головой, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон. Она увидела что-то. Что-то, что было только в её голове. Что-то, что заставило её забыть о дуэли, о классе, обо всём на свете.        — Страх — величайшее оружие, — голос Берк прозвучал тихо, но он разнёсся по классу, врезаясь в сознание каждого. — Он парализует. Лишает воли. Заставляет видеть то, чего нет. Или то, что есть, но ты боишься в этом признаться.        Лестрейндж отступила на шаг, потом на другой. По её бледным щекам покатились слёзы. Она что-то беззвучно шептала, тряся головой.        «Нет… нет… нет…»        Римус понял. Понял сразу. Она использовала невербальную легилименцию. Нечто, что проникало прямо в разум, вытаскивая наружу самые глубокие, самые тщательно скрываемые кошмары. Это было гениально. И абсолютно бесчеловечно.        — Бороться с этим можно только силой воли, — продолжала свой урок Берк, медленно приближаясь к обезумевшей от ужаса девочке. — Концентрацией. Но для этого нужно знать себя. А вы себя знаете, мисс Лестрейндж? Или боитесь узнать?        Лестрейндж вдруг дико вскрикнула и, размахнувшись, швырнула в профессора какое-то заклятье, слабое, беспомощное, рождённое чистым инстинктом самосохранения. Берк даже не стала его блокировать. Она просто отвела его рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.        — И последнее, — её голос стал ледяным. — Никогда не показывайте врагу свой истинный страх. Он воспользуется этим. Как я.        И она закончила дуэль. Одним элегантным, почти невесомым движением.        — Экспеллиармус.        Деревянная палочка вырвалась из её пальцев, улетев в ладонь Берк. Та рассмотрела ее, и положила на пол рядом с ученицей.        В классе воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Было слышно, как тяжело и прерывисто дышит Лестрейндж, стоя на коленях, беспомощно глядя на свою палочку. Великолепно? Да. Мастерство профессора Берк было великолепным. Она была сильна, быстра, умна и невероятно эффективна. Она была идеальным бойцом. Но глядя на сгорбленную фигурку на полу, Римус чувствовал лишь одно — леденящую, тошнотворную ненависть к этому великолепию. Потому что оно было лишено чего-то самого главного. Человечности. И он видел в этом не силу, а самую настоящую, самую ужасную тьму.        Оглушительная тишина, последовавшая за сокрушительным разгромом Лестрейндж, длилась недолго. Ее разорвал тот же леденящий, безразличный голос, что и начал это представление.        — Остальные пары, на позиции. Продолжаем.        Слова профессор Берк прозвучали так, будто ничего и не произошло. Будто она только что публично не растерзала, унизила и сломала ученицу, а просто провела рядовую демонстрацию. Холодный пот проступил на спине Римуса. Кто-то из слизеринцев фыркнул. Кто-то прошептал: «Позор».        Он хотел подойти. Сделать шаг. Хоть что-то сказать. Но ноги были словно прикованы к каменным плитам пола. Страх — вечный, предательский спутник — сжал его горло стальным обручем. Он боялся привлечь внимание. Боялся, что этот испепеляющий взгляд профессора Берк обратится на него. Боялся, что его собственная маска спокойствия треснет, и все увидят то, что за этим скрывается — чудовище, которое он в себе носил. И пока он колебался, Эммелина, бледная и растерянная, рванулась к Изабелле, помогая ей подняться и отвести в сторону, к стене. Жест милосердия в этом море жестокости.        — Ну что, Лунатик, готов к битве титанов? — Джеймс хлопнул его по плечу, и от этого прикосновения Римус вздрогнул, как от удара.        Голос лучшего друга вернул его в реальность. Реальность, где сейчас ему предстояло выйти и сражаться. Тошнотворная волна паники накатила на него с новой силой. Дуэль. Публичное противостояние. Необходимость использовать силу, показывать её, рисковать… рискуя тем, что кто-то заметит нечто чужеродное в его магии, нечто дикое и неконтролируемое.        — Джеймс… — начал он. — Может…        — Никаких «может»! — Джеймс уже горел азартом, его глаза блестели. Весь этот ужас, что творился с Лестрейндж, лишь подстегнул его собственное желание драться. — Покажем этой ледяной королеве, как гриффиндорцы умеют стоять друг за друга!        Римус позволил другу оттащить себя на свободное место. Какие заклинания использовать? Только самые базовые, самые безопасные. Никакой мощи. Никакой ярости. Только контроль. Железный контроль. Он должен был помнить каждую секунду.        Рядом уже гремели другие. Сириус с язвительной усмешкой, уже обменивался сочными проклятьями с Эйвери. Красные и зелёные молнии с шипом рассекали воздух. Бродяга дрался с привычной бравадой, с насмешкой, уворачиваясь от атак Эйвери с клоунской грацией и отвечая колкостями, которые были острее его заклинаний.        — Эйвери, у тебя лицо всегда такое тупое, или ты специально для дуэли его приберег? — крикнул он, уворачиваясь от летящего в него «Флиппендо».        — Захлопнись, Блэк! — рявкнул Эйвери, красный от злости, и швырнул в него «Экспеллиармусом».        Сириус отбил заклятье почти не глядя, и его контратака заставила Эйвери отступить. На другом конце комнаты Лили, с плотно сжатыми губами и решительным взглядом, чётко и эффективно отражала атаки Марлин. Её щиты были прочными, движения — выверенными, без лишней суеты. Она не играла, как Сириус. Она работала. И было видно, что она ненавидит каждую секунду этого насилия.        Профессор Берк медленно ходила между парами. Ее острый взгляд подмечал каждую ошибку, каждую слабину:        — Слишком широкий замах, мистер Блэк. Настоящий враг отсечет вам руку, пока вы будете размахивать, как метлой. — Недостаточная концентрация, мисс Эванс. Заклятье сильное, но рассеянное. Враг не почувствует даже щекотки. — Эмоции, мистер Эйвери! Гнев ослепляет. Умейте его контролировать.        И вот очередь дошла до них.        — Поттер. Люпин. Начинайте.        Джеймс щёлкнул пальцами перед самым носом Римуса, выдергивая его из оцепенения.        — Проснись, Лунатик! Давай, покажем класс!        Он принял дуэльную стойку — развязную, самоуверенную. Римус скопировал его движение.        — На счёт три! — скомандовала Берк, и её взгляд остановился на них. Римусу почудилось, что она смотрит именно на него. Как будто знает. Как будто видит сквозь него.        — Раз…        Джеймс уже ухмылялся, его палочка была готова к броску.        — Два…        Римус сделал глубокий вдох, пытаясь загнать подальше, в самый тёмный угол сознания, всю свою злость, весь свой страх. Остаться только пустой оболочкой. Только контролем.        — Три!        — Экспеллиармус! — почти сразу выкрикнул Джеймс, и красная молния рванулась к Римусу.        Реакция сработала на уровне инстинкта. Годы тренировок, годы страха быть обнаруженным. Его палочка взметнулась вверх.        — Протего!        Щит возник мгновенно, прочный, равномерно сияющий. Заклятье Джеймса разбилось о него, рассыпавшись стопкой искр. Римус даже не дрогнул. Внутри всё кричало и рвалось наружу, но снаружи он был холоден и спокоен. — Ого! — удивился Джеймс, но тут же перешёл в наступление. — Флиппендо! Редукто! Инкарцеро!        Он обрушил на Римуса шквал заклинаний, сменяя их увёртками и финтами. Он был быстр, изобретателен, почти непредсказуем. Он наслаждался этим. Для него это была игра.        А для Римуса — пытка. Каждое отражённое заклинание требовало от него титанических усилий. Он не просто блокировал. Он фильтровал. Он сдерживал ту дикую, грубую силу, что рвалась из него, и пропускал наружу лишь тонкий, отточенный луч чистой магии. Он чувствовал её, эту тёмную энергию, бьющуюся внутри, и каждый раз мысленно ослаблял хватку, чтобы не разорвать заклятье Джеймса пополам, не навредить ему.        Он отступал под напором атак, его защита была безупречной, но абсолютно пассивной. Он не контратаковал. Не мог. Боялся, что если он хоть раз ударит по-настоящему, то уже не сможет остановиться.        — Давай же, Рем! — подбадривал его Джеймс, отскакивая от лёгкого, почти невесомого «Флиппендо», который Римус послал ему скорее для вида. — Не стесняйся! Я же знаю, что ты можешь сильнее!        Римус молчал, сжимая зубы. Капли пота катились по его вискам. Он видел, как на него смотрит профессор Берк.        — Люпин, — раздался её голос прямо у него за спиной, и он вздрогнул. — Ваша защита безупречна. Но дуэль — это не только защита. Это атака. Почему вы не атакуете? Вы боитесь поразить противника? Или боитесь чего-то другого?        Его сердце упало. Она видела. Чёрт возьми, она что-то видела.        В этот момент Сириус, закончив свою дуэль победным обезоруживанием Эйвери, обернулся и крикнул:        — Да он просто жалеет тебя, Сохатый! Боится, что твое хрупкое эго не выдержит удар!        Джеймс рассмеялся и, увлёкшись, сделал неосторожное движение, на мгновение открыв свой фланг. И в этот миг что-то в Римусе сорвалось с цепи. Не мысль, не решение — животный инстинкт хищника, который он так яростно подавлял. Его палочка дёрнулась вперёд сама собой.        — Инкарцеро!        Заклятье вырвалось не таким, каким должно было быть. Оно было слишком мощным, слишком резким, слишком… звериным. Верёвки, которые должны были просто опутать Джеймса, взметнулись из кончика его палочки с яростным шипением, как живые змеи, и с такой силой, что швырнули Джеймса на пол, плотно спеленав его.        Все смотрели на него. На Римуса. На его заклятье, которое было грубее, сильнее, опаснее, чем у всех остальных.        Он стоял, тяжело дыша, с ужасом глядя на связанного друга. Внутри всё замерло. Он переступил черту. Он показал слишком много.        Первым заговорил Сириус, свистнув:        — Вот это да, Лунатик! Вот это мощь! Где ты это прятал?        Но в его голосе, сквозь привычную браваду, прозвучала лёгкая неуверенность. Он тоже почувствовал разницу.        И тут раздался голос профессор Берк. Она смотрела на Римуса не отрываясь, и в её тёмных глазах горел странный, непонятный огонёк. Не осуждение. Не страх. Интерес. Глубокий, голодный интерес.        — Наконец-то, — произнесла она тихо, так что слышал только он. — Искра. Очень… необычная сила, мистер Люпин. Очень звериная. Очень интересная.        Она не стала говорить больше. Просто повернулась и отошла. Она что-то знала. Или догадывалась. И это было хуже, чем любое публичное разоблачение. Потому что это было только началом.        Звонок, возвещающий об окончании урока, прозвучал для Римуса не избавлением, а приговором. Он пробился сквозь гулкий шум в его ушах, сквозь бешеный стук собственного сердца, и заставил вздрогнуть, словно от внезапного толчка. Движения вокруг стали резкими, поспешными — ученики, возбуждённые дуэлями и напуганные демонстрацией силы профессора Берк, спешили выбраться из этого кабинета. Смешки, возбуждённые возгласы, тяжёлое дыхание — всё это слилось в один оглушительный гомон, от которого раскалывалась голова.        Римус стоял неподвижно, всё ещё сжимая в потной ладони свою палочку. Он чувствовал её, как живую, как продолжение своей собственной сути. Тот самый момент, когда заклятье сорвалось с цепи, снова и снова проигрывался у него в голове в замедленном действии. Яростный взмах. Дикий, неотёсанный выброс силы. Испуганное лицо Джеймса. И главное — взгляд профессора Берк. Этот тяжёлый, аналитический, голодный взгляд, который, казалось, проник сквозь все его слои защиты и упёрся прямо в ту тёмную, скрываемую сердцевину.        — Эй, Рем, ты вообще жив? — Джеймс, уже освобождённый от пут, хлопнул его по плечу, заставив дёрнуться. — Ничего себе ты меня замочил! Я аж растерялся! Надо будет у тебя этому поучиться.        В его голосе не было обиды или подозрения. Было лишь восхищение и азарт. Он видел только силу. Он не видел её источника. Не видел того ужаса, что скрывался за ней. Для Джеймса это была просто крутая атака. Для Римуса — катастрофа.        — Я… я не хотел так сильно, — пробормотал Римус, опуская глаза. — Прости.        — Да что ты! — рассмеялся Джеймс. — Это же было здорово! Практически нечестно! — Он понизил голос, наклонившись. — Думаешь, Бродяга теперь захочет со мной потягаться после этого? Вряд ли!        Сириус тем временем подошёл к ним, закинув палочку за плечо. Его глаза блестели привычной насмешкой, но в их глубине таилась тень мимолётного удивления, что мелькнуло у него ранее.        — Ну что, Лунатик, признавайся, где ты эту штуку подсмотрел? В какой-нибудь запрещённой книжке из запретной секции? Или это твой секретный талант — быть тихим до поры до времени?        Римус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Шутка Сириуса была слишком близка к правде.        — Просто… сконцентрировался, — соврал он, с трудом разжимая пальцы и убирая палочку в карман. Рука дрожала.        — Ну, концентрируйся пореже на мне, а то останусь без рёбер, — пошутил Джеймс, но уже отвлёкся, увидев, как Лили собирает свои вещи. — Ладно, парни, я побежал, пока Эванс не сбежала.        Он рванул прочь, оставив Римуса наедине с Сириусом. Тот не уходил, изучающе разглядывая друга.        — С ней что-то не так, — наконец произнёс Сириус, кивнув в сторону уходившей профессор Берк. — Она не просто учит. Она… вынюхивает. Как голодная собака. Чувствуешь?        Римус кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал. Ещё как чувствовал.        — И её интерес к нашей змеюке… и к тебе… — Сириус скосил глаза на Римуса. — Мне это не нравится. Очень не нравится.        Он хлопнул Римуса по плечу и, насвистывая, пошёл прочь, догонять Джеймса. Римус остался стоять один посреди опустевшего класса. Его взгляд упал на то место у стены, где всё ещё сидела, прижавшись спиной к холодным камням, Изабелла Лестрейндж. Эммелина что-то тихо говорила ей, пытаясь утешить, но она не слушала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в никуда. В её глазах не было слёз. Там была пустота. Глубокая, бездонная пустота человека, которого сломали и выпотрошили на глазах у всех.        И видя это, Римус почувствовал не просто сожаление. Он почувствовал злость. Злость, которую он обычно так тщательно прятал. Злость на эту женщину, на её бесчеловечные методы. Злость на одноклассников, которые смеялись или молчаливо одобряли. Злость на самого себя — за свою трусость, за свой страх, за свою неспособность вмешаться, защитить, помочь.        Он сделал шаг. Потом другой. Ноги сами понесли его к ним. Он не знал, что скажет. Не знал, что сделает. Но он не мог больше просто стоять и смотреть.        Эмми заметила его приближение и подняла на него удивлённый, заплаканный взгляд.        — Римус? Всё… всё в порядке?        Он не ответил. Он остановился перед Изабеллой, которая даже не подняла на него глаз. Она была где-то далеко, в своих собственных руинах.        — Лестрейндж, — произнёс он тихо.        Она не отреагировала.        — Изабелла, — попробовал он снова, называя её по имени впервые.        Её веки дрогнули. Медленно, будто с огромным усилием, она подняла на него взгляд. В её голубых глазах не было ни мысли, ни узнавания. Одно сплошное страдание.        — Ты… — он запнулся, подбирая слова, которых у него никогда не хватало. — Ты держалась… очень достойно.        Это прозвучало глупо. Жалко и глупо. Но он не знал, что ещё сказать.        Она медленно покачала головой, и в её глазах наконец-то появилась искра — горькая, язвительная.        — Достойно? Меня унизили. Раздавили. Как таракана. И все смотрели и радовались. Какая уж тут достойность.        — Нет, — Римус неожиданно для себя самого присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Она… она использовала нечестный приём. Она полезла тебе в голову. Это не дуэль. Это… пытка. Никто не смог бы устоять.        Он говорил это и понимал, что говорит не только ей. Он говорит самому себе. Оправдывает свою собственную слабость, свой собственный страх.        Лестрейндж посмотрела на него, и в взгляде появилось что-то похожее на слабый, недоумённый интерес. Он вновь поймал себя на том, что не в силах отвести взгляд от её лица. В её чертах не было ничего от его привычного идеала, но почему-то её глаза притягивали с необъяснимой, почти магнетической силой.        — А ты… ты тоже так думаешь? — прошептала она. — Все они… — она махнула рукой в сторону двери, — они считают, что я просто слабая. Что я опозорила свою фамилию.        — Они ничего не понимают, — твёрдо сказал Римус, и в его собственном голосе прозвучала несвойственная ему решимость. — Они не знают, каково это.        «Они не знают, каково это». В этих словах было столько общего, столько непроизнесённой, мучительной правды, что Изабелла замерла, внимательно вглядываясь в его лицо, словно впервые видя его.        В этот момент в дверях кабинета появилась фигура профессора Берк. Она вернулась. Её взгляд скользнул по Эмми, по Римусу, присевшему перед раздавленной ученицей, и на её губах на мгновение появилось что-то похожее на удовлетворение. Как будто она видела не сцену утешения, а подтверждение своей теории.        — Всё ещё здесь, мисс Лестрейндж? Советую вам отправиться в лазарет. И… подумать над сегодняшним уроком. Думаю, он был для вас весьма показательным.        Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла, оставив после себя ледяную пустоту. Римус медленно поднялся. Его злость угасла, сменившись тяжёлым, давящим чувством безнадёжности. Она наблюдала. Она всё видела. И теперь он тоже был в поле её зрения.        — Тебе нужно в лазарет, — тихо сказала Эмми, помогая Белле подняться. Та молча кивнула, не в силах говорить. Теплица номер три встретила их влажным теплом, которое обволакивало, как одеяло, и тяжёлым, сладковатым ароматом цветущих магических растений. После леденящего холода кабинета Защиты это пекло казалось почти благословением. Римус с наслаждением вдохнул воздух, пахнущий землёй, пыльцой и жизнью, пытаясь вытеснить из лёгких остатки озона и страха. Он прошёл между рядами массивных деревянных столов, заставленных горшками с причудливой флорой, и нашёл своё место.        Его мысли всё ещё были там, в том каменном мешке. Они возвращались к дикому, неконтролируемому выбросу силы, к взгляду профессора Берк, к пустым глазам Изабеллы Лестрейндж. Он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу, обнажив всё самое уязвимое и больное. Травология всегда была для него отдушиной. Спокойная, методичная работа с растениями, не требующая контроля или силы, только терпение и аккуратность. Сегодня он нуждался в этом больше, чем когда-либо.        Профессор Стебль, маленькая, пухлая волшебница в потрёпанной шляпе, объявила, что они будут пересаживать взрослые побеги мандрагоры. Римус автоматически надел толстые, наушники, защищающие от смертельного крика взрослого растения, и погрузил руки в прохладную землю. Физическая работа, монотонные движения — именно то, что нужно, чтобы не думать.        Римус автоматически огляделся в поисках Джеймса или Сириуса, но их не было. В этот момент к его столу подошла высокая, темноволосая девушка со спокойным, немного отстранённым выражением лица.        — Кажется, мы с тобой, Люпин, — ровным голосом сказала Эмма Вэнити.        Римус кивнул, немного удивлённо. Он мало общался с Эммой. Она всегда держалась особняком, и в её глазах читалась та же усталая горечь, что бывала у него самого. Работать с ней было… спокойно. Она не болтала лишнего. Они с Римусом не разговаривали, лишь изредка обмениваясь короткими репликами по делу. Ему это нравилось. Ему не нужно было притворяться, не нужно было скрывать свою тревогу. Она, казалось, понимала это без слов.        — Держи горшок покрепче, — сказала она, когда он потянулся за следующим саженцем.        Он кивнул и взял горшок.        Именно в этот момент до него донеслись знакомые, разухабистые голоса. Джеймс и Сириус вломились в теплицу, как ураган, отряхиваясь от моросящего дождя и громко споря о чём-то.        Римус аккуратно поддерживал упругий, скользкий побег, пока Эмма подсыпала в новый горшок специально удобренную землю.        — Сохатый, а где твоя новая подружка? — раздался неподалёку нарочито громкий голос, который Римус научился узнавать с полуслова. — Чудовище-то куда-то подевалось. Небось, в своём болоте отлёживается после триумфа с Берк?        Сириус, развалясь на табурете и лениво ковыряя в земле палочкой, смотрел на Джеймса с язвительной ухмылкой. По его столу уже расползался зловещий синий грибок, который он наплевательски игнорировал.        Джеймс, который сосредоточенно начал пересаживать свой побег, даже не поднял головы.        — Отстань, Бродяга. Кому какое дело?        — А мне интересно! — не унимался Блэк. — Может, она, бедняжка, палочку свою до сих пор ищет? Или письмо братцу пишет, как её тут гриффиндорские хулиганы обижают? Вдруг Рабастан расстроится, что его сестричку чуть не размазали по стенке.        Римус замер, сжимая в руках ком земли. Только сейчас, после слов Сириуса, он осмотрелся и понял — Лестрейндж действительно не было. Её место за соседним столом пустовало. Странное чувство — смесь облегчения и какой-то тягостной пустоты — кольнуло его под ребро. Он не испытывал к ней особой симпатии. Все-таки небольшой остаток остался. Её брат, Рабастан, оставил в этих стенах такие шрамы, что о них до сих пор шептались по ночам. Он и его приятели травили учеников, мучили их, чуть не загнали в гроб того самого парня из Когтеврана пару лет назад. Римус помнил это. Помнил страх, что царил в замке, когда по коридорам безнаказанно расхаживала эта банда. Нет, жалости к фамилии Лестрейндж у него не было. Была лишь настороженность и знакомая по прошлому уроку злость на несправедливость, которая теперь казалась немного лицемерной.        — Наверное, в лазарете отлёживается, — продолжил Сириус, обращаясь уже ко всему классу. — Надеюсь, мадам Помфри выдаст ей успокоительное для её змеиной нервной системы. А то ещё набросится на кого-нибудь из-за корешка мандрагоры.        Он говорил громко, нарочито, чтобы все слышали. Эммелина бросила на него быстрый, неодобрительный взгляд, но промолчала. Остальные слизеринцы либо ухмылялись, либо делали вид, что не слышат.        И тут произошло неожиданное.        С другого конца стола, где сидели Нотт, Эйвери и Мальсибер, раздался спокойный, ледяной голос.        — Блэк, заткни свою пасть.        Все замерли. Даже Джеймс перестал смеяться. Сириус медленно повернул голову в сторону говорившего. Это был Нотт. Он сидел, выпрямив спину, его лицо было абсолютно бесстрастным, а скучающие глаза были устремлены на Сириуса. В них не было ни злости, ни раздражения. Лишь холодное, безразличное презрение.        — Прости, я не расслышал, — сладким ядом пролился Сириус, прикладывая руку к уху. — Кто-то что-то сказал? Или это мандрагора так пискнула?        Нотт не изменился в лице.        — Я сказал, заткнись. Твоё блеяние действует на нервы. И вообще, ты слишком много о себе возомнил, выродок.        Сириус медленно поднялся со своего места. Его поза выражала расслабленную уверенность, но Римус, знавший его лучше многих, видел, как напряглись его плечи.        — Нотт, Нотт, — протянул Сириус с притворной радостью. — А я думал, ты вообще разучился говорить. Всё молчишь и молчишь. Решил, наконец, показать на что способен?        — Мне не нужно ничего доказывать таким, как ты, — парировал Нотт. — Но, если ты ещё раз откроешь свой грязный рот в адрес отсутствующей ученицы нашего факультета, ты сильно пожалеешь.        — Ой, какой рыцарь нашёлся! — фыркнул Сириус. — Защитник убогих и обиженных! А что, Нотт, она тебе нравится? Эта нервная, дерганая змея? Или ты просто исполняешь приказ своего папочки — присмотреть за дочкой важных союзников?        В этот момент встал Эйвери. Его коренастая фигура выражала чистую агрессию.        — Слушай, Блэк, — он прорычал, подходя ближе. — Ты сейчас сам ляжешь в лазарет. Понимаешь?        Следом поднялся и Мальсибер. Он не сказал ни слова, лишь облизал свои тонкие, бледные губы, и в его масляных глазах заплясали весёлые, жестокие огоньки. Он явно получал удовольствие от нарастающего конфликта.        Трое против одного. Но Сириус не отступил ни на шаг. Напротив, на его лице расцвела опасная ухмылка, которая предвещала лишь одно — скорый взрыв.        — Какая компания собралась! — воскликнул он, разводя руками. — Эйвери, Мальсибер и наш милый, молчаливый Нотт! Слизеринская мафия. Ну давайте, куски дерьма, я затолкаю вас туда, откуда вы так благосклонно к нам явились.        — Нас троих вполне хватит, чтобы заткнуть твою грязную пасть, Блэк, — прошипел Эйвери. Его лицо исказила злоба. — Хочешь проверить? Без твоих телохранителей? — Он язвительно кивнул на Джеймса и Римуса.        Римус почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он ненавидел такие ситуации. Он ненавидел конфликты. Каждая клетка его тела требовала от него отступить, спрятаться, избежать драки. Но он не мог просто стоять и смотреть, как его лучшего друга сейчас разорвут на куски. Даже если этот друг сам был зачинщиком.        — Сириус, хватит, — тихо сказал он, делая шаг вперёд.        Сириус даже не взглянул в его сторону.        — Не мешай, Рем. Я тут с джентльменами беседую.        — Да, Люпин, не мешай, — подхватил Эйвери, ухмыляясь. — Или ты тоже хочешь побеседовать?        Джеймс, наконец, пришёл в себя от изумления внезапной наглости слизеринцев и встал рядом с Сириусом, достав палочку        — Если хотите драться, ребята, то давайте по-честному. Трое на трое. Или вы только толпой умеете?        — Угомони свою псину, Поттер. — вступил Мальсибер своим сладким, ядовитым голоском. — Которая позволяет себе оскорблять девушку нашего факультета в её отсутствие. Это же просто неприлично.        — Девушку? — Сириус язвительно рассмеялся. — Ты про ту, что недавно кувшин с соком швыряла? Какой герой, блядь, нашёлся! Подойди, мразь сюда, я тебе покажу, что псина с тобой сделает.        Профессор Стебль, наконец, заметила неладное. Её голос, усиленный магией, прорвался сквозь шум:        — Мистер Блэк! Мистер Эйвери! Немедленно прекратите! Или я выставлю вас всех из теплицы и нацеплю по сотне баллов с факультета!        Угроза подействовала. Эйвери нехотя опустил уже было поднятую палочку. Мальсибер разочарованно вздохнул. Нотт лишь медленно, с нескрываемым презрением, повёл глазами с Сириуса на Джеймса и обратно.        — Ты сегодня легко отделался, выродок, — тихо произнёс он, так что слышал только их тесный круг.        — Может повторишь мне это попозже? — парировал Сириус, но тоже понизив голос. — Наедине.        Конфликт был исчерпан, но напряжение в воздухе осталось. Все разошлись по своим местам. Римус с облегчением выдохнул, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихает. Он посмотрел на пустое место Лестрейндж. Теперь оно казалось ему не просто пустым. Оно было центром, вокруг которого сгущались тучи. Её не было здесь, но её присутствие ощущалось в каждом взгляде, в каждой колкости. И Римус с удивлением понял, что за весь этот переполох он не испытывал к ней ни капли злости. Лишь странное, щемящее чувство понимания. Потому что он тоже знал, каково это — быть причиной конфликтов, просто существуя. Быть тем, на кого смотрят и кого ненавидят не за поступки, а за то, что ты есть.        Он украдкой наблюдал за Ноттом, Эйвери и Мальсибером. Те отошли вглубь теплицы, к самым разросшимся, тенистым кустам, и стояли там, сбившись в тесную кучку. Эйвери что-то яростно, с шипением говорил, размахивая руками. Мальсибер кивал, его масляные глазки блестели возбуждённо. А Нотт… Нотт слушал молча, его лицо оставалось каменной маской, но время от времени он бросал короткие, острые взгляды в их сторону — в сторону Сириуса и Джеймса. В этих взглядах не было злости. Было холодное, расчётливое обещание расплаты. Римус сглотнул. Этот конфликт не был исчерпан. Он был лишь отложен.        — Так, внимание, класс! — голос профессор Стебль, обычно такой добродушный, сейчас прозвучал устало и напряжённо. Видимо, и она была не в восторге от только что произошедшего. — Поскольку сегодня мы работали в парах, вашим домашним заданием будет совместный проект. Каждая пара должна подготовить подробный отчёт о стадиях роста мандрагоры, с особым акцентом на методы безопасного обращения при пересадке. Письменно, пергамент не менее трёх футов. Сдать через неделю.        По классу пронёсся недовольный ропот. Совместные проекты всегда были головной болью, особенно когда пары складывались стихийно. Римус почувствовал лёгкий укол тревоги. Ему предстояло работать с Эммой Вэнити. Слизеринкой. Да, она была изгоем среди своих, но он почти ничего о ней не знал. Что, если она…        Его мысли прервало тихое, ровное слово, произнесённое прямо рядом с ним:        — Ладно.        Он обернулся. Вэнити смотрела на него своими спокойными, тёмными глазами. В них не было ни враждебности, ни подобострастия. Лишь деловая собранность.        — Встретимся вечером в библиотеке? — спросила она без лишних эмоций. — В семь. У дальних стеллажей по защите растений. Там тише.        Римус кивнул, немного ошарашенный такой прямотой.        — Да. Конечно. В семь.        — Хорошо, — она коротко кивнула и, повернувшись, начала собирать свои вещи.        Именно в этот момент его взгляд поймал движение. С той самой, тенистой части теплицы, на них смотрели. Смотрели несколько слизеринцев, не из компании Нотта. Они не говорили ничего, просто смотрели. И на их лицах было написано откровенное, брезгливое презрение. Презрение к нему, Римусу, гриффиндорцу — это было бы понятно. Нет. Они смотрели на Эмму. На свою же однокурсницу. И их взгляды говорили красноречивее любых слов: «Предательница. Общается с врагом. С тем, кто только что был против Нотта, Мальсибера и Эйвери». Эмма, почувствовав их взгляды, слегка выпрямила спину, но не обернулась. Она продолжала собираться с тем же спокойным, отстранённым видом, но Римус заметил, как чуть более резко, чем нужно, она захлопнула свою книгу. Она всё чувствовала. И игнорировала. У него сжалось сердце от невольного уважения. Быть изгоем в своём же доме — это было знакомо ему как никому другому.        Звонок, возвещающий об окончании уроков, прозвучал как выстрел, разряжающий обстановку. Все бросились к выходу, спеша уйти из этой напряжённой атмосферы. Римус, Джеймс и Сириус вывалились из теплицы в прохладный, промозглый воздух коридора. Дождь за окнами усилился, и тяжёлые капли барабанили по стёклам, пытаясь пробиться внутрь.        И едва дверь захлопнулась за ними, как взорвался Сириус.        — Вы видели этих ублюдков? — он швырнул свой рюкзак на каменный пол, и тот с грохотом отъехал в сторону. — Вы видели их рожи? Эти самодовольные, змеиные морды! «Блэк, заткни свою пасть!» — он передразнил Нотта, скривив губы. — Кто он такой, этот молчаливый кретин, чтобы мне указывать?        — Успокойся, Бродяга, — попытался вставить слово Джеймс, но его собственное лицо тоже было тёмным от гнева. — Просто слизеринское отродье, чего ты хотел?        — Я хотел, чтобы они знали своё место! — Сириус прошёлся по коридору, как тигр в клетке. — Они защищают эту… эту Лестрейндж! Вы вдумайтесь! Они, чьи братья и папаши творят Бог знает что, вдруг встали горой за какую-то нервную дуру, которая и палочку-то держать нормально не умеет! Они же сами на нее как на прокаженную смотрели! Это же лицемерие высшей пробы!        Римус молча поднял его рюкзак и протянул ему. Он понимал злость Сириуса. Понимал её прекрасно. Но та щемящая, одинокая фигура в кабинете Защиты не давала ему покоя, смешиваясь с образом Эммы Вэнити, героически переносящей презрение своих же однокурсников.        — Может, они не её защищали, — тихо сказал Римус, глядя куда-то в сторону запотевшего окна. — Может, они защищали идею. Факультет. Чтобы гриффиндорцы не думали, что могут безнаказанно травить кого угодно из Слизерина.        Сириус остановился как вкопанный и уставился на него с таким изумлением, будто тот только что предложил сдать Хогвартс Пожирателям.        — Ты что, совсем с катушек съехал, Лунатик? — он фыркнул. — Какую ещё идею? Их идея — это чистота крови и право травить всех, кто ниже их! А тут вдруг такая благородная позиция! Да они просто ищут повод на нас наброситься! Эта Лестрейндж — просто удобный предлог! Нотт вообще никогда пальцем о палец не ударил ни для кого, а тут вдруг такой рыцарь.        — Сириус прав, — поддержал Джеймс, складывая руки на груди. — Они все — лицемеры. До этого они молча наблюдали как ее травят. Сегодня мы это видели. Чушь собачья. У них свой план.        — Может быть, — устало согласился Римус. Он не хотел спорить. Он был слишком измотан. — Но это не меняет того, что мы сейчас в центре бури. И профессор Берк, и эта история с Лестрейндж… Нам нужно быть осторожнее.        — Осторожнее? — Сириус горько рассмеялся. — Нет, дружище. Осторожность — это не про нас. Если мы дадим им слабину, они нас сожрут. Нет, мы должны бить первыми. Жёстче. Чтобы они боялись даже пискнуть в нашу сторону.        Он сказал это с такой убеждённостью, с такой верой в свою правоту, что Римусу стало не по себе. В его словах была та же злость, та же готовность к насилию, что и у их врагов. Просто направленная в другую сторону. И он сам застрял где-то посередине, разрываясь между верностью друзьям и каким-то смутным, невыразимым чувством, что всё это — и с одной, и с другой стороны — неправильно. Что они все, как марионетки, танцуют под какую-то злую, невидимую дудку, и танец этот ведёт прямиком в пропасть.        — Ладно, — вздохнул он, сдаваясь. — Просто будь внимательнее. Нотт… он не такой, как Эйвери. Он опаснее.        — Все они опасны, — мрачно произнёс Джеймс. — Но мы — опаснее.        Они пошли по коридору, их шаги гулко отдавались под сводами. Дождь за окном не утихал. Римус шёл чуть позади, погружённый в свои мрачные мысли. Вечер в библиотеке с Эммой Вэнити теперь казался ему не рутинным домашним заданием, а очередной миной на и без того заминированном поле. И он с содроганием думал о том, что ждёт их всех завтра. И послезавтра. И до самого конца года. Большой зал гремел вечерней суетой. Тысячи свечей парили под потолком, отбрасывая трепетные тени на стены, украшенные знаменами факультетов. Воздух был густым и тяжёлым от запахов жареного мяса, свежего хлеба и сладких пирогов. Шум голосов, звон посуды, смех — всё это сливалось в один оглушительный звук, который, однако, не мог заглушить тревожный гул в собственной голове Римуса. Он сидел за гриффиндорским столом, механически ковыряя вилкой запеченный картофель, но не чувствуя ни малейшего голода.        Его взгляд, снова и снова, против его воли, возвращался к высокому столу преподавателей. Точнее, к одной-единственной фигуре за этим столом. Реджина Берк сидела прямо, с безупречной осанкой, её серебристое платье резко контрастировало с яркими мантиями других профессоров. Она не участвовала в общем разговоре, не улыбалась шуткам Дамблдора. Она ела медленно, с какой-то хищной, отстранённой грацией, и её глаза медленно скользили по залу. Вычисляя. Оценивая.        Римус следил за ней с затаённым, животным страхом. Он ждал, что её взгляд остановится на нём. Что она снова посмотрит на него с тем же голодным интересом, что и на уроке. Он мысленно проигрывал момент своей дуэли с Джеймсом, этот проклятый, неконтролируемый выброс силы. Каждый раз ему казалось, что вот сейчас. Сейчас она повернёт голову, и их взгляды встретятся, и она увидит в нём то, что он так яростно скрывал ото всех.        Но её взгляд ни разу не задержался на гриффиндорском столе. Он скользил мимо, холодный и равнодушный, как будто того инцидента и не было. И это пугало ещё больше. Было ли это игнорирование случайным? Или она просто выжидала? Копила информацию? Была так уверена в своей власти, что не считала нужным торопиться?        — …и потом я ему говорю, что, если он ещё раз так посмотрит на мой котёл, я его самого в него запихну! — Сириус, сидевший напротив, с упоением рассказывал какую-то историю про урок зельеварения, жестикулируя с ножом в руке. Джеймс хохотал, хлопая его по плечу. Питер хихикал, заливаясь румянцем.        Римус пытался улыбнуться, сделать вид, что слушает, но его нервы были натянуты до предела. Он видел, как Сириус бросает язвительные взгляды в сторону слизеринского стола, ища глазами ту самую, чьё отсутствие утром стало причиной ссоры. Римус молился, чтобы Лестрейндж не появилась. Чтобы этот день закончился хоть с каким-то подобием мира.        — Эй, Лунатик! — Сириус ткнул его локтем в бок, заставив вздрогнуть. — Ты вообще с нами или уже спишь? Пирог не понравился?        — Нет, пирог… пирог нормальный, — пробормотал Римус, отодвигая тарелку. — Просто устал.        — От чего устал? — удивился Джеймс. — День-то был весёлый! Дуэли, драки, почти что битва в теплице… Чего ещё для счастья надо?        Римус хотел было что-то ответить, но в этот момент его взгляд, скользнув мимо преподавательского стола, поймал движение у входа в зал. Высокая, парадная дверь приоткрылась, и в проёме возникла одинокая, хрупкая фигура.        Она стояла на пороге, бледная, как призрак, в своей слизеринской мантии, которая висела на ней, как на вешалке. Но что-то в ней изменилось. Утром она была сломленной, уничтоженной. Сейчас… сейчас она была собранной. Напряжённой. Её плечи были отведены назад, подбородок высоко поднят, а в огромных голубых глазах, вместо пустоты, горел холодный огонь. Она прошла по проходу между столами, и наступившая было тишина сменилась нарастающим шёпотом. Все смотрели на неё. На её сжатые в кулаки руки.        Она шла к своему столу, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на шёпот и насмешливые взгляды. Она была одна. Совершенно одна. И в этом одиночестве была какая-то дикая, отчаянная сила.        Сириус, конечно, не выдержал. Он отодвинул тарелку, развалился на скамье и громко, на весь зал, произнёс:        — О, смотрите-ка! — провозгласил он, указывая своим ножом в её сторону. — Феникс восстал из пепла! Или, в нашем случае, змейка выползла из своей норки. Ну что, мисс Чудовище, отлежалась? Набралась сил для новых подвигов? Надеюсь, вы пришли извиниться перед профессором Берк за свой жалкий вид на дуэли?        Джеймс фыркнул. Кто-то из гриффиндорцев неуверенно засмеялся. Лестрейндж замерла на полпути к своему столу. Она медленно, очень медленно повернула голову в их сторону. Её взгляд упал на Сириуса, и в нём не было ни страха, ни ненависти. Было лишь ледяное, безразличное презрение.        — Блэк, — её голос прозвучал тихо, но с такой металлической твёрдостью, что смешки моментально стихли. — Сделай одолжение всему человечеству.        Сириус приподнял бровь с наигранным интересом.        — Какое же, моя прелесть? Только давай что-то в рамках разумного. Прости, но ты не в моём вкусе.        — Нет, — она, не моргнув глазом парировала его ухмылку. — Исчезни. Ты — самое настоящее визуальное загрязнение, пожалей природу.        В Зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то за окном завывает ветер. Даже привидения замерли в изумлении. Римус почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он видел, как у Джеймса отвисла челюсть. Питер поперхнулся соком.        Сириус, король сарказма, мастер язвительных комментариев, несколько секунд просто молчал, переваривая услышанное. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменяясь полным, абсолютным непониманием, а затем — вспыхнувшей яростью.        — Что? — он произнёс это слово негромко, но с такой силой, что оно прозвучало громче любого крика.        Лестрейндж уже повернулась к нему спиной и продолжала свой путь к слизеринскому столу. Она шла с гордо поднятой головой, не обращая внимания на остолбеневшего Сириуса.        — Что она сейчас сказала? — Сириус повернулся к Джеймсу, его глаза горели. — Она что, назвала меня… визуальным загрязнением?        Джеймс, наконец, закрыл рот и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. На его лице читалось смесь шока и дикого, неподдельного восхищения.        — Визуальным загрязнением?! — Сириус поднялся со скамьи, его голос набирал громкость, срываясь на хрип. — Я, Сириус Блэк, визуальное загрязнение? Да она совсем ебанулась! Совсем!        Он с силой ударил кулаком по столу, так что тарелки подпрыгнули и зазвенели.        — Это же надо такое придумать! «Визуальное загрязнение»! Это что, новый уровень оскорблений у слизеринских выблядков?        Римус смотрел на него, и странное дело — вместо тревоги или раздражения он почувствовал… облегчение. Да, Сириус был в ярости. Но в этой ярости не было той опасной, хищной грации, что была у Берк. Это была простая, человеческая злость на оскорбление. И по сравнению с холодным, пронизывающим страхом, который он испытывал всего минуту назад, это было почти что благом.        — Успокойся, — наконец нашёл в себе силы сказать Римус. — Она просто ответила тебе тем же.        — Тем же? — Сириус фыркнул с негодованием. — Я называю её «мисс Чудовище» — это остроумно, это метафорично! А она… она выдаёт какой-то канцелярский термин! «Визуальное загрязнение»! Это же полный бред! У неё вообще есть чувство юмора?        — Думаю, после сегодняшнего дня у неё его не осталось, — сухо заметил Римус.        Но Сириус его уже не слушал. Он уставился на слизеринский стол, где Лестрейндж, не обращая ни на кого внимания, наливала себе в стакан воды. Её спина была прямой, поза — вызовом всему залу.        — Ладно, — прошипел Сириус, садясь обратно на скамью с видом человека, принявшего важное стратегическое решение. — Ладно. Игра начинается. Если она хочет войну слов, она её получит. Я найду, что ей ответить. Я придумаю такое, что она это запомнит на всю свою жалкую змеиную жизнь.        Римус вздохнул и снова посмотрел на высокий стол. Профессор Берк, как ни в чем не бывало, доедала свой ужин. Казалось, вся эта сцена с Блэком и Лестрейндж прошла мимо её внимания. Но Римус поймал момент — всего лишь секунду — когда её взгляд скользнул по Лестрейндж, сидящей за своим столом, и в её глазах мелькнуло нечто. Не гнев. Не осуждение. Удовлетворение. Как у садовника, увидевшего, что редкое, капризное растение наконец-то дало первый росток.        Ужин, наконец, подошёл к концу. Шумная толпа учеников хлынула из Большого зала в коридоры замка, и среди этого потока Римус пытался сохранить хотя бы видимость спокойствия. Внутри же всё кипело. Сцена с Лестрейндж и взрывная реакция Сириуса оставили после себя странное, двойственное ощущение. С одной стороны — щемящее сочувствие к девушке, которую травили со всех сторон. С другой — дикое, неподдельное удивление от её ответа. «Визуальное загрязнение». Это было настолько неожиданно, так далеко от привычных слизеринских оскорблений, что даже вызвало у него горькую усмешку. Она била не силой, а точностью. Попала в самую суть Сириуса с его болезненным самолюбием и любовью к эпатажу.        Но эти мысли тонули в более глубоком, тёмном беспокойстве. Взгляд профессор Берк. Это мимолётное удовлетворение в её глазах.        — Ну что, Рем, куда путь держишь? — Джеймс хлопнул его по плечу, выдергивая из тяжёлых раздумий. — Не на свиданье ли?        Римус почувствовал, как по шее разливается предательский жар.        — Какое свидание? — буркнул он, стараясь звучать максимально равнодушно. — Домашнее задание по травологии. Проект с Вэнити.        — Ага, конечно, проект, — протянул Сириус, который, казалось, уже немного отошёл от своего бешенства и снова вошёл в свою обычную, язвительную роль. Он шёл рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на Римуса с преувеличенной подозрительностью. — «Встретимся в библиотеке, у дальних стеллажей, там тише…» — он передразнил его голосом, полным фальшивой страсти. — Очень романтично. Только свечи не забудь и лепестки роз. А то, как же без них.        — Отвали, Бродяга, — Римус попытался отшить его, но голос выдал его с головой — прозвучал слабее, чем он хотел.        — Смотри, он краснеет! — восторженно заметил Джеймс, тыча пальцем в его лицо. — Наш затворник Луни покраснел! Это исторический момент! Значит, там всё-таки не только мандрагоры?        — Да бросьте вы, — пробормотал Римус, ускоряя шаг, но друзья не отставали, вертясь под ногами как щенки.        — Ну, Вэнити ничего такая, — философски заметил Сириус, делая вид, что обдумывает это. — Симпатичная, конечно, только вот странная, но фигура ничего. И глазки умные. Как раз для нашего заумного Лунатика.        — Может, ты ей свою библиотеку покажешь? — вставил Джеймс, и они оба фыркнули. — Только аккуратнее, а то ещё кого-нибудь из читателей пораните своими… энциклопедиями.        Римус стиснул зубы, чувствуя, как смех подкатывает к горлу, несмотря на всё его раздражение и тревогу. Черт возьми, они были невыносимы. Но в их глупых, пошлых шутках была такая знакомая, почти домашняя теплота, что сопротивляться было бесполезно. Они отвлекали его от мрачных мыслей, возвращали в реальность, где есть просто друзья, которые дразнят друг друга.        — Может, вы уже закончите? — он попытался сделать строгое лицо, но уголки его губ предательски дёргались. — Или вам больше нечем заняться, как только обсуждать мою личную жизнь?        — Личную жизнь! — Сириус подхватил это словосочетание, как собака кость. — Слышал, Сохатый? У него уже личная жизнь! А мы-то думали, что он только с книгами спит!        — Я слышал, у них в библиотеке есть очень уединённые уголки, — снова вставил Джеймс, подмигивая с преувеличенной похабностью. — За стеллажами с запретной литературой. Как раз для… изучения анатомии мандрагоры. Так сказать, углублённый курс.        На этот раз Римус не выдержал. У него вырвался сдавленный, хриплый смех, который он тут же попытался заглушить покашливанием. Это было ужасно не к месту, особенно после всего, что случилось сегодня. Но нервы были натянуты до предела, и эти идиотские шутки стали тем клапаном, через который вышло напряжение.        — Ладно, ладно, — он сдался, поднимая руки в знак капитуляции. — Вы меня раскрыли. Мы собираемся тайно пожениться среди книг по травологии. Мадам Пинс будет свидетельницей. Теперь вы довольны? Можете отстать?        Джеймс и Сириус разразились победным хохотом, который гулко разнёсся по высокому потолку коридора.        — Так бы сразу и сказал! — Сириус вытер несуществующую слезу. — Ну что ж, поздравляю, жених. Только смотри, чтобы она тебя своими корнями не опутала.        — Да, и если что, мы твои шафера, — добавил Джеймс, делая вид, что поправляет галстук. — Будем стоять с серьёзными лицами и держать букеты из ядовитых поганок.        Они дошли до развилки коридоров, где путь расходился — в сторону гриффиндорской башни и в сторону библиотеки. Друзья остановились, и их ухмылки стали чуть менее навязчивыми, чуть более тёплыми.        — Ладно, Лунатик, не задерживайся допоздна, — сказал Джеймс, уже более серьёзно. — А то ещё мадам Пинс усомниться в твоих чистых помыслах.        — И передай своей невесте, что её вкус в мужчинах вызывает вопросы, — закончил Сириус, но похлопал его по плечу вполне по-дружески.        Они развернулись и пошли своей дорогой, всё ещё перебрасываясь шутками. Римус смотрел им вслед, и на душе у него стало немного легче. Их дурацкие, неуместные шутки были своего рода щитом. Щитом от страха, от одиночества.        Он глубоко вздохнул, поправил на плече ремень с книгами и повернул в направлении библиотеки. Предстоящий вечер за учебниками с молчаливой слизеринкой уже не казался такой уж каторгой. По крайней мере, там не будет ничьих оценивающих взглядов. Только тишина, книги и простая, понятная работа. А это было именно то, что ему было нужно сейчас больше        Библиотека Хогвартса в вечерние часы была особенным местом. Гигантские, уходящие под самый потолок стеллажи, пахнущие древней пылью, переплётами из драконьей кожи и тайнами, хранимыми веками. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом перьев и отдалёнными, приглушёнными шагами мадам Пинс, обходившей свои владения. Свет от магических ламп, висящих в воздухе, был тёплым и мягким, отбрасывающим длинные, пляшущие тени, в которых легко было потеряться.        Римус шёл к дальним стеллажам, в отдел ботаники и травологии. Его собственные шаги отдавались гулко в звенящей тишине. После шума и гама Большого зала, после дурацких подначек друзей, эта благоговейная тишь действовала на него умиротворяюще. Здесь он всегда чувствовал себя в безопасности. Книги не смотрели на него осуждающе, не ждали от него силы или храбрости. Они просто были.        Он нашёл Эмму там, где и договорились — за большим дубовым столом, заваленным фолиантами и свитками. Она сидела, склонившись над каким-то древним трактатом, её тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение. Свет лампы выхватывал из полумрака её тонкие, сосредоточенные пальцы, перелистывающие страницы, и острый профиль. Она не заметила его приближения, полностью погружённая в чтение.        — Вэнити, — тихо произнёс он, чтобы не спугнуть.        Она вздрогнула и подняла голову. Темные глаза были немного уставшими.        — Люпин. Ты пришёл.        — Я сказал, что приду, — он поставил свой рюкзак на стол и сел напротив.        — Многие говорят, — она пожала плечами. — Но ты пришёл. Это хорошо.        Наступило небольшое, слегка неловкое молчание. Они были из разных миров. Гриффиндорец и слизеринка. Бывшая звезда квиддича и тихий затворник. У них не было ничего общего, кроме задания по травологии.        — Ладно, — Эмма отодвинула от себя трактат. — Я уже нашла кое-что по стадиям роста. Но информация разрозненная. В одних источниках пишут одно, в других — другое.        Её тон был деловым, собранным. Римус с облегчением кивнул. Дело. Они займутся делом. Это он умел.        — Давай систематизируем, — предложил он, достав пергамент и перо. — От прорастания семени до полного созревания. С указанием временных промежутков и ключевых признаков.        Они погрузились в работу. Первые полчаса прошли в почти полном молчании, нарушаемом лишь скрипом пера Римуса и шелестом страниц, которые перелистывала Эмма. Она оказалась удивительно компетентной. Её замечания были точными, она быстро ориентировалась в материале, находила противоречия и предлагала логичные решения. Римус, привыкший всё делать в одиночку, с удивлением обнаружил, что работать с ней… легко. Она не болтала попусту, не отвлекалась, мыслила чётко и структурно.        — Посмотри здесь, — она вдруг протянула ему книгу, указывая пальцем на абзац. — Пишут, что на третьей стадии мандрагора особенно чувствительна к лунному свету. Но в «1000 магических трав и грибов» об этом ни слова. Где правда? Римус нахмурился, сравнивая источники.        — Думаю, Феллида Спор права. Луна влияет на магические свойства, но не на скорость роста. Это распространённое заблуждение.        — Согласна, — кивнула Эмма, делая пометку на их общем пергаменте. — Исключаем.        Они продолжили работать. Неловкость постепенно таяла, сменяясь взаимным уважением к интеллекту друг друга. Римус ловил себя на том, что перестал напряжённо следить за каждым своим словом, боясь сказать что-то не то.        — Знаешь, — Эмма неожиданно нарушила тишину, не отрываясь от книги. — Мне нравится, как ты работаешь. Никакой суеты. Всё по делу.        Римус оторвал от пергамента удивлённый взгляд.        — Эм… спасибо. Ты тоже.        Она на секунду подняла на него глаза, и в них мелькнула тень улыбки.        — Со мной многие не хотят работать. Думают, раз я из Слизерина, значит, буду отлынивать или ещё что.        — А разве нет? — рискнул пошутить Римус, сам удивившись своей смелости.        Эмма фыркнула.        — Если бы я отлынивала, я бы до сих пор была капитаном команды. А не изгоем.        — Мне жаль, что так вышло, — тихо сказал он.        — Да чего уж там, — она махнула рукой, но он видел, как напряглись уголки её губ. — Не я первая, не я последняя. В нашем мире либо ты соответствуешь, либо тебя вышвыривают. — Она посмотрела на него. — А ты? У тебя в Гриффиндоре, наверное, проще? С твоими друзьями?        Вопрос застал его врасплох. Он подумал о Джеймсе и Сириусе, об их громких голосах, их бесшабашности, их верности. Да, с ними было проще. Но была и обратная сторона.        — Не всегда, — честно ответил он. — Иногда быть тихим среди громких — тоже непросто. Как будто ты всегда немного не в своей тарелке.        Эмма внимательно посмотрела на него, как будто видя впервые.        — Да. Это я понимаю. — Она отложила перо. — Ладно, хватит о грустном. Давай закончим с этой мандрагорой, а то мадам Пинс скоро нас выгонит.        Они снова вернулись к работе, но атмосфера за столом изменилась. Лёд растаял. Теперь они были не просто случайными напарниками, а двумя людьми, нашедшими неожиданную точку соприкосновения в своём одиночестве.        — Слушай, а твой друг, Блэк… — снова начала Эмма, уже ближе к концу их работы. — Он всегда такой… ядерный?        Римус вздохнул.        — Сириус? Да. Это его защитная реакция. Чем больше он боится или злится, тем громче он орёт и язвит.        — Блэк чего-то боится? — искренне удивилась Эмма. — Он же выглядит так, будто весь мир ему должен.        — Своей семьи, — коротко ответил Римус. — Своего прошлого. Того, что он может стать таким же, как они. Поэтому он так яростно нападает на всё, что хоть отдалённо напоминает ему о доме.        Эмма задумалась, катая в пальцах перо.        — Понятно. Значит, наша новая Лестрейндж для него — как красная тряпка для быка.        — Да, — согласился Римус. — Что-то типа этого. Но и она не отстает. Сегодня она ему так зарядила, он, кажется, до сих пор в ступоре.        — «Визуальное загрязнение»? — на губах Эммы дрогнула улыбка. — Да, это я слышала. Шедевр. Никакого пафоса, одна чистая правда. Блэк, я смотрю, чуть не взорвался от злости.        Римус не сдержал лёгкой усмешки.        — Примерно так.        Они переглянулись, и в этот момент между ними пробежала искорка не то чтобы дружбы, но какого-то взаимопонимания. Они были из разных факультетов, из разных миров, но оба знали, каково это — жить в тени чужого ожидания и чужого гнева.        — Ладно, — Эмма потянулась, с хрустом разминая спину. — Думаю, на сегодня хватит. Мы хорошо поработали.        Римус посмотрел на исписанный пергамент. Они и правда сделали больше, чем он ожидал.        — Да. Спасибо.        — Не за что, — она собрала свои книги. — Тогда встретимся в среду? Проверим, что написали, и доведём до ума.        — В среду, — кивнул он.        Он смотрел, как она уходит между стеллажами, её тёмная фигура растворялась в тенях библиотеки. И впервые за этот долгий, бесконечно трудный день он почувствовал не тяжёлую усталость, а странное, тихое спокойствие. Возможно, не всё было так безнадёжно. Возможно, даже здесь, в этом разделённом войной замке, можно было найти кого-то, кто поймёт. Не героя, не чудовище. Просто человека.        Он вышел из библиотеки, и тишина, которая там царила, сменилась гробовой, зловещей тишиной ночного замка. Гулкие, пустые коридоры были погружены в полумрак, нарушаемый лишь редкими факелами, трещавшими в железных держателях. Их колеблющийся свет отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени, которые казались живыми и готовыми в любой момент наброситься на одинокого путника. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим старым камнем, воском и чем-то ещё — невыразимым, древним, что всегда витало в Хогвартсе по ночам.        Римус шёл по направлению к гриффиндорской башне, засунув руки в карманы мантии. После спокойного, почти умиротворяющего вечера в библиотеке с Эммой, эта ночная прогулка сквозь лабиринт пустынных переходов вызывала у него странную тревогу. В голове ещё звучали отголоски их разговора — негромкого, лишённого пафоса, но такого человеческого. Он ловил себя на том, что думает о ней не как о «слизеринке» или «изгое», а просто как об Эмме. Умной, собранной, одинокой девушке.        Но чем ближе он подходил к жилым башням, тем сильнее становилось другое, привычное и гнетущее чувство — ожидание. Ожидание того, что его друзья уже ждут его в общей гостиной, готовые с новыми силами приняться за свои расспросы и подначки. Он мысленно готовил ответы, отшучивался, пытался представить, как переведёт разговор на другую тему. Может, на завтрашнюю пробу по квиддичу? Или на новую выходку Пивза? Ему нужно было что-то, что отвлечёт их от темы «свидания» с Вэнити.        Он свернул за угол, поднялся по короткой лестнице и оказался в длинном, прямом коридоре, ведущем прямиком к посту Толстой дамы. Факелы здесь горели чуть ярче, и на стенах висели портреты спящих волшебников и волшебниц, которые посапывали и ворочались в своих рамах. Он уже почти расслабился, почувствовав близость своего «дома».        И тут он увидел её.        В дальнем конце коридора, из ниши, где, вероятно, находилась потайная дверь в её кабинет, вышла Реджина Берк.        Она двигалась бесшумно, её тёмная мантия сливалась с тенями, и лишь загорелое, резко очерченное лицо плыло в полумраке. Она шла ему навстречу, не спеша, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, будто она обдумывала что-то очень важное.        У Римуса похолодело внутри. Вся кровь отхлынула от лица, сердце замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что стало трудно дышать. Он инстинктивно попытался стать меньше, незаметнее, прижаться к стене, слиться с одним из портретов. Но было поздно. Она уже заметила его. Её взгляд скользнул по нему, оценивая, сканируя.        Они сближались. С каждым его шагом, с каждым её бесшумным движением расстояние между ними сокращалось. Римус смотрел в пол, на свои ботинки, на каменную кладку под ногами, лишь бы не встречаться с ней глазами. Он чувствовал её приближение как физическое давление. Воздух вокруг словно сгущался, становился тяжёлым и звенящим.        Она заговорит. Сейчас она обязательно заговорит. Спросит, что я делаю тут один так поздно. Спросит о том заклинании. О силе. Начнёт расспрашивать.        Он мысленно лихорадочно готовил ответы. Готовил оправдания.        «Был в библиотеке. Делал уроки. Засиделся».        Звучало жалко и неубедительно.        Они поравнялись. Он был от неё на расстоянии вытянутой руки. Он чувствовал исходящий от неё холод, словно от глыбы льда. Чувствовал лёгкий, едва уловимый запах — не духов, а чего-то резкого, химического, как озон после грозы или как старые, прокопчённые магические артефакты.        И тут он совершил ошибку. Он не выдержал и поднял на неё взгляд.        Их глаза встретились.        Её взгляд был пустым. Абсолютно пустым. В нём не было ни интереса, ни подозрения, ни угрозы, ни даже простого узнавания. Она посмотрела на него так, как смотрят на мебель. На пустое место. На пыль в углу. Это был взгляд сквозь него, будто его не существовало вовсе.        Она не замедлила шаг. Не кивнула. Не промолвила ни слова. Она просто прошла мимо. Её плечо почти коснулось его плеча, и он почувствовал ледяной холод, исходящий от её одежды.        Римус замер на месте, не в силах пошевелиться. Он стоял, слушая, как звук её шагов затихает в противоположном конце коридора. Только когда полная тишина снова воцарилась вокруг, он смог сделать прерывистый, дрожащий вдох.        Это было хуже, чем любая конфронтация. Хуже, чем гнев, чем насмешка, чем допрос. Это было полное, тотальное игнорирование. Она не увидела в нём ничего. Ничего стоящего её внимания. После того пристального, голодного взгляда на уроке, после того как она заметила его «необычную силу», это равнодушие было оглушительным ударом.        Что это значило? То, что он ошибся? Что его вспышка силы не показалась ей чем-то особенным? Или… или это было частью чего-то большего? Может, она просто отложила его в сторону, как откладывают инструмент, который пока не нужен, но может пригодиться позже?        Он почувствовал приступ тошноты. Холодный пот выступил на его спине. Весь тот мимолётный покой, который он обрёл после разговора с Эммой, испарился, как будто его и не было. Его снова охватил знакомый изнутри страх. Страх быть неизвестно чем. Страх перед тем, что о нём думают, что от него ждут.        Он медленно, будто противясь невидимому сопротивлению, поплёлся дальше, к гриффиндорской башне. Но теперь образы весёлых, кричащих друзей не вызывали в нём раздражения. Они казались ему единственным якорем в этом море ледяного, безразличного ужаса. Ему хотелось поскорее оказаться в шумной, тёплой, пахнущей печеньями и дурачеством гостиной. Хотелось услышать голос Сириуса, хотелось, чтобы Джеймс снова начал его дразнить. Любая человеческая реакция, даже самая дурацкая, была сейчас лучше, чем это всевидящее, всепонимающее ничего в глазах Реджины Берк.        Он подошёл к портрету Толстой дамы и прошептал пароль, и когда потайная дверь открылась, обдавая его волной тепла и смеха, он почувствовал, как с его плеч сваливается тяжёлый, невидимый груз.        Переступив порог гриффиндорской гостиной, он словно попал в другой мир. Тот самый, что всего несколько минут назад казался ему источником раздражения, теперь обрушился на него волной почти физического тепла и шума. Воздух был густым от запаха жареного попкорна, который кто-то готовил в камине на волшебном огне, сладкой патоки и сушёных трав. Огромное, уютное помещение было залито тёплым светом множества ламп и пляшущими отблесками пламени из камина. Повсюду сидели и лежали студенты в своих алых и золотых мантиях — кто-то доучивал уроки, кто-то играл в волшебные шахматы, которые яростно ругались друг с другом, кто-то просто болтал, смеясь и перебивая друг друга.        И в самом центре этого хаоса, развалясь на самых мягких диванах прямо перед камином, восседали Джеймс и Сириус. Джеймс что-то рассказывал, размахивая руками, а Сириус, полулёжа и закинув ногу на подлокотник, с насмешливым видом наблюдал за ним. Питер ютился рядом на пуфе, увлечённо жуя попкорн и с восхищением глядя на приятелей.        Римус замер у входа, давая глазам привыкнуть к свету, а ушам — к гомону. После леденящей тишины коридоров и ледяного взгляда Берк этот гвалт был как бальзам на душу. Но вместе с тем накатила знакомая усталость. Сейчас начнётся. Обязательно начнётся.        — А вот и наш любовник! — Сириус заметил его первым. Его голос легко перекрыл общий шум. Он не стал кричать, но сказал это с такой театральной выразительностью, что несколько ближайших групп студентов обернулись с улыбками. — Ну что, поведай нам о своих победах! Как прошло свидание среди пыльных фолиантов?        Римус тяжело вздохнул и поплелся к их дивану, чувствуя себя приговорённым к казни.        — Это был не свидание, Сириус. Мы работали над проектом.        — О, «работали»! — подхватил Джеймс, подмигивая окружающим. — Это, наверное, новый кодекс для поцелуев? «Можно я поработаю над твоими губами?»        Джеймс вытянул вперед губы уточкой, и закрыл глаза, поддаваясь вперед. Вокруг раздался взрыв хохота. Римус почувствовал, как по щекам разливается жар. Он рухнул на свободное кресло напротив них, скинул рюкзак и провёл рукой по лицу.        — Вы невыносимо раздражающие. Вы это знаете?        — Знаем, — без тени раскаяния ответил Сириус, удобнее устраиваясь. — В этом наша прелесть. Так что, рассказывай. Над чем вы там «работали», кроме мандрагор? Может, над взаимном опылении?        — Сириус! — Римус попытался сделать строгое лицо, но это было бесполезно.        — Ну, Вэнити и правда ничего такая, — вставил Джеймс с ухмылкой. — Как раз для нашего Римуса. Ему же скучно с нами, дураками, ему подавай интеллектуальные беседы.        — Да, я представляю, — Сириус приложил руку к сердцу с пафосным видом. — Сидят они там, и наш Луни такой: «Ах, Эмма, как поразительно синхронизированы лунные циклы с вегетационным периодом мандрагоры!» А она в ответ: «О, Римус, как тонко ты подметил! Давай обсудим это за чашечкой чая!»        Он передразнил их высоким, сюсюкающим голосом. Джеймс закатился хохотом, а Питер фыркнул попкорном.        Римус сидел, сжав кулаки на коленях, и пытался сдержать смех, который, к его ужасу, подкатывал к горлу. Это было ужасно. Абсолютно ужасно и совершенно не к месту после встречи с Берк. Но чувство юмора его друзей было настолько абсурдным и настолько… живым, что сопротивляться было невозможно.        — Вы закончите когда-нибудь? — пробормотал он, глядя в огонь камина, чтобы скрыть дрожащие губы.        — Он стесняется! — восторженно заметил Джеймс. — Смотри, Бродяга, он снова краснеет! Наш суровый пушистик краснеет при мысли о девушке!        — Я не краснею! — возмутился Римус, чувствуя, как жар заливает его уши и шею. — И хватит называть меня пушистиком!        — А что? Тебе больше нравится «оборотень в стильном свитере»? — не унимался Сириус. — Или «ночной хищник библиотечных залов»?        Эти слова, сказанные в шутку, больно кольнули Римуса в самое сердце. Но он не подал вида, лишь сглотнул и покачал головой.        — Вы оба — психи. И у вас, что, нет дел поважнее, чем следить за моей личной жизнью?        — Опять личная жизнь! — Сириус поднял брови с преувеличенным удивлением. — Сохатый, ты слышишь? Наш мальчик взрослеет! Скоро он будет приходить под утро, с помятым воротничком и с таинственной улыбкой на устах!        — Может, она ему уже свитер связала? — подключился Джеймс. — С гербом Слизерина? Ой, нет, она же у них в немилости. Значит, с гербом Гриффиндора! Чтобы все знали, чья она девчонка!        Римус не выдержал. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между стоном и смехом. Он закрыл лицо руками, трясясь от хохота, который он уже не мог сдержать.        — Вот видишь! — торжествующе воскликнул Сириус. — Он сломлен! Наша миссия выполнена!        — Ладно, ладно, — Римус, наконец, перестал смеяться и вытер глаза. — Вы добились своего. Вы оба — конченные идиоты, и я не знаю, за что я вас терплю.        — За нашу неотразимую харизму, — беззастенчиво заявил Джеймс, перебрасывая ему тарелку с попкорном. — И за то, что мы не даём тебе превратиться в такого же затворника, как мадам Пинс.        Римус взял попкорн и отправил в рот горсть. Он был тёплым, солёным и на удивление вкусным. Он сидел среди своих шумных, невыносимых, верных друзей, слушал их дурацкие шутки, и на душе у него становилось спокойнее. Страх от встречи с Берк отступил, превратившись в смутную, далёкую угрозу. Здесь, в этой комнате, пахнущей попкорном и домашним уютом, он был под защитой. Здесь он был просто Римусом. Не подозрительным учеником с тёмной тайной. Не объектом чьего-то изучения. А одним из парней.        — Кстати, о Вэнити, — Сириус вдруг сказал уже более серьёзно. — Слизеринцы её не жалуют. Если увидят, что она с тобой трется, ей может несладко прийтись. В последнее время они как-то особенно озверели.        Римус кивнул, и остаток веселья мгновенно улетучился.        — Я знаю.        — Так что, если что, мы рядом, — просто сказал Джеймс, и в его голосе не было ни шутки, ни подначки. Была простая, мужская уверенность.        Римус снова кивнул, слов не находя. Он смотрел на огонь в камине, слушал, как Сириус начинает рассказывать какую-то новую небылицу, и чувствовал, как тяжёлый камень на его душе понемногу становится легче. Мир за стенами башни был полон опасностей, загадок и ледяных взглядов. Но здесь, сейчас, ему было тепло. И это было главным.