Обреченные. Проклятие крови

Поттер шествовал по коридору седьмого этажа, закинув руки за голову. На его лице — такая самодовольная ухмылка, что, если бы кто-нибудь догадался выставить ее на витрине, студенты Хогвартса обходили бы витрину стороной из чистой зависти. Черт подери, да он чертовски хорош. Семь дней. Целых семь, мать их, суток контролируемой, почти аристократической адекватности. Это же надо — он не устроил ни одного скандала, не влип в ни один замес, не преследовал Лили с глазами умирающего от любви фестрала. Ну, почти. Он не пропустил ни одной тренировки, и, что удивительно, не выгорел к чертям от собственной ответственности. Вел себя, как взрослый человек — короткие, четкие команды, без воплей, без театра. Даже выходки Сириуса с бладжерами, которые обычно грозили командной летальностью, он ухитрился обернуть в пользу общего дела. А еще — дежурства. Он честно отдежурил свою неделю старосты и ни разу не втянулся в перепалку с слизеринцами, хотя у некоторых морды прям-таки просили волшебного пенделя. Да что уж там — он даже не клеился к Эванс. Ну… не напрямую. Один-два светских комплимента — разве это «клеиться»? Это так, элементы обаяния. Флер вежливости. Но главное — она заметила. Он видел, как Лили бросала на него взгляды. Не с раздражением, нет — скорее, с осторожным интересом, как будто он был новым видом разумного Джеймса Поттера, умеющего не устраивать сцен. Один раз она даже кивнула. Кивнула, когда он помог первокурснику донести стопку книг. Это был не просто кивок. Это было почти пророчество. Если бы где-нибудь в небесах существовала армия триумфальных гиппогрифов — они маршировали бы у него в груди. Он выиграл. И ему срочно нужно было поделиться этой победой. Джеймс ворвался в гостиную Гриффиндор. И тут все пошло не так. Компания в сборе — казалось бы, повод для радости. Но то, что он увидел, больше напоминало акт второсортной драмы, поставленной без режиссера. Сириус восседал в своем любимом кресле у камина — поза расслабленная, выражение лица — «мне все до лампы», но правая нога выдавала правду: ритмичная, нервная дробь по полу. Он не просто был в дурном настроении — он был опасен. После вчерашней «вылазки» с Лестрейндж он вернулся с царапиной на скуле и выражением лица, как у человека, изучающего способы поджечь мир и выйти сухим из воды. Джеймс утром рискнул ткнуть его палочкой, но Сириус повернулся к нему с таким взглядом, что даже у портретов в гостиной нервно задёргался глаз. В такие моменты Бродяга был особенно гадливым. Что, черт возьми, произошло в той проклятой хижине? Римус сидел напротив, носом к книге, переплет которой, по всем признакам, хранил в себе как минимум проклятие среднего уровня. Вид у него был бледный, глаза в тенях, руки — напряженные. Он снова ушел в свои исследования, и, как ни пытался он это отрицать, Поттер видел — дело пахло не академическим интересом. Это все началось с новой профессорши по ЗОТИ, чьи взгляды были такими, что зеркало в классе запотевало. И с того момента Римус как будто соскользнул в кроличью нору из книг, слухов и собственных опасений. А между ними, как застрявший между двух дверей — Питер. Он сидел, как обычно, с лицом мопса, которому не дали поиграть. Глаза метались от одного к другому, будто искал, кого бояться в первую очередь, и куда деть руки, чтоб не мешали. Живой наблюдатель эмоционального краха. Настроение Джеймса сдулось моментально. — Ну что, товарищи, — начал он, внося в гробовую атмосферу дух праздника, — я тут, значит, святой неделю как. Прямо монашка, блин. Ни одного проступка. Лили аж в замешательстве. Думаю, еще одна такая неделя, и она сама позовет меня в «Три метлы» на сливочное. Ну? Какие будут овации? Сириус медленно перевел на него взгляд. В глазах, где обычно плясали искры веселья, теперь была лишь пустота. — Поздравляю, — сказал он, безжизненно. — Может, выбьешь себе медаль? «За героическое укрощение собственной ебаной сущности». Джеймс усмехнулся, но уже не так уверенно. — А тебя что, с утра кто-то покусал? Или тебя на раздаче радости кинули? Сириус лишь криво усмехнулся, без звука. Взгляд — в камин, туда, где треск поленьев, видимо, сообщал ему что-то более важное, чем весь остальной мир. — Не твое оленье дело, Поттер. Поттер. Он назвал его «Поттер». Джеймс невольно поежился. Знакомый холод под кожей. Когда Сириус так называет — значит, дело уже не просто серьезное, а пахнет драмой на весь факультет. Он повернулся к Римусу. — Рем, а ты чего такой? Опять Берк путается у тебя в голове? Римус дернулся, поднял глаза. Вид у него был… встревоженный. — Нет, все нормально. Просто… читаю. — Что читаешь? — не отставал Джеймс, чувствуя, как его день разваливается по швам. — Историю магического законодательства, — выдал Римус с такой скоростью, что стало ясно — врет. Книга тут же захлопнулась, подняв облако пыли. Глава, должно быть, была про «Статья первая: не суйся в запретные разделы, пока не готов умереть». Питер тем временем развел руками. Он капитулировал. Джеймс обвел взглядом комнату. Его триумф превратился в фарс. Главная надежда — Сириус — на грани ареста за эмоциональное убийство. Римус — в бегах от здравого смысла. Питер — инвентарь. Нет, так дело не пойдет. Нужен был план. Звездный, безумный, отчаянный — как и все, что они когда-либо затевали. Может, вернуться к классике? Подсунуть Снейпу живую жабу в трусы? Добавить немного волшебной комедии в унылый сентябрь? Он уже собирался поделиться этой идеей, когда дверь в гостиную отворилась. И вошла Эванс. О, проклятие. Зеленая кофта, огненные волосы, осенняя свежесть, которая почему-то пахла победой. В руках — пара книг, в походке — целеустремленность, от которой Джеймс забыл, как дышать. Их взгляды встретились. Миг — и все. Время, как водится в такие моменты, из вежливости споткнулось и упало. Лили Эванс, вечная хранительница хладнокровия и саркастических подколов, внезапно залилась таким румянцем, что, будь она фруктом, — стала бы идеальным экспонатом на витрине с надписью «только сегодня, только спелые». Щеки вспыхнули, шея — заалела, даже кончики ушей запылали. Она резко опустила глаза, будто в полу вдруг образовалась важная географическая карта, и крепче сжала книги, до белых костяшек. И пошла. Ни слова, ни взгляда — просто быстро и демонстративно по диагонали комнаты, как будто просто мимо проходила. По чистой, непричастной случайности. Святые гиппогрифы. Она покраснела. Из-за него. Поттера. Где-то в груди Джеймса взметнулось нечто золотое и триумфальное, как будто сто снитчей сорвались с цепи и устроили в сердце парад победы. Его чертова неделя стоического, героического самообуздания наконец-то принесла плоды. Она перестала смотреть на него, как на надоедливого, вечно воющего таракана. Это было началом. Почти чудом. Почти признанием. Он уже представлял, как подходит к ней — с ленивой полуулыбкой, как из рекламы метел для квиддича, предлагает помочь с книгами, произносит что-то томное, может, строчку из какого-нибудь глупого, но благородного стихотворения… Ну, ради искусства. Ради момента. Но именно в этот момент, как назло, из глубины кресла раздался голос. — Ну конечно, — Сириус не шелохнулся, все так же глядя в камин. — Целую неделю крутится, как выдрессированный пудель, с хвостом поджатым, ждет, когда за послушание кинут косточку. Смотри-ка, сработало. Наша неприступная мисс Эванс покраснела. Удар — прямой, без разминки. Джеймс почувствовал, как кровь бросается в лицо, но на этот раз — от ярости. Он развернулся к Сириусу резко, почти беззвучно, будто тело само решило, что хватит. — Заткнись, Бродяга. Сириус, наконец, повернул к нему голову. Его губы изогнулись в улыбку — но от той привычной кривой ухмылки осталась лишь тень. Это была не улыбка, это был оскал. В глазах — ни намека на шутку, только чистая злость. — А что? Правда глаза режет? Целую неделю ты ходил в маске примерного ученика — и вот, пожалуйста. Награда: дама загорелась. Поздравляю, герой. Только не забыл ли ты, как быть собой, пока притворялся? Лили, проходя мимо, будто наткнулась на невидимую стену. Она замерла. Не обернулась, не спросила, не вмешалась — просто выпрямилась. Джеймс видел, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в книги. А щеки… щеки уже не редели от смущения. Это был багровый гнев, смешанный с холодом унижения. Она метнула взгляд — один. Резкий. Не на Сириуса. На него. В этом взгляде не было крика — но он кричал. Он ломал. Он рвал в клочья все его надежды, планы, мечты, пиво в «Трех метлах», стихи, улыбки, теплые вечера. Все. В один-единственный миг. И все, что Джеймс смог выдохнуть сквозь стиснутые зубы: — Ах ты ж конченый ублюдок… Сириус приподнял бровь — изящно, холодно. В этом движении было больше пренебрежения, чем в сотне слов. — Что? Я просто сказал вслух то, о чем все думают. Ну, кроме Питера. Он, вероятно, размышлял о завтраке. Питер, сидящий ближе всех, вздрогнул, как застуканный под ворованной скатертью. Его лицо приняло обиженный вид. Лили, не проронив ни слова, резко развернулась и вышла из гостиной. Каблуки ее цокали по каменному пол. Каждый шаг был финальной точкой. Приговором. Джеймс смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. Все его утро, такой честно заработанный, почти святой подъем, обернулся болотной лужей, в которую кто-то плюнул. Он повернулся к Сириусу. Тот все еще сидел у камина. — Ты доволен? — хрипло выдохнул Джеймс. Сириус встал. Медленно, плавно — как хищник, не спешащий, потому что уверен в победе. Он подошел ближе, окинул Джеймса холодным взглядом и пожал плечами. — Не особо. Но хуже мне точно не стало. И с этими словами он повернулся и пошел прочь, даже не глянув назад. Гостиную обдало пустотой. И тишиной. Джеймс остался стоять посреди комнаты — один, с кулаками, сжатыми так, что побелели пальцы. С ощущением, будто его обокрали. Прямо на глазах у всех. Хуже всего было то, что он даже не понимал, за что именно. Он не думал. Просто пошел следом. Все это — цирк, язвы, подколы, а теперь еще и Лили… Это была война. Он дошел до двери в спальню, и та, как назло, захлопнулась прямо перед ним. Он не стал ее открывать. Джеймс просто разогнался и с размаху врезался в нее плечом. Старая дверь вздрогнула, затрещала, а потом поддалась, выпуская в воздух облако щепок и злобы. Джеймс вошел в комнату. Сириус стоял посреди нее, спиной к Джеймсу. И когда дверь с грохотом вынесло, он даже не вздрогнул. Обернулся медленно, как будто знал, что Поттер появится. В его глазах не было ни капли удивления. Только та же, тяжело пульсирующая ярость. — Что, Поттер, не до?.. — начал он с ленивой усмешкой. Договорить не успел. Джеймс пересек комнату за два шага и ударил. Кулак врезался в челюсть Сириуса с такой силой, что по пальцам отдалось до самых костей. Глухой хруст, будто лопнул лед под ногами. Голова Сириуса резко мотнулась назад. На миг все стихло. Даже воздух. Только их дыхание — прерывистое, надрывное, горячее. Сириус медленно провел языком по щеке, выплюнул на пол каплю алой слюны, и глаза его потемнели. В них зажглось что-то маниакально-злорадное. — Наконец-то, — выдохнул он, будто получил долгожданный подарок. — А то уж думал, ты навсегда в монашку записался. И прежде чем Джеймс успел отреагировать, Сириус метнулся вперед — не кулаком, не словом, всем телом. Они рухнули на кровать, та взвизгнула пружинами. Покрывало смялось в клубок, и началась драка — настоящая, грязная, без разбора, без тактики, без волшебства. Джеймс вцепился в горло Сириуса, яростно, по-звериному. Тот, рывком дернувшись, ударил его лбом в переносицу. Перед глазами Джеймса вспыхнули звезды, болезненно, как если бы в голову влетел бладжер. Он ослабил хватку — и сразу проиграл позицию. Сириус вывернулся, оказался сверху и без промедлений врезал ему в ребра. Боль разлилась огненной дугой, Джеймс застонал, но не сдался. Он рвался, извивался, пытался сбросить с себя противника, но Сириус в уличной драке был как дома — тяжелый, сильный, и, в отличие от своего друга, не сдерживавший ярость. — Что случилось, а? — прорычал он, нависая над ним. — Сломал тебе твой идеальный роман с мисс Неприступность? Извини, что посмел напомнить, кто ты есть на самом деле! — Да пошел ты! — выдохнул Джеймс, ударив коленом наугад. Почти попал, но Сириус, сволочь, увернулся в последний момент. — Не выйдет, Поттер! Думаешь, я не видел? Ты бы выстелил ей дорожку из собственной спины, лишь бы она хоть раз улыбнулась тебе. А как только сценарий не по плану — сразу в ход кулаки? Вот ты какой на самом деле! Эти слова попали. Не в живот, не в грудь — в самое сердце. Глубоко. Туда, где живет гордость. Джеймс рванулся, и теперь он оказался сверху. Сириус дернулся, но было поздно. Джеймс навалился всем весом, схватил его за куртку и начал трясти. — А ты? — прошипел он. — С чего ты вдруг решил, что имеешь право вести себя как последнее дерьмо? Что, Блэк? Что случилось после этой гребаной отработки с Лестрейндж? Что тебя так переклинило? Сириус не отвечал. Только боролся. По-звериному, молча, сжатый, как волк в капкане. Глаза его были дикими, лицо — искажено. Казалось, он скорее прогрызет себе глотку, чем скажет хоть слово. И в проеме, где еще торчали щепки и следы от недавнего тарана, возникли две фигуры. Римус — бледный, с встревоженными глазами. Питер — за его плечом, вжавшийся в стену, будто надеялся слиться с нею по кирпичику. — Джеймс! Сириус! Прекратите! — крикнул Римус, сделав шаг вперед. Они не слышали. Точнее, слышали, но уже не были в этом мире. Заперты в своем аду — темном, душном, тесном. Построенном на обидах, молчании и усталости от недосказанного. Там, где нет места словам. Только удары. Джеймс занес кулак снова. Но Сириус успел. Его ладонь перехватила руку в воздухе. Мгновение — и они остались так: лица в полуметре, дыхание тяжелое, пальцы сплелись в мертвой хватке, трясущейся от ярости. Два зверя. Два брата. Кровь. Ссадины. Пот. И на дне всего этого — злость, которую нельзя было выговорить. Не перед Римусом. Не перед Питером. Не перед собой. — Говори! — выдохнул Джеймс сквозь стиснутые зубы, вжимая Сириуса в пол изо всех оставшихся сил. Плечи горели, руки дрожали от напряжения, а голос срывался на хрип. — Что она тебе сделала, эта Лестрейндж, что ты теперь рычишь на всех подряд?! Эта фамилия заставила Сириуса вздрогнуть — едва заметно, но Джеймс это почувствовал. В глазах друга, на одно короткое мгновение, мелькнуло нечто. Не злость, не усталость, а что-то другое — глубже, сложнее. Но миг прошел, и все смыло — новым приливом ярости, еще более ледяной и беспощадной. — Ничего! — рявкнул Сириус и оттолкнул Джеймса с такой силой, что тому показалось, будто по груди прошелся гиппогриф. Он отлетел назад, неудачно врезавшись плечом в каменную стену. Сухой, мясистый звук столкновения, и Джеймс, чертыхнувшись, осел на пол. Плечо жгло. Воздух будто выжгло из легких. Они сидели друг напротив друга: в разорванной одежде, с кровью на губах, синие пятна уже проступали под кожей — будущие фингалы, еще не оформившиеся, но обещающие быть живописными. Дышали тяжело, рвано, как после битвы. А ведь, по сути, это и была битва. Сириус сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене — тупо, не мигая. Словно в ней был выход. Или пустота, в которую можно уйти. На пороге стояли Римус и Питер. Переступить порог они не решались. Как будто боялись, что дружба, рассыпающаяся в этой комнате, заразна. — Блять… — Джеймс медленно поднял руку, пытаясь пошевелить плечом. Хруст, и в ответ — резкая боль. Он застонал. — Ты мне, кажется, ключицу сдвинул, ублюдок. Мастер боя без грации и понятия о приличии. Он ожидал ответа — колкости, чего-нибудь с фирменной ядовитостью. Ожидал услышать: «Сам напросился», или «Это тебе за то, что строишь из себя святого Поттера». Но вместо этого Сириус повернул к нему голову — медленно, как будто забыл, как это делается. И посмотрел. Впервые за все это время — по-настоящему посмотрел. И взгляд у него был не злой. Не даже усталый. Взгляд был… растерянный. Почти детский. Словно Джеймс только что начал говорить на каком-то забытом древнем языке, и Сириус пытался уловить смысл, не зная ни одной буквы. — Какую ключицу? — голос у него был хриплым, с севшими нотками от крика, но без привычной злобы. — Я ж тебе по ребрам бил. Ну и в морду, да. Ключицу не планировал. Вообще. Джеймс фыркнул. Тут же поморщился — губа треснула, и боль пульсировала, как заклинание второго класса. — Ага, конечно. А это, значит, я сам себе плечо превратил в абстрактную скульптуру? — он ткнул в опухшее место пальцем. — Это я, значит, об косяк приложился от счастья, пока пытался увернуться от твоей прекрасной рожи? Сириус прищурился, смерил плечо друга взглядом. — Нет. Это ты грохнулся об стенку, когда я тебя швырнул. Потому что, как всегда, влетел в комнату как параноидальный гиппогриф, несущий бред на всех скоростях. — Бред?! — возмутился Джеймс, но уже без ярости, больше — из привычки. В груди медленно таял тот ледяной ком, что сидел там. Они снова спорили. Не дрались, а спорили. Почти по-человечески. — Про Лестрейндж, — буркнул Сириус. Фамилия прозвучала у него на языке так, будто она была горькой. — Какое тебе, нахрен, дело до того, что она мне там натворила? — А тебе какое дело до того, как я с Лили веду свою блистательную и стратегически выстроенную кампанию обаяния? — отозвался Джеймс, наконец выдохнув остатки злости. Сириус криво усмехнулся. Губа дернулась, и из-за разбитой кожи это больше походило на гримасу, чем на улыбку, но вса же — это была она. Его фирменная, знакомая ухмылка. Перекошенная, упрямая, вызывающая. — Это называется «профилактика деградации личности», — фыркнул он. — Чтобы ты окончательно не выродился в подкаблучника. Кто-то должен напоминать тебе, что ты не рыцарь с лирой, а задолбавший всех самоуверенный засранец. Но наш, родной. — Несомненно, — пробурчал Джеймс, покачав головой. — И ты, конечно, идеал равновесия и душевного спокойствия. Просто ходячий талисман внутреннего дзена. — Именно, — кивнул Сириус с невозмутимостью, прежде чем снова усмехнуться, на этот раз почти с настоящим юмором. На какое-то время оба замолкли. Просто сидели. Молчание не тяготило. Оно было таким, каким бывает у тех, кто слишком хорошо друг друга знает. Даже когда хочется врезать — все равно знаешь, что потом будете сидеть вот так. Рядом. В тишине. Сириус откинулся к стене и закрыл глаза. Медленно, выдохнув так, будто тащил на себе гору — и только сейчас решил ее сбросить. Плечи его расслабились, поза — обмякла. И если бы не разбитая губа, можно было бы поверить, что он наконец заснул. Джеймс закрыл глаза тоже. Плечо ныло, губа пульсировала, но хуже всего болела — дружба. Та самая, которая только что прошла испытание кулаками. И, возможно, не провалилась. Питер тихо кашлянул. Римус сделал шаг внутрь, осторожно перешагивая щепки. — Вы, может, все же… поговорите нормально? — спросил он, с интонацией, как будто предлагал подстричь мандрагору. — Да мы уже, — отозвался Джеймс, не открывая глаз. — Самым мужским способом. Без слов. С треском и хрустом. — Вот именно, — добавил Сириус. — Профилактика вырождения личности, мать ее. Ладно. Возможно, я был… не на высоте. Джеймс молча смотрел на него. Растекшийся по скуле синяк, порванная рубашка, засохшая кровь в уголке рта — и под всем этим вдруг проступившее выражение облегчения, почти неприлично явного. Как будто кто-то внезапно снял с него тяжелый, ржавый панцирь. Он не знал, что именно произошло с Сириусом там, где начиналась фамилия Лестрейндж. Да и, честно говоря, не время сейчас было раскапывать минное поле. Главное — он здесь. Снова здесь. Черт побери, он вернулся. — Не на высоте? — Джеймс усмехнулся и, шатаясь, поднялся на ноги. Каждая мышца ныла, как после квиддичной тренировки с утра до вечера. Он протянул руку. — Да ты был полным мудаком. Но, знаешь… приятно слышать, что ты это понял. Ну хоть частично. Сириус приоткрыл один глаз. Уставился на протянутую ладонь, потом — на свое запястье, покрытое пятнами синевы. И, крякнув с театральным пафосом, схватился за руку Джеймса. Тот подтянул его вверх, и оба, спотыкаясь, устояли. — Да похер, — буркнул Сириус, покачнувшись. Но в его глазах уже плясал тот самый, хорошо знакомый, безнадежно родной огонек. — Зато теперь я точно знаю, что твоя ключица на месте. А лицо… — он наклонился, как лекарь на осмотре. — Ну, оно у тебя и раньше не вызывало доверия. Я просто добавил шарма. Джеймс ткнул его в здоровое плечо. Сириус зашипел. Тут же в ответ ткнул в бок. Оба застонали, оба засмеялись — хрипло, но по-настоящему. В дверном проеме Римус облегченно выдохнул. Питер, белый как пергамент, попытался улыбнуться — вышло неловко, но искренне. Буря утихла. Остался только гул в ушах и воняющая гарью тишина. — Придурки, — бросил Римус, проходя мимо, с той спокойной уверенностью, с какой озвучивают законы природы. — Оба. Безнадежные. Он подтолкнул к выходу Питера, и через пару секунд скрипнувшая дверь закрылась за ними. Комната снова осталась пустой — если не считать следов разрушения и парочки сильно помятых, но все еще дышащих идиотов посреди всей этой разрухи. И тут Джеймса будто прорвало. Что-то внутри щелкнуло, и все накопившееся — обида, раздражение, жалость к себе, ярость, — вылилось в голос, дрожащий от еще не остывшего адреналина. — А вообще-то, ты, блять, мне все похерил! — он развернулся к Сириусу, указывая на него пальцем так, будто обвинял его в нарушении всех известных законов мироздания. — Она покраснела, Бродяга! Лили Эванс! При виде меня! Ты понимаешь?! Это был прорыв века! Сириус, все еще морщась от боли, лишь молча смотрел, скрестив руки на груди. — Я целую неделю вел себя как святой, — продолжал Джеймс, начиная расхаживать по комнате, задевая разбросанные вещи и сбивая с волос пыль, кровь и какие-то мелкие обломки. — Ни фокусов, ни подстав, ни подкатов на завтраках! Я дежурил, тренировался, читал, черт возьми! Даже Боунс меня похвалила! И это сработало! Она посмотрела! Не просто посмотрела — она вспыхнула! Он остановился. Выдохнул, потом снова втянул в грудь воздух и набрал обороты. — А ты! Ты со своим «пудель», «поджал хвост», «ждет, когда погладят»! Да она теперь будет еще лет десять вспоминать эту твою ахинею каждый раз, когда я буду в радиусе метра! Она смотрела на меня так, будто я... будто я Снейп, блять, с приступом вежливости! Сириус стоял молча. Глаза его уже не были колючими, не отталкивали. В них не было ничего, кроме усталого, чуть ироничного спокойствия. Он слушал. И ждал, пока Джеймс не выдохнется. — Охренеть, — наконец произнес он, с тем ровным тоном, который обычно использовал, когда приходил к мадам Помфри с разбитой головой. — Целую тираду отрепетировал. Ты по бумажке читал? — Да пошел ты, — фыркнул Джеймс и с размаху пнул чей-то смятый свитер, отправив его в дальний угол комнаты. — Ты вообще представляешь, насколько мне это тяжело далось?! Сдерживать себя. Играть в примерного ученика. Ни одной драки! Ни одного наложенного заклятия не по инструкции! Ни одной выходки на уроке! Я как гробовщик ходил, в черном и с моралью! Он замолчал, пыхтя. Сириус не отвечал. Лишь склонил голову набок, будто что-то обдумывал. — Ты даже извиниться по-человечески не можешь, — выдохнул Джеймс, уже тише. — Не то чтобы я этого ждал. Но, знаешь, вдруг. Вдруг ты бы удивил меня хоть раз. Секунда тишины. Сириус шумно выдохнул и, запрокинув голову, стукнулся затылком о стену. Звук вышел глухой, как будто он пытался сам себе простучать остатки мозгов. — Слушай, я уже сказал, что повел себя как мудак, — пробормотал он. — Чего тебе еще надо? Удостоверение с печатью? Подпись декана? Свидетелей? — Да! — выпалил Джеймс, и в его голосе звенела не злость, а почти обидчивое, по-детски горькое упрямство. — Да, блять, хочу! Хочу, чтобы ты проникся, наконец! Это же Лили! Не очередная дура с факультета, которую можно списать в столбик забытых драм! Она! А ты вваливаешься сюда с тараканами размером с гиппогрифа и все разносишь к чертям! Он остановился, уставившись на Сириуса, и вдруг что-то внутри него оборвалось. Вся злость вышла, и осталась только глупая, болезненная пустота. Обида. — Она впервые на меня не шипела, — сказал он уже тихо, будто признавался в чем-то постыдном. — Впервые. Смотрела так, будто я не просто очередной клоун в школьной форме, а… кто-то, кто ей может понравиться. А ты… ты все разломал. Сириус не сразу ответил. Смотрел на него молча, будто переваривал не слова — ощущения. И что-то в его лице действительно изменилось. Не резко, не театрально. Но по-настоящему. — Ладно, — буркнул он наконец, отводя взгляд. Уставился в потолок, будто нашел там особенно интересную трещину. — Похоже, с Эванс я перегнул. Пардон. Это «пардон» прозвучало как-то сухо, даже лениво. Но Джеймс знал — для Сириуса это был почти подвиг. Он мог сорваться, наплевать, уйти. Но остался. Сказал. Пусть и без фанфар. Он выдохнул — тяжело, будто сбросил с плеч лишний чемодан с кирпичами. — Да и хер с тобой, — пробормотал он и с грохотом опустился на край покалеченной кровати. Пружина жалобно взвизгнула, будто умоляла пощадить. — Все равно теперь она меня на дух не переносит. Сириус неуклюже хлопнул его по уцелевшему плечу. Джеймс поморщился, но стерпел. — Может, наоборот — увидит твою разбитую, но такую героическую рожу и растрогается, — подмигнул тот. — Женщины любят страдальцев. Главное — дышать почаще и трагично смотреть в сторону. — Придурок, — фыркнул Джеймс, но уголки губ все же дрогнули.

Спуск в Большой зал напоминал восхождение на Эверест, только наоборот и в сто раз болезненнее. Каждое движение отзывалось гулом боли, особенно в ребрах, плече и в районе гордости. Джеймс плелся, прихрамывая, с мрачной решимостью. Рядом шел Сириус, не менее потрепанный: синяк на скуле расползся до уха, губа распухла, как у несчастной тыквы, пережившей дуэль с ботаническим ядом. И при этом — спокойствие. Как будто из него вместе с кровью и потом вытек весь тот яд, что грыз его изнутри последнюю неделю. Джеймс, стиснув зубы, строил планы. О, планы у него были. С Лили пока полная катастрофа, но он не из тех, кто сдается после первого поражения. Может, извиниться за Сириуса? Сказать, что у того… вспышка бешенства? Или временная потеря адекватности? Или — черт, почему бы и нет — приступ поэтической ярости? Главное — подойти. Главное — не сдохнуть от стыда по пути. Он уже представлял себе эту сцену: идет через зал, прихрамывая, весь в благородных ссадинах, с тем самым взглядом, в котором одновременно «я герой», «я покалечен» и «я раскаиваюсь». С ней рядом подружки. Она поднимает глаза. И… Они вошли в Большой зал. Звон посуды, запах бекона, гул голосов — привычный, шумный хаос. Ничто не предвещало трагедии. Джеймс машинально кинул взгляд к гриффиндорскому столу, ища взгляд Лили, как ищут спасательный круг в бушующем море. И нашел. Она смотрела прямо на него. Полсекунды. В ее глазах мелькнуло что-то — тревога, может быть. Или растерянность. Может, даже забота. Но потом ее лицо словно застыло, и она резко отвернулась. Он уже собирался сделать шаг. Сказать что-то. Но тут заметил другое. У стола Слизерина, на своем обычном месте в самом конце, сидела Лестрейндж. Она сгорбилась над тарелкой. Джеймс уловил, как ее взгляд, отточенный годами привычной обороны, скользнул в их сторону, когда они проходили мимо. И случилось нечто, абсолютно выбивающееся из всех известных Джеймсу законов мироздания. Сириус, который никогда не упускал случая швырнуть в ее сторону язвительное замечание, саркастичный взгляд или просто немой вызов, прошел мимо. Абсолютно. Безмолвно. Он не повернул головы. Не замедлил шаг. Его глаза были устремлены прямо перед собой, на их стол, с таким видом, будто слизеринская часть зала для него просто не существовала. Он прошел, как будто Изабеллы Лестрейндж и не было вовсе. Джеймс видел, как она оторвалась от тарелки. Ее плечи, поднятые к самым ушам, медленно и нерешительно опустились. На ее лице, вместо ожидаемой насмешки или ледяной ярости, расцвело чистейшее, неподдельное недоумение. Брови поползли вверх, губы приоткрылись. Она смотрела ему вслед, будто наблюдала, как яблоко внезапно полетело в небо, а не упало на землю. Вот это поворот. Он ткнул Сириуса локтем в относительно уцелевший бок. — Эй, — прошипел он, оседая на скамью и с размаху наливая себе кофе. — Ты чего это? Зрение потерял? Лестрейндж-то там, в двух шагах. Обычно ты уже воздушные поцелуи шлешь или интересуешься, не нужен ли ей гроб на заказ. Сириус, наливая себе апельсиновый сок, даже не повернул головы. — Кто? — спросил он абсолютно ровным, пустым тоном, в котором не было ни капли игры. Джеймс фыркнул, и едкий кофейный напиток забулькал у него в горле, едва не выплеснувшись через край. — Ну, маленькая мисс Чудовище, — прочистил он, вытирая подбородок. — Та самая, что довела тебя до состояния рехнувшейся твари. Та, из-за чьих глаз мы с тобой едва не превратили спальню в груду щепок. Сириус наконец удостоил его взглядом. В его серых глазах не было ни злорадного огонька, ни привычной ненависти. Лишь плоское, выцветшее равнодушие. — А, она, — он пожал плечом, словно отмахиваясь от назойливой мошки, и отхлебнул сока. — Нет, не заметил. Мне как-то похер. Джеймс впился в него взглядом, пытаясь отыскать в его чертах хоть крупицу притворства. Но нет. Сириус выглядел… пустым. И оттого — пугающе искренним. Впервые за многие недели он дышал спокойно, будто Лестрейндж и впрямь испарилась из его реальности. Джеймс перевел взгляд обратно на слизеринский стол. Она все еще смотрела в их сторону, но недоумение на ее лице сменилось настороженным, анализирующим выражением. Словно она разглядывала под микроскопом новый, незнакомый сорт яда. Эта внезапная безразличность явно действовала ей на нервы, сбивая с толку куда сильнее, чем самые язвительные насмешки. Черт побери. Неужели он и впрямь перебесился? Или это новая, изощренная тактика? Так или иначе, обед тек на удивление мирно. И для него, и, как он успел заметить, для той одинокой фигурки за столом Слизерина, которая теперь медленно ковыряла вилкой в тарелке, украдкой поглядывая на их стол с видом человека, ждущего взрыва, что все никак не грянет. Когда Джеймс наелся, он почувствовал, как нервы внутри него натянулись в тугую струну. Он увидел, как Лили собирает свои вещи. Сейчас или никогда. Он резко поднялся, заставив Сириуса удивленно приподнять бровь, и направился через зал, кожей ощущая десятки любопытных взглядов. Лили говорила с Алисой— ровным голосом, чуть отрешенным, будто мысли ее были в другом крыле замка. Но, заметив его приближение, она обернулась. Первое, что вспыхнуло в ее глазах, — не удивление, не раздражение, а тревога. Чистая, человеческая, будто перед ней стоял не Джеймс Поттер, а кто-то, кто только что выполз из-под обломков. И, учитывая его лицо, это было недалеко от правды. Но уже через мгновение выражение сменилось. В один короткий вдох. В ее взгляде застыло холодное спокойствие. Губы сжались в ту самую тонкую линию, которая у Джеймса ассоциировалась исключительно с будущими унижениями. Он загородил подругу собой — вежливо, но решительно. — Эванс, — выдал он, сдавленным голосом, будто кто-то нажал ему на глотку. — Мне нужно пару минут. — Я занята, Поттер, — отозвалась она, не повышая голоса, и тут же отвела взгляд, аккуратно складывая пергаменты в сумку. Он проглотил обиду вместе с остатками гордости. — Я знаю. Просто… выслушай. Мне правда жаль. За то шоу. За эти тупые шутки. За все. Она снова посмотрела на него — быстро, чуть сощурившись. В ее взгляде мелькнуло легкое удивление, будто она не ожидала, что он способен на извинения без жонглирования мячами и фейерверков. Но льда меньше не стало. — Сириус… у него была тяжелая неделя. Месяц. Черт, может, целая жизнь. Но это не оправдание. Мы оба — мудаки. И я… э… — он провел рукой по волосам. — Мы даже подрались из-за этого, если ты заметила. Она замерла. Книга в ее руке осталась открытой, как будто остановилась в прыжке. — Ты… подрался с Блэком? — переспросила она. — Из-за меня? Вот теперь ему действительно хотелось провалиться сквозь пол. — Ну, не совсем из-за… то есть… да. Но нет. Но, в общем, да, — он окончательно запутался, пылая. Объяснять все эти идиотские, мужские, пропитанные адреналином вспышки ярости было бы верхом абсурда. Ему срочно нужна была другая стратегия. Он сделал шаг ближе, пытаясь изобразить ту самую улыбку, которую Лили когда-то назвала «самодовольной, как у кота, нагадившего в вазу». Сейчас она больше походила на болезненный оскал. — Забудь, это все глупости. Слушай… сегодня же Хогсмид. Пойдешь со мной? Он выпалил это, как выстрел. Как падение с метлы. В лицо. Без тормозов. Лили смотрела на него. Не так, как обычно — с насмешкой или снисходительным раздражением, а пристально. Ее взгляд скользнул по синяку на его скуле, по разбитой губе, по запекшейся крови у виска. Потом — обратно к глазам. Он не дышал. Даже сердце, казалось, зависло где-то в горле. Она не говорила «нет». И это было уже чертовски много. Она могла бы уйти. Могла бы сделать то, что делала сотни раз: развернуться, хмыкнуть, оставить его в пыли. Но она не уходила. Пауза тянулась. Он чувствовал, как от каждого лишнего взгляда с других столов его лицо становится ярче. Теплее. Глупее. А Лили все молчала. Возможно, она взвешивала его слова. Возможно — свое настроение. А может, просто решала, насколько он сегодня менее отвратителен, чем обычно. И вдруг — она вздохнула. Не так, как обычно. Не с раздражением, не с утомлением. Это был длинный, тихий вдох, как перед прыжком в холодную воду. — Хорошо, — сказала она. Одно слово. Одно простое слово. Он услышал его не слухом — нутром. Нервами. Той частью себя, которая уже не надеялась. Он стоял, не веря, не понимая. Его лицо застыло: полуулыбка, полувопрос, полурасстрел. — Правда? — выдохнул он. Голос предательски дрогнул, чуть не сорвался в писк. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе мужественности. — То есть… серьезно? И тут — чудо. В уголке ее губ что-то дрогнуло. Совсем немного, почти незаметно. Тень. Намек на улыбку. Или на снисхождение. — Да, Поттер. Серьезно, — кивнула она. — У ворот. В тринадцать. И… — взгляд ее прошелся по его лицу с колдомедиковской точностью, — приведи себя в божеский вид. Насколько это возможно. Она повернулась, закинула сумку за плечо и ушла. А он остался стоять посреди Зала, с лицом, на котором отплясывала самая идиотская, самая счастливая улыбка за всю его жизнь. В груди что-то пело, что-то верещало, и каждая клетка организма вторила одному-единственному слову, как заевшая, черт побери, грампластинка: Хорошохорошохорошохорошо. Он не помнил, как доплелся обратно до стола Гриффиндора. Он просто рухнул на скамью рядом с Сириусом, который наблюдал за всей этой оперой с ленивым любопытством. — Ну и? — спросил Сириус, отламывая кусок хрустящего бекона. — Вынесла приговор? Повешение или сожжение на костре из учебников по зельеварению? Джеймс медленно повернул к нему голову. Дар речи еще не вернулся к нему. Он просто тыкал пальцем в сторону удаляющейся Лили, потом показывал на себя, и все это — с блаженной гримасой на своем разбитом лице. Сириус прищурился. — Что за немой спектакль, идиот? Ты все же решился ее пригласить? Джеймс наконец выдавил из себя кивок. — И? Джеймс выдохнул то самое слово, что все еще пылало у него на языке. — Хо-ро-шо. Сириус замер с вилкой на полпути ко рту. Он уставился на Джеймса с неподдельным изумлением, затем медленно, с почти церемониальной торжественностью, опустил столовый прибор. — Нихрена себе, — произнес он, и в его голосе зазвучали ноты почтительного недоумения. — Ты, блять, проломил ее оборону. Драка, синяки, разбитая рожа… Может, в этом и правда был свой стратегический расчет. Но Джеймс уже не слушал. Он сидел, уставившись в пустоту, мысленно уже проходя весь путь по Хогсмиду. С ней. Рядом. Целый день. Его улыбка становилась все шире и все глупее. Вся его боль, все синяки, вся эта ебучая неделя попыток вести себя подобающе — все это того стоило. Потому что она сказала «хорошо». Джеймс все еще пребывал в состоянии легкого ступора, мысленно переигрывая тот миг, когда Лили произнесла свое судьбоносное «хорошо», когда к их столу подошли Римус и Питер. Питер с нескрываемым любопытством разглядывал их разукрашенные физиономии, в то время как Римус казался еще более изможденным и погруженным в себя, чем обычно. Взгляд Римуса на мгновение скользнул в сторону стола Слизерина, но не к Лестрейндж. Он задержался на Эмме Вэнити, сидевшей поодаль от общей массы однокурсников, с головой ушедшей в книгу. По лицу Римуса промелькнула тень чего-то сложного — не осуждения, а скорее озабоченной досады, смешанной с тревогой. Затем его глаза резко метнулись к преподавательскому столу, к той самой профессор Берк. Та восседала, и ее безразличный взгляд скользил по залу, не цепляясь ни за кого. Она демонстративно игнорировала всех, включая, а возможно, и в первую очередь, самого Римуса. Он сжал губы, и его пальцы забили нервную дробь по деревянной столешнице. Джеймс уловил этот взгляд. Берк снова сводила его с ума. Но сейчас в его перегретом мозгу не оставалось места для мыслей о профессорах. Весь его мир теперь сжался до одного-единственного слова. Римус, наконец, перевел на них свой утомленный взгляд, безмолвно выражая осуждение. — Выглядите так, будто вас переехал магический экспресс, — сухо констатировал он. — И что на этот раз послужило причиной столь… экспрессивного выяснения отношений? Питер, не дожидаясь очереди, тут же затараторил: — Мы слышали грохот! Я думал, рухнула башня! А Римус сказал, что это вы наверняка опять… — Питер, — мягко, но не допуская возражений, остановил его Римус, не отрывая изучающего взгляда от Джеймса и Сириуса. — Итак? Сириус, небрежно доедавший яичницу с видом полнейшего пофигизма, махнул рукой в сторону Джеймса. — Спроси у Сохатого. У него, кажется, психоз. Джеймс повернул голову к Римусу. Его глаза были неестественно широко раскрыты, а на лице застыла та дурацкая, блаженная улыбка. — Лунатик, — изрек он с пафосом, растягивая слова. — Ты не поверишь. Римус скрестил руки на груди, ожидая продолжения с выражением человека, уже подготовившегося к очередной грандиозной глупости. — Я… — Джеймс сделал драматическую паузу, смакуя каждое мгновение, — …только что пригласил Лили Эванс в Хогсмид. Питер ахнул и его глаза округлились. — Правда? И… и что же она? Джеймс снова с комической торжественностью ткнул пальцем в свою грудь, а его улыбка растянулась до невозможного. — А она сказала… — он снова искусно замолчал, заставляя их повисеть в напряжении, —… «хо-ро-шо». Питер издал восторженный визг. Римус, несмотря на всю свою озабоченность и усталость, не смог сдержать легкой, почти невидимой улыбки. Уголки его губ дрогнули. — «Хорошо»? — переспросил Римус, и в его голосе прозвучало неподдельное, чистое изумление. — Просто «хорошо»? Без дополнительных условий? Без требования сдать тебя в Министерство Магии как социально опасный элемент? — Ни-че-го! — воскликнул Джеймс, с размаху хлопнув ладонью по столу так, что задрожали чашки и ложки. — Просто «хорошо»! И «приведи себя в порядок»! Сириус фыркнул, отодвигая пустую тарелку. — С последним тебе предстоит титанический труд. Но Джеймс уже парил где-то в стратосфере. Он смотрел на Римуса, и часть его ликования поутихла, уступив место легкой тени беспокойства. Его друг выглядел по-настоящему измотанным. — А у тебя что, Рем? — спросил он, кивнув в сторону преподавательского стола. — Опять эта Берк строит из себя ледяную статую? Или… Вэнити? Римус вздрогнул, словно пойманный на краже печенья, и его взгляд мгновенно стал отрешенным, непроницаемым. — Нет, все в порядке, — отрезал он, слишком быстро, отводя глаза к своей нетронутой тарелке. — Просто… плохо спал. Поздравляю, Джеймс. Искренне. Только, ради Мерлина, не облажайся там. Джеймс кивнул, но в глубине души зашевелилась тревожная червоточина. С Сириусом, кажется, буря утихла, но теперь Римус погружался в свои собственные, неведомые им тени. Но это были мысли на потом. Сейчас, в этот сияющий миг, мир был кристально чист и прекрасен. И все потому, что Лили Эванс сказала «хорошо». Эйфория от того самого слова начала потихоньку оседать, уступая место трезвому и пугающему осознанию: впереди — свидание. Настоящее. С Лили Эванс. И эта мысль била под дых с силой, сравнимой разве что с ударом дубины по затылку. Он сидел, остолбенев, уставившись в свою тарелку, пока остальные невозмутимо доедали обед. Первым не выдержал Сириус. Он с театральным вздохом отложил вилку, облокотился на стол и уставился на Джеймса с преувеличенно-серьезным видом стратега. — Так, Сохатый. План действий. Ты же не собираешься, как последний кретин, вести ее в «Три метлы» и всю дорогу вещать о своих квиддичных подвигах? Джеймс нахмурился, защищая свое святое. — А что не так? Она же ценит, когда я… — Нет! — хором прогремели Сириус и Римус. Даже Питер испуганно подпрыгнул на месте. Римус покачал головой с видом многострадальца. — Джеймс, если ты заведешь свою заезженную пластинку про квиддич, она окатит тебя сливочным пивом. И хорошо, если не горячим. Максимум через двадцать минут после начала. — Но это же часть моей личности! — возмутился Джеймс, разводя руками. — Та часть, которую стоит надежно запереть на замок, пока она сама не проявит к ней интереса, — невозмутимо парировал Римус. — Если это вообще когда-либо случится. — О чем мне тогда говорить? — выдавил из себя Джеймс, чувствуя, как холодная паника подбирается к самому горлу. Сириус заигрался, размахивая руками так, словно дирижировал оркестром собственной импровизации. — О погоде! — воскликнул он с видом человека, который вот-вот откроет все секреты вселенной. — О самых скучных уроках трансфигурации! Спроси, как у нее дела. Сделай вид, что тебе небезразлично, что она там читает. Сохатый, это ж элементарные азы! В этот момент к их столу подошел Гаджен с лицом, на котором можно было прочитать олимпийское спокойствие и легкое недоумение от вида их побитых физиономий. — Поттер, насчет тренировки во вторник, — начал он своим медленным басом. — Я подумал, что нам стоит… Но слов не успел договорить — Сириус резко развернулся к нему. — Дэйви, дружище! Ты как раз вовремя! Наш многострадальный капитан собирается на свое первое в жизни свидание с Эванс. Поделись мудростью, ты же у нас почти семьянин. Гаджен перевел взгляд с Сириуса на Джеймса, затем обратно, нахмурился, и его лоб сморщился в глубокую складку задумчивости. — Свидание? С Эванс? Джеймс кивнул, чувствуя, как стыд и глупый восторг одновременно распаляют щеки. Дэйви почесал затылок, издавая звук, похожий на скрежет наждачной бумаги. — Хм… Главное — не выпендривайся. И… не дерись с ней. Выглядит она крепкой девчонкой, но все же. — Гениально! — воскликнул Сириус, так мощно хлопая Гаджена по спине, что тот чуть не пошатнулся. — «Не дерись» — запиши, Сохатый, золотые слова! — Я с ней драться не собираюсь! — вскрикнул Джеймс, вскакивая со скамьи. — Врешь, — вставил Римус, изящно прихлебывая чай. — Ты готов ввязаться в стычку с каждым, кто осмелится не согласиться. А Лили Эванс, поверь, по умолчанию с тобой не согласна. Это ее базовое состояние. — Слушайте, — робко поднял руку Питер, как на лекции у Макгонагалл. — А может, стоит подарить ей что-нибудь? Конфеты из «Сладкого королевства», например? — Только если хочешь, чтобы она решила, что ты принял ее за семилетку на празднике, — мгновенно отрезал Сириус, собирая последний кусок бекона. — Цветы? — снова с надеждой спросил Питер. — Слишком банально и пахнет отчаянием, — спокойно заметил Римус, отставляя чашку. Джеймс смотрел на них, а его первоначальная эйфория начала стремительно испаряться, уступая место концентрированному ужасу. Он провел ладонью по лицу, ощущая пульсацию свежих синяков. Мерлин, он и не подозревал, что свидание — это целая стратегическая операция, где каждый неверный шаг грозит полным провалом. — Ладно, — капитулировал он, с размаху уронив голову на прохладную деревянную столешницу. — Я все провалю. Я это чувствую. Она возненавидит меня еще сильнее, чем сейчас. Сириус грубо ткнул его костяшками пальцев в относительно целый бок. — Эй, возьми себя в руки, тряпка! Ты — Джеймс Поттер! Ты не привык отступать! Просто будь… ну… чуть менее самим собой. Всего на пару часов. Сможешь? Джеймс поднял голову и бросил взгляд на своих друзей — язвительного Сириуса, усталого, но заботливого Римуса, испуганного Питера и невозмутимого Гаджена, который только разводил руками. — Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как в груди разгорается призрачная тень решимости. — Попробую приглушить свою сущность. Но если все полетит к чертям, виноваты будете вы. — Справедливо, — хором ответили они, и даже Дэйви Гаджен издал что-то вроде одобрительного мычания. Джеймс откинулся на спинку скамьи, уставившись в зачарованный потолок Зала. Черт побери. Его ждало самое пугающее приключение в жизни. Страшнее ночной вылазки с оборотнем, ужаснее практикума по трансфигурации под пристальным взглядом Минни. Свидание с Лили Эванс. Да, у него был некий опыт. Он не был невинным агнцом — ему доводилось целоваться в шумных углах после победных матчей, бродить по Хогсмиду с миловидными девушками из Когтеврана и Пуффендуя, которые звонко смеялись его шуткам и смотрели на него распахнутыми, сияющими глазами. Это было просто. Он был Джеймсом Поттером — звездой квиддича, заводилой, тем, с кем все мечтали оказаться рядом. Но Лили… Лили была иной вселенной. Иной системой координат. С ней все его проверенные приемы давали сбой. Комплименты вызывали лишь легкую усмешку и поджатые губы. Попытки блеснуть достижениями — откровенно презрительный взгляд. Даже его самые виртуозные проделки она встречала ледяным молчанием или такой взбучкой, от которого бы покраснел даже Сириус. Что же ему оставалось? Он украдкой скользнул взглядом по Сириусу, который уже полностью оправился от своего мрачного настроения и теперь с насмешливым, почти научным интересом наблюдал за его внутренней бурей. Вот у кого действительно был опыт. Сириус не просто ходил на свидания — он оставлял за собой шлейф из вздыхающих поклонниц со всех факультетов. Он умел найти ключик к любым — от робких пуффендуек до язвительных слизеринок. Он знал, что сказать, как посмотреть, когда отступить, а когда надавить. — Ладно, Бродяга, — капитулировал Джеймс, когда они наконец покинули шумный зал и направились в сторону гостиной. — Выкладывай. Твой коронный прием. Что мне с ней делать? Сириус замедлил шаг, небрежно заложив руки в карманы. На его губах играла уверенная, чуть хищная ухмылка, что сводила с ума добрую половину школы. — С Эванс? — он фыркнул. — Выбрось из головы весь свой арсенал. Он бесполезен. — Благодарю, великий стратег, — язвительно бросил Джеймс. — Я уже успел это осознать. — Серьезно, — Сириус остановился, развернувшись к нему всем корпусом. — С обычными девчонками все просто. Им нужен парень, который веселит, который на высоте, который в эпицентре событий. Им нужен Джеймс Поттер — забияка и душа компании. Но Эванс… ей на это плевать. Ты же сам не раз наблюдал. Джеймс мрачно кивнул. Слишком уж часто. — С ней нужен иной ключ, — продолжил Сириус. — Ей не нужен клоун. И уж точно не нужен хвастун. Ей нужен… собеседник. Ну, или хотя бы его убедительная имитация. — Собеседник? — Джеймс скептически изогнул бровь. — Мы что, на философский диспут отправляемся? — В некотором роде — да, — Сириус усмехнулся. — Слушай. Забудь о себе. Выспрашивай ее. О чем та книга, что она не выпускает из рук. Что думает о новой методике преподавания Защиты. Почему зелья этого слизня Снейпа выходят безупречными, даже если он — исчадие ада. Заставь ее говорить. И слушай. Не притворяясь, а по-настоящему. Джеймс смотрел на него, вникая. Это звучало… запутанно. И непривычно. — И… и это все? — Нет, не все, болван, — Сириус покачал головой. — Дальше — самый тонкий маневр. Не соглашайся со всем подряд. Но и не вступай в спор, как это у тебя обычно выходит. Если она скажет нечто, с чем ты не согласен, задай встречный вопрос. «А почему ты пришла к такому выводу?» Заставь ее развернуть мысль. Покажи, что тебе интересен ее ум, а не одно лишь лицо, хотя, безусловно, лицо у нее чертовски… — Понял! — резко оборвал его Джеймс, ощущая, как жар заливает его уши и щеки. Сириус усмехнулся, и в его глазах вспыхнули веселые чертики. — Ладно, ладно, не кипятись. Суть в том, Поттер, чтобы ты перестал быть для нее назойливым комаром и ненадолго превратился… в человека. Хотя бы на пару часов. Вытянешь? Джеймс молча переваривал услышанное. Это была не тактика соблазнения. Это была тактика… дипломатических переговоров. Стратегия тонкого сближения. И это было чертовски гениально. И невероятно сложно. — Блять, — выдохнул он, снова запуская пальцы в свои непокорные волосы. — А нельзя просто нанять актера, который сойдет за меня? — Нет, — Сириус со звонким шлепком хлопнул его по спине. — Придется вживаться в роль самому. Но если все полетит в тартарары, мы всегда можем свалить на злобных двойников из параллельного измерения. Звучит достаточно убедительно для Хогвартса. Джеймс слабо ухмыльнулся. Итак, план был. Стратегия существовала. Теперь предстояло самое страшное — воплотить ее в жизнь, не сев в лужу на первом же слове. Он смотрел на удаляющуюся спину Сириуса и почувствовал не просто восхищение к его легкости, а настоящую, глубинную благодарность. Чертов гений. Настоящий друг. Он стоял перед зеркалом, вцепившись белыми костяшками в холодный край раковины, и взирал на свое отражение с чувством глубочайшей безысходности. Лили сказала: «Приведи себя в порядок». Это прозвучало как простая, выполнимая просьба. Но, глядя на последствия утреннего побоища с Сириусом, он понимал, что это было все равно что попросить его перекрасить Хогвартс за один присест. Его лицо представляло собой живописную карту боевых действий. Левая скула украшалась массивным лиловым синяком, уже начавшим отливать по краям болезненной зеленцой. Нижняя губа распухла и была украшена аккуратным разрезом, напоминая переспевшую ягоду. Правое веко припухло, придавая взгляду томную, но подозрительную прищуренность. А все это великолепие покоилось на фоне общей бледности и взъерошенной, бунтующей шевелюры. — Черт, — прошипел он, хватая свою палочку. — Тергео! Он ткнул ею в свою окровавленную и перепачканную рубашку. Грязь и бурые разводы исчезли, но ткань на плече и спине была изрядно порвана. Он сдернул ее с себя и швырнул в угол. Новая рубашка. Он натянул первую попавшуюся — темно-бордовую. Посмотрел в зеркало. Выглядел как клоун, изображающий солидного волшебника. Свитер. Нужен свитер. Он порылся в сундуке, вытащив темно-серый, простой, без вычурностей. Надел. Лучше. Но все равно лицо… Он снова взметнул палочку. — Вулнера Санентур! Губа зашипела, и отек слегка спал, но феерический синяк никуда не исчез, лишь стал чуть менее багровым. Он попытался пришлепнуть волосы мокрыми ладонями. Они на мгновение покорно улеглись, а затем снова взметнулись с таким видом, насмехаясь над его тщетными попытками. — Фризио! — попробовал он, брызнув на себя струей ледяной воды в наивной надежде, что это поможет. Не помогло. Лишь добавило ему сходства с промокшим, избитым терьером. Он прислонился лбом к прохладной поверхности зеркала, закрыв глаза. Как он может предстать перед ней в таком виде? Она и так-то считала его недотепой и забиякой. А теперь он явится весь в синяках, будто только что вылез из подворотни Лютного переулка. Она подумает… она подумает самое худшее. Что он дикарь. Что он не в состоянии решить проблемы без кулаков. Все его попытки казаться «менее самим собой» разбивались вдребезги о его же собственное разбитое лицо. Он сгреб волосы руками и издал протяжный, полный скорби стон. Может, просто не прийти? Сказать, что заболел. Скончался. Реинкарнировал в садового гнома и укатил в закат. Но нет. Он не мог. Он — Джеймс Поттер. И Лили Эванс сказала «хорошо». Он с силой выдохнул, оторвался от зеркала и снова бросил вызов своему отражению. Хорошо. Синяк — это доказательство того, что он вступился… ну, в общем, он не струсил. Это можно выдать за отвагу. Распухшая губа… придает брутальности. Взъерошенные волосы — его фирменный стиль. Может, она… уже привыкла? Он отчаянно дернул воротник свитера, смахнул несуществующую пылинку с плеча. Выглядел он, возможно, и не идеально. Даже не хорошо. Но… приведенный в порядок. Насколько это вообще было возможно в его плачевном состоянии. Глубоко вдохнув, он выпрямил плечи, отбросил последний жалостливый взгляд своему измученному отражению и решительно вышел из уборной. Оставалось лишь дойти до ворот и не совершить ничего, что заставило бы ее пожалеть о своем «хорошо». А с его нынешней внешностью это было уже полдела. Он шел по каменным коридорам к выходу. Сердце колотилось где-то в районе гортани, сбивая ритм дыхания. В голове крутились наставления Сириуса: «Слушай. Спрашивай. Не спорь». Вот и ворота. Он увидел небольшую группу студентов, собравшихся у выхода. И среди них… ее. Лили. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к древней каменной колонне, и смотрела в сторону темных вод озера. И он… он просто застыл на месте, забыв, как функционируют легкие. На ней не было школьной мантии. Простые облегающие джинсы, потертые на коленях, и объемный свитер цвета хвои, от которого ее рыжие волосы пылали, как живое пламя. Она выглядела… иначе. Не как староста-отличница, которую он привык видеть в классах. Она выглядела просто. По-домашнему. По-настоящему. И от этого в груди у него похолодело. Его собственная, хоть и старательно подобранная, но все же помятая одежда и разукрашенное лицо внезапно показались ему жалкими и нелепыми. Она была так прекрасна в своей естественности, а он стоял здесь, как уличный забияка, пытающийся изобразить из себя джентльмена. Она повернула голову, и ее взгляд скользнул по нему. Зеленые глаза оценивающе пробежались по его синяку, по его напряженной позе. Он ждал насмешки, раздраженного вздоха, чего угодно. Но ее лицо оставалось спокойным. Лишь легкая тень чего-то — возможно, сожаления? — мелькнула в глубине ее глаз. — Поттер, — произнесла она. Он заставил свои ноги сдвинуться с мертвой точки и сделал несколько шагов по направлению к ней, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. — Эванс, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. Он замер в паре шагов от нее, не зная, куда деть руки. Сунуть в карманы? Скрестить на груди? Боже, он никогда не задумывался об этой проблеме раньше! — Ты… — он мотнул головой в ее сторону, отчаянно пытаясь извлечь из перегретого мозга хоть что-то, кроме восхищенного мычания. — Ты готова? Она кивнула, легко оттолкнувшись от колонны. — Да. Пойдем? Она сделала первый шаг по дороге, ведущей в Хогсмид. Он ринулся следом, поравнялся с ней и зашагал рядом, стараясь подстроиться под ее ритм. Между ними повисло густое, неловкое молчание. Он чувствовал, как каждое его движение выглядит деревянным и неестественным. Он украдкой взглянул на нее. Она смотрела прямо перед собой, и он видел четкий профиль, упрямый подбородок, прямую линию носа. «Спроси ее о чем-нибудь, кретин!» — проревел в его сознании голос, удивительно похожий на голос Сириуса. Но его мозг представлял собой идеальный вакуум. Все темы, все шутки, все его обычное красноречие — все испарилось, оставив после себя лишь густой, липкий страх и осознание простой истины: он, Джеймс Поттер, понятия не имеет, как вести себя с девушкой, которая по-настоящему важна. — Отличная… э-э… погода сегодня, — выпалил он наконец, и тут же мысленно возненавидел себя всеми силами души. Погода? Серьезно? Он опустился до уровня Питера в его самые незамысловатые дни! Лили повернула голову и посмотрела на него. И тогда он увидел как уголок ее губ дрогнул. Не улыбка. Еще нет. Но нечто. Легкая, едва заметная искорка насмешки, смешанной с забавой. — Да, — ответила она. — Для сентября просто восхитительно. Практически тропический рай. Тот едва уловимый проблеск насмешки в ее глазах стал для него спасательным кругом, брошенным в бушующее море его паники. Это не было ледяным отторжением. Это было… почти что знакомой территорией. Сарказм он понимал. Сарказм был его родной стихией. Камень в груди сдвинулся еще на сантиметр, позволяя сделать первый по-настоящему глубокий вдох с тех пор, как они покинули ворота замка. — Ладно, — он кашлянул, с позором отбрасывая идиотскую тему погоды. — Признаю, это был полный провал. Бродяга бы прикончил меня на месте за такой убогий старт. Она снова посмотрела на него, и на этот раз в ее изумрудных глазах загорелся открытый, неподдельный интерес. — Блэк дает тебе советы, как вести себя со мной? — Ты даже не представляешь, — с горькой усмешкой признался Джеймс. — У нас был целый военный совет за обедом. С участием Римуса, Питера и даже Гаджена. Это напоминало подготовку к вторжению. Она фыркнула. — Тебе не кажется это… чересчур? — Чересчур? — он покачал головой, на этот раз уже с настоящей, хоть и все еще нервной улыбкой. — Нет. Это суровая необходимость. Она не ответила на улыбку, но и не нахмурилась. Она просто продолжила идти, и он почувствовал, что может рискнуть еще чуть-чуть. Воспоминания о совете Сириуса про «мозги» всплыли в памяти, как спасительный маяк. — Слушай, — начал он, тщательно подбирая слова. — Если отбросить всю эту обычную ху… ерунду, чем ты вообще увлекаешься? Кроме того, чтобы быть гениальной во всем и поддерживать порядок в школе? Он боялся, что это прозвучит как дешевый подкат, но, к его изумлению, она восприняла вопрос с полной серьезностью. Она задумалась, пройдя несколько шагов в тишине, и он затаил дыхание. — Мне нравится готовить зелья, — сказала она наконец. — Не просто механически смешивать ингредиенты по учебнику. А понимать саму суть — почему они взаимодействуют именно так, а не иначе. Это как… химия, только с магией. Джеймс слушал, не в силах скрыть удивление. Он всегда считал, что зельеварение — удел скучных зануд вроде Снейпа, монотонная работа с вонючими корешками. Но она говорила об этом с таким огоньком, с такой… интеллектуальной жаждой. — Химия? — переспросил он, пытаясь не отстать от ее мысли. — Это что-то вроде магловской алхимии? — Что-то вроде того, — она кивнула, и он с замиранием сердца увидел, как ее лицо озаряется внутренним светом. — Только у нас вместо формул — лунные фазы, определяющие момент добавления рогов улитки, меняющих полярность всего раствора. Маглы добиваются всего химическими реакциями, без единой искры волшебства. Это по-своему гениально. Она говорила, а он смотрел на нее и видел не недоступную старосту, не объект своего болезненного восхищения, а… мыслящего, увлеченного человека. — А еще, — продолжила она, и он с наслаждением заметил, как легкая смущенная тень скользнула по ее лицу, — я люблю читать. Не только заумные фолианты. Художественную литературу. Про маглов. — Правда? — искренне удивился Джеймс. Он всегда представлял ее за стопками скучнейших трактатов. — И что же, например? — Ну… — она слегка замялась, и прелестный румянец тронул ее скулы. — Есть такая писательница, Агата Кристи. Она пишет детективы. Джеймс смотрел на нее, чувствуя, как мозг лихорадочно перебирает файлы. Детективы. Магловские детективы. Он не знал о них ровным счетом ничего. Паническая пустота снова начала сжимать горло. Но тут он вспомнил вторую часть заветного совета Сириуса: «Не ври, что в теме. Выспрашивай». — И о чем они? — спросил он, и на этот раз его интерес был неподдельным. — Там есть магия? Темные ритуалы? Запретные заклинания? Лили рассмеялась. — Нет, Поттер. Никакой магии. Все держится на логике, на уликах, на работе ума. Кто-то совершает преступление, а герой должен распутать это дело, используя лишь свою проницательность. — Звучит… запутанно, — честно признался он, чувствуя, как сам запутывается в этом новом для себя мире. — Так и есть, — она улыбнулась, и это была уже не настороженная, а широкая, открытая улыбка. — Но это очень увлекательно. Я могу дать тебе одну книгу, если захочешь. «Если захочешь». Она предлагала ему книгу. Магловскую книгу. Джеймсу, чье добровольное чтение ограничивалось спортивными газетами и комиксами. — Да, — тут же выпалил он, чувствуя, как его собственная, дурацкая улыбка растягивает больную губу. — Конечно. Дай. Я… э-э… обязательно попробую.