Обреченные. Проклятие крови

Солнечные лучи, пробивавшиеся через высокие готические окна Большого зала, казались Римусу на редкость бессердечными. Они весело играли на золотых тарелках и кубках, отражались в полированном дубе столов, слепили глаза и нещадно высвечивали каждую деталь — каждую крупинку пыли в воздухе, каждую тревожную морщинку на лице уставшего семикурсника. До полнолуния оставалось еще несколько дней, но изматывающая слабость и обостренное, почти болезненное восприятие уже давали о себе знать. Все вокруг было слишком громким, слишком ярким, слишком резким. Его вилка бесцельно блуждала по тарелке с омлетом, который он не мог заставить себя съесть. Вкус был бы похож на влажную бумагу, он знал это по опыту. Вместо этого все его внимание было приковано к преподавательскому столу. Он пытался поймать взгляд Реджины Берк, но та, как всегда, была непроницаема. Она сидела с идеально прямой спиной, медленно попивая кофе из изящной фарфоровой чашки и о чем-то тихо беседуя с профессором Стебль. Ее волосы были убраны в строгую, но безупречную прическу, а холодные карие глаза скользили по залу с отстраненным, почти скучающим видом. Она ни разу не взглянула на него. За эти две с половиной недели ее нездоровый, изучающий интерес, который она проявляла к нему с самого начала, сменился таким же леденящим безразличием. И это сводило его с ума хуже любой открытой угрозы. Он стал еще более одержим, чем Сириус в свои самые мрачные дни после той злополучной отработки у Кеттлберна. Сириус теперь просто молчал, уйдя в себя, а Римус — Римус постоянно пытался прочитать в ее глазах, в каждом ее жесте ответ. Что она знает? Его память услужливо подкидывала обрывки прошлых уроков. Тот самый первый урок Защиты, где она с таким жестоким изяществом сломала Изабеллу Лестрейндж. А потом ее взгляд упал на него, и в ее глазах мелькнуло нечто — не сочувствие, нет. Скорее, узнавание. Как будто она видела в нем монстра. Потом были эти «случайности». Неделю назад, раздавая материалы для практического занятия по амулетам, она протянула ему старый, потускневший медальон.       — Держите, мистер Люпин. Серебро лучше всего проводит защитную магию.       Ее пальцы ненадолго коснулись его ладони, когда он брал медальон. Кожа на его руке тут же покрылась мурашками, а по спине пробежал холодок. Он ждал, затаив дыхание, ждал ожога, шипения, чего угодно, что выдаст его. Но ничего не произошло. Только ее проницательный, изучающий взгляд, будто она ставила какой-то эксперимент и записывала его результаты про себя. Медальон он тогда сжал так, что чуть не погнул металл, делая вид, что сосредоточен на заклинании. А на прошлом уроке, обсуждая коварных водяных духов, она неожиданно перевела тему на вольпов — опасных магических волков, чей укус, по слухам, мог быть даже страшнее укуса оборотня.       — Конечно, истинный оборотень — это орудие чистого разрушения. В нем нет души, только звериный голод. Но, согласитесь, очаровательное создание для изучения. Их способность к мимикрии, к проникновению в человеческое общество… Это делает их вдвойне опасными.       И в этот момент ее взгляд снова скользнул по Римусу. Ему показалось, что он продлился вечность. Он сидел, вжавшись в спинку стула, чувствуя, как холодный пот стекает по его виску. Она знает. Она точно знает. Но сегодня утром она вела себя так, будто вообще его не знает. Будто он был просто еще одним бледным, невыспавшимся студентом в толпе. Это неопределенность терзала его изнутри. Если она узнала про его «проблему»… Последствия были немыслимы. Его исключили бы из Хогвартса. Дамблдор, давший ему шанс, был бы опозорен. Его друзья… Он посмотрел на Сириуса, который мрачно размазывал варенье по тосту, глядя в одну точку, на Джеймса, озабоченно что-то шептавшего Лили, на Питера, нервно поглядывавшего на всех троих. Он потерял бы все. И он не доверял Берк ни на секунду. В ее холодных глазах он видел не педагога, а коллекционера. Коллекционера редких и уродливых вещей. — Ты вообще это ешь? — голос Джеймса вывел его из оцепенения. Римус вздрогнул и отставил свою вилку. — Не очень голоден. — Это заметно, — Сириус пробурчал что-то неразборное, не отрывая взгляда от своего тарелки. — Ты выглядишь хуже, чем после полнолуния. Джеймс бросил на Сириуса предупредительный взгляд, но тот его проигнорировал. Атмосфера за их столом все еще была напряженной после их недавней драки. Римус чувствовал себя виноватым, хотя не делал ничего. Его одержимость профессором Берк и странное затишье в войне между Сириусом и Лестрейндж отняли у него все силы, и ему было не до того, чтобы мирить своих друзей. — Может, сходишь к мадам Помфри? — предложил Питер. — Просто устал, — отмахнулся Римус. — От чтения. Это была отчасти правда. Последние две недели он проводил все свободное время в библиотеке, лихорадочно пытаясь найти любую информацию о Реджине Берк. Он перерыл все, что мог, о семье Берк, о магазине «Горбин и Беркс», о нераскрытых делах, связанных с темными артефактами. Пока безуспешно. Она была тенью, призраком, у которого не было прошлого, только подозрительное настоящее. Его взгляд снова непроизвольно устремился к преподавательскому столу. И профессор Берк подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Это длилось всего секунду. Меньше секунды. Но за это мгновение он увидел не безразличие. Он увидел… удовлетворение. Как будто она ждала, когда он на нее посмотрит. Как будто его тревога, его страх, его навязчивая идея — все это было частью ее плана. Уголки ее губ дрогнули в едва заметном, холодном подобии улыбки. Затем она отпила еще глоток кофе и снова повернулась к профессору Стебль, как будто ничего не произошло. Сердце Римуса бешено заколотилось в груди. Это не было его паранойей. Это был расчет. Она играла с ним. Она дергала за ниточки, чтобы посмотреть, как он дернется. — Я пойду, — резко сказал он, вставая. Стул с громким скрежетом отъехал назад. — На урок? — удивился Джеймс. — До трансфигурации еще полчаса. — В библиотеку, — буркнул Римус, уже отходя от стола. — Нужно кое-что проверить. Он не видел удивленных взглядов друзей. Он чувствовал на своей спине тяжелый, пристальный взгляд с преподавательского стола. Он почти физически ощущал его. Она знала. Она не просто знала — она наслаждалась этим. И самое ужасное было в том, что Римус Люпин, голос разума, самый здравомыслящим из Мародеров, теперь понял одну простую и пугающую вещь: он боялся не того, что она раскроет его секрет. Он боялся того, чего она от него хочет. И почему она выбрала именно его и Изабеллу Лестрейндж, двух изгоев, запертых в клетках собственной крови и собственной природы. Выйдя из Большого зала в прохладную каменную галерею, он прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Предчувствие чего-то неминуемого, чего-то темного и неотвратимого, сдавило его грудь. Полнолуние было еще не скоро. Но настоящий монстр, как выяснилось, мог прятаться не только в лесу, но и за преподавательским столом, притворяясь женщиной с красивым лицом и бархатным голосом. Прохлада каменной галереи обожгла его разгоряченную кожу. Римус прислонился лбом к шершавой, холодной поверхности стены, пытаясь заглушить оглушительный гул в ушах. Внутри все дрожало — руки, колени, предательское нутро. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, но они не помогали. Она знает. Она не просто подозревает. Она знает. И она играет. Зачем? Что ей нужно? Неужели просто выгнать? Нет… Тогда бы она уже давно действовала. Что-то другое. Что-то хуже. Он сжал веки, пытаясь стереть эту картинку, но она лишь становилась ярче. Он представил себе выражение лиц Джеймса, Сириуса, Питера, если бы узнали. Не то чтобы они отвернулись… нет, они бы стали защищать его до последнего. Именно это и пугало больше всего. Они бы ввязались в драку, нарывались на неприятности, рисковали всем ради него. А Дамблдор… Доверие директора было для Римуса священным, единственной соломинкой, позволившей ему жить почти нормальной жизнью. Он чувствовал, как по спине пробегает знакомое, противное мурашками ощущение надвигающейся трансформации. Это был страх. Чистый, животный страх, который его проклятая природа распознавала и усиливала в тысячу раз. Шум шагов и приглушенные голоса заставили его резко выпрямиться и отойти от стены. Он инстинктивно потянулся к карману мантии, где всегда лежала палочка, стараясь придать своему лицу привычное выражение усталой безмятежности. Из-за поворота появились две фигуры. Эмма с ее обычным спокойным, почти отстраненным выражением. И рядом с ней — Лестрейндж. Римус замер. Лестрейндж выглядела… изможденной. Ее хрупкая фигура казалась еще хрупче, будто ее в любой момент мог сдуть порыв ветра. Темные волны волос были собраны в небрежный хвост, отчего ее лицо, с огромными голубыми глазами, казалось еще бледнее и беззащитнее. На нем застыла маска натянутого, почти вызывающего спокойствия, но Римус, знавший толк в масках, видел трещины. Напряженные уголки губ. Легкую тень под глазами, глубже, чем просто от недосыпа. Она была живым воплощением стресса, идущим по лезвию бритвы. Увидев его, одного из Мародеров, она отшатнулась. Это было не театральное движение, а мгновенная, животная реакция. Ее плечи инстинктивно втянулись, а рука дернулась, словно ища опору. Ее широко раскрытые глаза метнулись от него к Эмме, полные мгновенной, острой паники. В них читался вопрос, почти слышимый: «Ловушка?» Эмма, напротив, не проявила ни малейшего удивления. Ее взгляд скользнул по его лицу, и Римусу показалось, что она что-то поняла. Возможно, она увидела то же самое, что и он в Изабелле — отражение собственного измождения. Эмма мягко кивнула Изабелле. — Иди, — тихо сказала Эмма. — Я догоню. Изабелла заколебалась на секунду. Ее взгляд снова скользнул по Римусу, но теперь в нем читалась уже не паника, а глубокая, острая подозрительность. Она сжала губы, кивнула — скорее Эмме, чем ему — и, обойдя его по широкой дуге, словно он был не человеком, а невидимой преградой, быстро направилась к дверям Большого зала. Римус проводил ее взглядом, чувствуя странный привкус вины на языке. Он был частью машины, которая перемалывала эту девушку. Не он лично, но его друзья, его факультет, та самая сторона, на которой он по умолчанию должен был находиться. А теперь он стоял здесь, терзаемый собственными демонами, и видел в ней… что? Союзника? Нет. Скорее, товарища по несчастью. Еще одного подопытного кролика в коллекции профессора Берк. Эмма дождалась, пока дверь за Изабеллой захлопнется, и повернулась к нему. Она не улыбалась. Ее темные глаза изучали его с безмятежным, почти клиническим интересом. — Всё в порядке? — голос Эммы вернул его к реальности. Он перевел взгляд на нее. Она смотрела на него с легкой, едва заметной долей беспокойства. Они с Эммой за последнее время действительно неплохо сошлись. Их дружба, если это можно было так назвать, родилась на обочине главных событий — в тишине библиотеки, где они иногда занимались за одним столом, в случайных разговорах в пустых коридорах. Она была умна, спокойна и, что самое главное, не требовала от него никаких объяснений. Она сама была изгоем в собственном факультете, полукровкой среди ярых поборников чистоты крови. — Да, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и кривой. — Просто… мысли. — Похоже, не самые веселые, — заметила Эмма, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Ты выглядишь так, будто только что встретился с Плаксой Миртл. Хуже. Призраки безобидны. Но вслух он сказал: — Нечто вроде того. Профессор Берк… — он невольно поморщился, произнося это имя. Эмма понимающе кивнула. — Да, у нее такой… стиль. После того, что она устроила с Лестрейндж на первом уроке, все ее побаиваются. А после того, как она … — она не закончила, но Римус понял. Эмма, как и все, видела ту публичную казнь. Они немного помолчали, стоя в полумраке коридора. Доносившийся из-за дверей Большого зала гул голосов казался далеким и нереальным. — Кстати, — Римус снова попытался придать своему голосу легкость, насколько это было возможно. Он кивнул в сторону, куда ушла Лестрейндж. — Вы с ней, я смотрю, теперь подружки? Это новый виток в политике межкровного сотрудничества? Эмма фыркнула, короткий, сухой звук. — Скорее, виток в политике выживания в одном пространстве, — она пожала плечами. — Наши комнаты рядом. И, как назло, мы делим одну душевую. Не самое веселое соседство, скажу я тебе. Римус представил эту картину: Изабелла Лестрейндж, вечно напряженна, и спокойная, невозмутимая Эмма, вынужденные ежедневно сталкиваться в тесном пространстве общего санузла. Это было одновременно и комично, и грустно. — Должно быть, неловко, — заметил он. — Сначала было, — Эмма скрестила руки на груди. — Первую неделю она меня вообще в упор не видела. Потом начала швырять мои вещи с полки в душе, если я случайно оставляла их там. А я думала она стерва. — А что изменилось? — Ничего особенного. Однажды ночью я не могла уснуть, пошла в общую гостиную посидеть. Она уже была там. Сидела у камина, вся съежившись, и смотрела в огонь. Выглядела… — Эмма на секунду задумалась, подбирая слово, — …потерянной. Я спросила, все ли в порядке. Она, конечно, фыркнула и что-то буркнула про то, чтобы я не лезла не в свое дело. Но в голосе не было злости. Была усталость. С тех пор… мы просто игнорируем друг друга чуть менее воинственно. Иногда киваем. Иногда я оставляю ей место на полке, а она перестала выбрасывать мои вещи. Прогресс. Римус слушал ее, и в голове складывался новый образ Изабеллы Лестрейндж. Не тот, что создали слухи и вражда с Сириусом, а другой — одинокий, несчастный, отчаянно пытающийся сохранить остатки достоинства в абсолютно враждебном мире. Он снова подумал о ее испуганных глазах, о том, как она отшатнулась от него. Она боится нас, Мародеров, почти так же, как я боюсь разоблачения. — Жаль ее, — тихо сказала Эмма, словно читая его мысли. Ее взгляд был устремлен куда-то в пространство за его спиной. — Несмотря на ее фамилию, на ее братьев… С ней что-то не так. Вернее, с ней что-то сделали. Это видно. «С нами всеми что-то сделали, Эмма», — подумал Римус, глядя на ее серьезное лицо. С ней — сделали в Слизерине. С Лестрейндж — сделали Лестрейндж в мире, который ненавидит Лестрейнджей. А с ним… он просто монстр. — Да, — просто согласился он вслух. Ему вдруг стало невыносимо тяжело. Гнет собственных проблем, давивший на него с утра, усугубился этим разговором, этим напоминанием, что он не один такой сломанный. — Мне пора, Эмма. В библиотеку. — Искать ответы на свои невеселые мысли? — уточнила она, и в ее глазах снова мелькнуло понимание. — Что-то вроде того. — Удачи, Люпин. — И тебе, — он кивнул ей на прощание. — С душевой. На ее лице снова появилось что-то вроде улыбки. Она развернулась и пошла в сторону, противоположную Большому залу. «С ней что-то сделали. Это видно». А что видно в нем? Видна ли в нем тень волка? Чувствует ли ее профессор Берк так же явно, как он сам чувствует страх Изабеллы? Он снова заставил себя двинуться с места, его шаги отдавались гулким эхом по каменным плитам. Теперь у него было две загадки. Тайна Реджины Берк. И тайна Изабеллы Лестрейндж. И он с ужасом начинал подозревать, что эти две тайны были каким-то чудовищным образом переплетены. И он, сам того не желая, оказался в самом центре этой паутины. Библиотека встретила его привычной тишиной, пахнущей старой бумагой, воском для полов и пылью. Свет, пробивавшийся через высокие витражные окна, лежал на длинных деревянных столах пыльными золотистыми прямоугольниками. Римус медленно прошел между стеллажами, его пальцы скользнули по корешкам книг, не видя названий. Он искал не просто уединения, а своего рода убежища, где стены из фолиантов могли бы хоть ненадолго защитить его от давящего чувства одиночества, которое преследовало его все эти недели. Он нашел свой привычный стол в дальнем углу, заваленный книгами, которые он так и не смог как следует изучить. «Генеалогия Волшебных Родов Великобритании», «Темные Артефакты: Идентификация и Обезвреживание». Все это были бесплодные попытки найти хоть какую-то зацепку о Реджине Берк, о ее связях, о ее прошлом. Он отодвинул стопку книг, и они с глухим стуком съехали на край стола. Опускаясь на стул, он почувствовал, как по спине пробежала знакомая ломота — предвестник приближающегося полнолуния. Еще несколько дней. Всего несколько дней. Он уронил голову на сложенные на столе руки, закрыв глаза. Мысли, от которых он бежал, настигли его здесь, в тишине. Джеймс. Сириус. Питер. Когда-то их четверка была единым целым, неразрывным сплетением душ, братством, сильнее крови. А теперь… Джеймс. Его лучший друг, лидер, сердце их маленькой банды. Теперь у него была Лили. И это было хорошо, черт побери, это было прекрасно. Римус видел, как он менялся ради нее, как его ухмылка сменилась более мягкой, настоящей улыбкой, когда он смотрел на нее. Их отношения складывались, цвели, и Римус искренне радовался за них. Но эта радость была отравлена горьким осадком собственного одиночества. Джеймс теперь жил в своем счастливом мире, где были Лили, квиддич и их общее будущее. В этом мире для тревог Римуса, для его навязчивых поисков и паранойи не оставалось места. Они все еще разговаривали, все еще были друзьями, но той прежней, животной связи, когда они чувствовали настроение друг друга без слов, больше не было. Джеймс был счастлив, а значит — отдален. А Сириус… Римус сжал веки так, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Сириус был самой большой и самой болезненной загадкой. После той истории в хижине Кеттлберна что-то в нем сломалось, переключилось. Язвительный, огненный Сириус, всегда бросавший вызов всему миру, теперь был похож на потухший вулкан. Он мрачно молчал, отгораживался стеной, и пробить ее не мог даже Джеймс. И самое непонятное — его новые «увлечения». Римус слышал обрывки разговоров между Джеймсом и Питером. Эва Яксли. И Эмили Вейн, красивая гриффиндорка-блондинка с шестого курса, новая звезда на его горизонте. Сириус флиртовал с ними, проводил время, но Джеймс говорил, что в его глазах не было привычного огня, азарта охоты. Это было пустое, механическое движение, попытка убежать от самого себя, заглушить что-то внутри. Римус понимал это лучше, чем кто-либо. Но от этого не становилось легче. Видеть, как его друг, его брат, пытается заткнуть внутреннюю пустоту случайными знакомствами, было больно и унизительно. И он ничего не мог с этим поделать. Он пытался заговорить пару раз, но Сириус отмахивался колкостями или уходил в себя, и Римус отступал, чувствуя себя беспомощным. И Питер… Бедный, запутавшийся Питер. Он метался между Джеймсом и Сириусом, как щенок, не знающий, к кому из хозяев бежать. Он пытался подражать отстраненности Сириуса, но у него не получалось, выходило лишь жалко и неискренне. Он пытался разделить счастливое настроение Джеймса, но и тут оставался на вторых ролях. Питер искал опору, но ни у кого из них теперь не было для него времени. И Римус видел это, видел его потерянный взгляд, его попытки быть полезным, и чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что не протягивал руку. Но что он мог сделать? Он сам тонул. А ты? Что ты сделал, чтобы это починить? Ничего. Абсолютно ничего. Вместо того чтобы силой вытащить Сириуса на откровенный разговор, вместо того чтобы настоять на своей помощи, он сам отдалился. Он позволил своей собственной одержимости, своим страхом и своей усталостью поглотить себя. Он наблюдал за развалом их братства со стороны, как будто это был спектакль, в котором он не участвовал. Он был слишком занят собственным выживанием, своими тайнами, своей борьбой с внутренним монстром, чтобы тратить силы на спасение других. Он поднял голову и уставился на стопку бесполезных книг. Его собственное отражение смутно виднелось в полированной деревянной поверхности стола — бледное, изможденное лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который сдался. Он взял первую попавшуюся книгу — «Генеалогию Волшебных Родов» — и с силой швырнул ее через весь стол. Том с грохотом упал на пол, разлетелись пожелтевшие страницы. Мадам Пинс, сидевшая за своим кафедрой, грозно подняла голову и посмотрела в его сторону через очки. Римус не обратил на это внимания. Он сидел, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрел в пустоту. Он был трусом. Не только из-за своей болезни, а потому что боялся потерять то, что уже почти потерял. Боялся сделать шаг и быть отвергнутым. Боялся, что его друзьям больше не нужен их всегда спокойный, всегда рассудительный Лунатик, потому что этот Римус сломался. Он медленно поднялся, подошел к упавшей книге и, сгорбившись, начал собирать страницы. Он аккуратно сложил страницы, закрыл книгу и поставил ее обратно на стол. Порядок был восстановлен. По крайней мере, внешне. Он знал, что должен что-то делать. Должен поговорить с Сириусом. Настоять. Должен найти общий язык с Джеймсом, вернуть то, что было. Должен перестать видеть в Питере просто тень. Но прямо сейчас у него не было сил. Не было сил ни на что, кроме как сидеть в тишине библиотеки и чувствовать, как стены его мира медленно, но верно продолжают рушиться, а он, загипнотизированный собственным страхом, лишь наблюдает за этим обвалом, не в силах пошевелиться. Резкий, пронзительный звонок колокола врезался в тишину библиотеки, заставив Римуса вздрогнуть. Он медленно поднял голову. Золотистые прямоугольники солнечного света на столе сместились, стали длиннее и уже. Час, проведенный в бесплодных размышлениях и самобичевании, прошел незаметно, оставив после себя лишь тяжесть в висках и горький привкус беспомощности. Он механически начал собирать свои книги. «Генеалогия Волшебных Родов» лежала на своем месте, аккуратно закрытая, как будто и не летала по полу несколькими минутами ранее. Внешний порядок. Только он и остался. Толпа студентов уже гудела в коридоре, перемещаясь к кабинетам. Римус позволил потоку унести себя, его плечо задевало чужие плечи, сумки, он почти не чувствовал этих прикосновений. Его мысли все еще были там, в тихом углу, где он признался себе в собственном малодушии. Дверь в класс трансфигурации была открыта. Он вошел одним из последних. Парты стояли по две. Его взгляд автоматически нашел их привычное место у окна. И там уже сидел Сириус. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его длинные ноги были небрежно вытянуты под партой. Голова его была слегка повернута к окну. Он не смотрел ни на кого, его пальцы медленно вращали перо, и это было единственное движение, выдававшее в нем не статую, а живого, хоть и глубоко замкнувшегося в себе человека. Римус на секунду замер у порога, его сердце сделало один тяжелый, неровный удар. Привычная схема рассыпалась. Обычно они садились вчетвером: он с Сириусом, Джеймс с Питером. Или, в последнее время, Джеймс с Лили, а он с Сириусом, а Питер где-то рядом. Но сейчас… Его взгляд скользнул по классу. Джеймс уже устроился за партой в центре. Рядом с ним, склонившись над одним учебником, сидела Лили. Они о чем-то тихо разговаривали, и Джеймс улыбался своей новой, мягкой улыбкой. Они выглядели как единое целое, островок спокойного счастья в бушующем вокруг них море школьной суеты. Присоединиться к ним… Нет. Это было бы вторжением. Питер… Питер уже юркнул на место за партой позади Джеймса, рядом с Дирком Крессвеллом. Он нервно перебирал страницы учебника, бросая быстрые, неуверенные взгляды то на Джеймса с Лили, то на одинокую фигуру Сириуса у окна. Было ясно, что он сознательно выбрал нейтральную территорию, не желая и не решаясь подсесть к мрачному Сириусу. Значит, выбор был сделан за него. Вернее, выбора не оставалось вовсе. Римус медленно, против воли направился к их привычной парте. Он чувствовал, как мышцы на спине Сириуса напряглись, когда тот заметил его приближение краем глаза. Сириус не повернул головы, но вращение пера в его пальцах прекратилось. Римус отодвинул стул и сел. Дерево скрипнуло, звук показался неестественно громким. Он положил сумку на пол, достал учебник, пергамент, перо. Все действия он совершал медленно, ритуально, давая себе время собраться с мыслями, придумать, с чего начать. Он уставился в раскрытый учебник, но видел лишь мелькающие строчки: «Спроси его. Спроси, что случилось в той хижине. Спроси, почему он теперь водится с Яксли. Спроси, почему он от всех отгородился». Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, комом, который невозможно было проглотить. Он боялся. Боялся услышать в ответ колкость, которая окончательно добьет его. Боялся, что Сириус просто проигнорирует его, и это будет еще хуже. Боялся, что его собственное вмешательство только усугубит ситуацию. Он рискнул бросить на Сириуса быстрый взгляд. Тот по-прежнему смотрел в окно. Солнце освещало его лицо, и Римус увидел то, чего не замечал раньше: темные тени под глазами, легкую запавшесть щек. Он не просто молчал — он был истощен. Измотан собственной замкнутостью. — Бродяга… — имя сорвалось с его губ хриплым, незнакомым шепотом. Сириус медленно, очень медленно повернул голову. Его серые глаза встретились с взглядом Римуса. В них не было привычного насмешливого блеска, не было огня. Там была пустота. — Что, Люпин? — его голос был ровным, низким, без единой эмоциональной ноты. Он звучал так, будто между ними не было семи лет дружбы, а был лишь формальный акт вежливости между одноклассниками. Это «Люпин» ударило Римуса сильнее, чем любая ругань. Он почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри. — Все… в порядке? — выдавил он, ненавидя себя за этот банальный, беспомощный вопрос. Сириус держал его в поле своего зрения еще несколько секунд. Потом уголок его рта дрогнул в чем-то, что должно было быть ухмылкой, но получилось лишь болезненной гримасой. — Прекрасно, — произнес он тем же безжизненным тоном. — Абсолютно. Ничего не беспокоит. Он снова повернулся к окну, отрезав себя этим движением от любого возможного продолжения разговора. Диалог был окончен. Да его, по сути, и не было. Римус опустил глаза на пергамент. Белая, чистая поверхность казалась ему насмешкой. Он взял перо, сжал его так, что пальцы побелели, но не написал ни буквы. Он сидел и чувствовал, как одиночество, которое грызло его в библиотеке, здесь, рядом с его лучшим другом, стало физически ощутимым. Он видел Сириуса, слышал его дыхание, но не мог до него дотронуться, не мог достучаться. Он украдкой посмотрел на Джеймса и Лили. Джеймс что-то шептал ей на ухо, и она засмеялась, оттолкнув его плечом, а в ее зеленых глазах плескалась нежность. Они были так близки. Так легко. А он сидел рядом с человеком, который был от него в миллионе миль, и не знал, как вернуть его обратно. И самое ужасное было в том, что часть его была почти благодарна за эту стену. Потому что за ней ему не нужно было пытаться, не нужно было рисковать, не нужно было тратить свои последние силы. Он мог просто сидеть и молча наблюдать, как рушится все, что было ему дорого. И в этой пассивности была своя, горькая и ядовитая, безопасность. В класс начали подтягиваться остальные ученики. Гул голосов стал громче, смешавшись со скрипом дверей и стуком подошв о каменный пол. Римус, все еще парализованный ледяной стеной, возведенной Сириусом, смотрел, как поток студентов растекается по кабинету, занимая свободные места. Первыми вошли несколько когтевранцев, оживленно обсуждая какое-то заклинание. Потом — небольшая группа пуффендуйцев. И вот в дверном проеме показались зеленые мантии. Слизеринцы. Римус невольно выпрямился, его взгляд автоматически выхватил из группы знакомую фигуру. Эмма шла одна, ее темные волосы были гладко зачесаны назад, а выражение лица, как всегда, было спокойным и отстраненным. Она несла книги, прижав их к груди, и оглядывала класс, подыскивая свободное место. И тут же, прямо за ней, вошла Лестрейндж. Но не одна. Рядом с ней, держа ее за локоть и что-то быстро и возбужденно шепча на ухо, была Эммелина Вэнс. Когтевранка сияла, а на лице Изабеллы играла редкая, смущенная, почти что застенчивая улыбка. Она пыталась отстраниться, сделать вид, что сердится, и одной рукой пыталась заткнуть рот Эммелине, но та только смеялась, уворачиваясь. — …ну я же говорю, он тем летом смотрел на тебя как… — донесся обрывок фразы Эммелины. — Эмми, замолчи, ради всего святого! — прошипела Изабелла, и ее щеки покрылись ярким румянцем. Это была совершенно другая Лестрейндж. Не замкнутая, не напуганная, не гордая. А просто девочка, смущающаяся из-за чего-то приятного. Она так увлеклась своим спором с подругой, что, казалось, совершенно не замечала окружающих. Ее взгляд скользнул по классу, прошел мимо парты у окна, не задержавшись ни на Сириусе, ни на Римусе, и она потянула Эммелину за собой к свободным местам в другом конце кабинета. Римус не смог сдержать легкой, едва заметной улыбки. Увидеть Лестрейндж такой… обычной, почти счастливой, было странно, но почему-то приятно. Это доказывало, что под маской ледяной слизеринки и жертвы семейных обстоятельств все же билось живое, молодое сердце. Эмма, нашедшая себе место неподалеку, встретилась с ним взглядом. Римус, все еще с остатками улыбки на губах, коротко кивнул ей. Эмма в ответ чуть склонила голову, и в ее глазах мелькнуло тихое понимание, прежде чем она опустилась на стул и начала раскладывать свои вещи. И тут ледяная глыба рядом с ним пошевелилась. Сириус медленно, с явным неодобрением, перевел взгляд с Эммы на Римуса. Его брови слегка сдвинулись. — Ты теперь реально с Вэнити якшаешься? — его голос прозвучал низко и глухо, но без привычной ядовитой насмешки. Скорее, в нем слышалось раздражение, смешанное с недоумением. — Серьезно, Рем? Она же… Он не договорил, но Римус понял. «Она же слизеринка. Полукровка, да, но все равно слизеринка». Старая, избитая пластинка, которую Сириус включал годами. Римус повернулся к нему, впервые за этот урок глядя прямо. Усталость и чувство собственного бессилия внезапно отступили, уступив место вспышке раздражения. — Она что? — его собственный голос прозвучал резче, чем он предполагал. — Чем она тебе мешает? Она не лезет с нравоучениями, не строит из себя королеву, не пытается никого подставить. Она просто… существует. И, между прочим, она вполне нормальный человек. Сириус смерил его долгим, изучающим взглядом. В его серых глазах что-то шевельнулось — не гнев, а нечто более сложное. — Нормальный человек, — он произнес это вкушая, с знакомыми нотки цинизма, но на этот раз направленные, казалось, больше на самого себя. — В Слизерине? Мило. А что насчет ее подружки? Она тоже «нормальный человек»? — он кивком указал в ту сторону, куда ушли Изабелла и Эммелина. — Ты, я смотрю, теперь всех их защищаешь. Римус почувствовал, как его щеки начинают гореть. Он не хотел ссоры. Но он и не хотел больше молчать. — Я никого не защищаю. Я просто констатирую факт. Эмма Вэнити никогда никому из нас не делала ничего плохого. А Лестрейндж… — он запнулся, вспоминая рассказ Эммы, ее испуганные глаза в коридоре. — С ней не все так просто, Сириус. И ты это прекрасно знаешь. Сириус резко отвернулся, его челюсть напряглась. Он уставился в окно, но Римус видел, как сжались его пальцы, лежавшие на столе. — Не рассказывай мне сказки, Люпин. Из нее так и прет лестрейнджевским высокомерием. Просто теперь она прикидывается жертвой, раз ее братья-Пожиратели в опале. Но в его голосе не было прежней уверенности. Было упрямство. Упрямство человека, который не хочет признавать, что его черно-белая картина мира дала трещину. Римус посмотрел на него. На его сжатые кулаки, на напряженную линию губ. — А ты, — тихо сказал Римус, — Яксли ведь хуже намного. Он не сказал это как обвинение. Скорее, как констатацию факта. Сириус замер. Его пальцы перестали барабанить по столу. Он медленно перевел взгляд на Римуса, и в его серых глазах мелькнуло что-то сложное — стыд, злость, вызов. — Это другое, — прошипел он. — Почему? — не отступил Римус. Он не хотел ссоры. Он хотел понять. — Яксли из чистокровной семьи, которая, не сомневаюсь, уже вовсю поддерживает Темного Лорда. Ее отец, наверняка, приятель твоего отца. Она — плоть от плоти того мира, который ты так ненавидишь. Или я ошибаюсь? Сириус смотрел на него несколько секунд. Казалось, он ищет слова для ответа, для оправдания, для ядовитой шутки, которая позволит ему уйти от ответа. Но в конечном итоге он не нашел ничего. Его плечи слегка опустились, и он резко отвернулся, снова уставившись в окно. — Ты не понимаешь, — пробормотал он, но уже без прежней злобы. В его голосе слышалась лишь усталая капитуляция. Они снова говорили. Пусть и ссорились. Но это было лучше, чем ничего. Войдя в класс, профессор Макгонагалл одним своим появлением заставила воздух замереть. Урок начался без лишних церемоний — повторение теории трансформации сложных органических соединений. Материал, который Римус изучил еще на прошлых каникулах, лежа на полу своей спальни в ожидании полнолуния. Его перо лежало нетронутым рядом с чистым листом пергамента. Вместо того чтобы конспектировать, он позволил взгляду медленно блуждать по классу, подпитывая свою вечную роль наблюдателя, стороннего аналитика человеческого поведения. Его внимание сразу же привлекла тройка слизеринцев — Нотт, Эйвери и Мальсибер. Они сидели сзади, сгрудившись вокруг одной парты. Нотт небрежно вертел свою палочку, но его пустые глаза были в постоянном движении, сканируя зал. Они скользнули по спине Джеймса, задержались на Сириусе, на секунду встретились со взглядом Римуса — холодные, оценивающие, лишенные всякого интереса, кроме расчетливого. Эйвери что-то бубнил, кивая в сторону гриффиндорцев. А Мальсибер шептал что-то на ухо Нотту. Они не делали ничего явно противозаконного, но сама их поза, их обмен взглядами были напоминанием о том, что в этих стенах идет тихая, необъявленная война. Прямо перед ними сидел Дэйви Гаджен. Он склонился к Мэри Макдональд и что-то тихо говорил ей, его обычно невозмутимое лицо озаряла редкая, мягкая улыбка. Мэри, встряхивая своими светлыми кудрями, смущенно улыбалась в ответ. Картина нормальности, простой человеческой симпатии, которая казалась таким хрупким островком среди окружающего напряжения. Его взгляд сам собой нашел Джеймса и Лили. Джеймс, отложив в сторону всю свою показную браваду, трогал кончиком пера ее рыжие волосы, пытаясь привлечь внимание. Лили, делая вид, что полностью поглощена конспектом, отстранялась, ее губы сжимались в попытке сохранить строгость, но предательские ямочки в уголках рта выдавали сдерживаемую улыбку. Она что-то шептала ему, вероятно, требуя прекратить, но в ее зеленых глазах не было и тени настоящего раздражения, только теплая, сияющая нежность. Затем его взгляд скользнул к Сириусу. Его друг сидел, откинувшись на спинку стула, изображая полное безразличие, но Римус заметил, как его глаза на долю секунды встретились с глазами Яксли через проход. Та быстро отвела взгляд, притворяясь, что слушает МакГонагалл, но тонкая улыбка тронула ее губы. Сириус же, пойманный на этом мгновенном контакте, нахмурился и уставился в свою парту. Это не было похоже на флирт. Это было похоже на взаимное презрение, признание какой-то странной связи, которую они оба ненавидели, но не могли разорвать. В другом углу класса послышался сдавленный смешок. Лестрейндж и Эммелина снова перешептывались. Лестрейндж, вся в напряжении, пыталась делать вид, что конспектирует, в то время как Эммелина, сияя, что-то нашептывала ей на ухо, от чего у Изабеллы на щеках проступал румянец. Это длилось недолго. — Мисс Лестрейндж! Мисс Вэнс! — рявкнула Макгонагалл. — Если ваша беседа настолько увлекательна, что вы пренебрегаете трансфигурацией, я предлагаю вам продолжить ее у меня в кабинете после уроков. На несколько часов. Эммелина мгновенно выпрямилась, сделав невинное лицо. Изабелла же побледнела, ее плечи сгорбились, и она уткнулась носом в учебник, словно пытаясь в него провалиться. Ещё одно напоминание, что любая попытка нормальности для нее чревата наказанием. Потом его внимание привлекли двое слизеринцев, сидевших неподалеку от Эммы. Роберт Гринграсс и Эван Розье. Оба — голубоглазые блондины с аристократичными, почти кукольными чертами лица. Они всегда вызывали у Римуса странную настороженность. В отличие от Нотта или Эйвери, их никогда не замечали в откровенных издевательствах или нападках. Они всегда были безупречно вежливы, холодны и отстраненны. Но что-то в их идеальной внешности, в пустоте их взглядов, всегда заставляло Римуса внутренне напрягаться. Они казались не живыми людьми, а манекенами, за которыми скрывалась непонятная, чужая сущность. Словно они всегда были под воздействием какого-то сложного, подавляющего волю зелья. Неподалеку от них вертелась сестра-близнец Роберта, Эвелин. Легкомысленная и, по общему мнению, недалекая, она с деланным смехом отмахивалась от Джастина Паркинсона, который, судя по его томным взглядам и подобострастной улыбке, явно пытался за ней ухаживать. Эвелин была полностью поглощена собственным отражением в полированной поверхности чернильницы и не замечала его усилий. И наконец, его взгляд остановился на Эмме Вэнити. Она сидела одна, склонившись над учебником. Луч света из окна падал на ее темные волосы, отливая теплым каштановым цветом. Он всегда видел в ней союзника по несчастью, умного и спокойного собеседника. Но сейчас, отстраненно наблюдая за ней, он вдруг с неожиданной ясностью осознал, какая она на самом деле красивая. Черты ее лица были не резкими и не броскими, но удивительно гармоничными. Прямой нос, мягкая линия губ, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. В ее позе, в том, как она держала голову, была естественная, ничем не напускная грация. Она была погружена в работу, ее брови были слегка сведены, и эта сосредоточенность делала ее лицо еще более выразительным. Он смотрел на нее, и странное, теплое чувство начало пробиваться сквозь привычную пелену усталости и тревоги. Что-то маленькое и свернутое в тугой треугольник ударилось о его лоб и отскочило на раскрытый учебник. Он вздрогнул, отвлеченный от своих наблюдений. Рядом Сириус издал короткий, едва слышный фыркающий звук. Римус повернул голову и увидел, как тот смотрит на него с нахмуренными бровями, но в его глазах, вместо привычной пустоты или раздражения, читалось нечто новое — любопытство, смешанное с легким презрением. — Уже почту разносят, — язвительно пробормотал Сириус, его взгляд скользнул в сторону Эммы, а затем вернулся к Римусу. Римус проигнорировал его. Его пальцы, чуть дрожа, взяли свернутый клочок пергамента. Он был плотным, аккуратно сложенным. Он развернул его под крышкой парты, скрывая от бдительного взгляда Макгонагалл. Почерк был удивительно ровным и четким, без излишеств, таким же, как и ее обладательница. «Люпин. Если ты не перестанешь так смотреть, у меня два варианта: либо у меня глаза с орбит выскочат от неловкости, либо я решу, что у тебя случился припадок. И то, и другое малоприятно. С ув., Вэнити». Римус почувствовал, как по его шее разливается теплая волна краски. Его поймали. С польщением и легким стыдом он осознал, что его наблюдение было не таким уж незаметным, как ему казалось. Но тон записки не был злым или раздраженным. В ннм сквозила почти невидимая ирония, которую он так ценил в их разговорах. Он украдкой взглянул на Эмму. Она не смотрела на него, уткнувшись в учебник, но уголок ее рта был вздернут. Он схватил свое перо, обмакнул его в чернильницу и, пригнувшись к парте, начертал ответ на полях своего пергамента. «Прошу прощения. Не знал, что мои взгляды обладают такой разрушительной силой. Просто пытался отыскать вдохновение в бескрайних просторах теории трансфигурации. Увы, нашел нечто более интересное. Р.Л.» Он аккуратно оторвал полоску пергамента, стараясь не шуршать, свернул ее и, дождавшись момента, когда Макгонагалл повернется к доске, метнул записку через проход. Комочек перекатился по полу и мягко уперся в ножку парты Эммы. Он затаил дыхание, наблюдая за ней. Она, не меняя выражения лица, наклонилась, будто поправляя ремешок на туфле, и быстрым движением подобрала записку. Развернула ее под столом. Он видел, как ее глаза пробежали по строчкам. Ее плечи слегка вздрогнули от сдерживаемого смеха. Затем она снова взяла перо. Сириус, наблюдавший за этой пантомимой с возрастающим скепсисом, покачал головой. — Невероятно, — прошипел он. — Тебе четырнадцать? Мы на свидании в Св. Мунго? — Отвали, Бродяга, — беззлобно бросил Римус, его глаза были прикованы к Эмме, ожидая ответа. Новый треугольник приземлился на его парту, доставленный невидимой рукой соседа-гриффиндорца, который с понимающим видом переслал его дальше. «Более интересное»? Лесть? От вас, Люпин? Мир определенно катится к черту. Если трансфигурация настолько скучна, что вы вынуждены разглядывать однокурсниц, предлагаю сменить тактику. Попробуйте уснуть. У вас явно недосып. Э.В.» Римус ухмыльнулся. Он снова взялся за перо. «Лесть — это констатация факта. А насчет недосыпа вы, как всегда, попали в точку. Видимо, это хроническое состояние. Сон бежит от меня, как гриффиндорец от добровольного посещения библиотеки. Но, возможно, причина моей бессонницы в том, что я пытаюсь разгадать одну загадку. Р.Л.» Он снова отправил записку, на этот раз более ловко, так что она приземлилась прямо на край ее стола. Он видел, как она читает, и как на ее лицо наползает легкое любопытство. Ее перо замерло над пергаментом на несколько секунд дольше, чем обычно, прежде чем она начала писать ответ. «Загадки обычно разгадывают в книгах. Или обращаются к более сведущим товарищам. В чем заключается ваша? Э.В.» Римус почувствовал легкое головокружение от смелости, которая на него нашла. Он писал, почти не задумываясь, повинуясь внезапному порыву. «Загадка заключается в следующем: как человек, находящийся в самом эпицентре социального шторма, может выглядеть настолько… незыблемо? Это алхимия, продвинутая трансфигурация или просто редкий дар? Искренне ваш, запутавшийся наблюдатель. Р.Л.» Он отправил записку и вдруг осознал, насколько это личное, почти откровенное послание. Он сглотнул, глядя на ее спину, внезапно испугавшись ее реакции. Ответ пришел не сразу. Она несколько секунд сидела неподвижно, глядя на его слова. Потом медленно, почти нежно, взяла перо. «Мистер Люпин. Разгадка проста. Это не дар и не алхимия. Это толстенный слой пофигизма, выработанный годами тренировок в душевых Слизерина. Рекомендую к применению. Побочные эффекты: здоровый сон и невосприимчивость к идиотским взглядам. Э.В.» Римус рассмеялся. Тихим, сдавленным смехом, который вышел из него самопроизвольно. Он давно не смеялся так искренне. Сириус бросил на него странный взгляд — уже не осуждающий, а скорее озадаченный. Римус писал последний ответ, чувствуя, как камень тревоги, давивший на него весь день, немного сдвинулся. «Пресловутый «пофигизм» — столь же неуловимая субстанция, как и философский камень. Думаю, мне потребуется персональный наставник. Возможно, вы знаете, где такого найти? Р.Л.» Он отправил записку и закрыл учебник. Урок подходил к концу. Он больше не смотрел на Эмму. Он просто сидел, глядя перед собой, и на его лице играла легкая улыбка. Прозвенел звонок. Вокруг сразу же поднялся грохот отодвигаемых стульев, гул голосов, шелест складываемых пергаментов. Он медленно начал собирать свои вещи. Пальцы плохо слушались, были ватными и неуклюжими. Все его внимание было приковано к тому месту, где сидела Эмма. Он не решался посмотреть на нее прямо, боясь снова попасться на том, что будет смотреть «слишком» пристально. Вместо этого он краем глаза наблюдал, как она так же неторопливо и аккуратно упаковывает свою сумку. Она не бросила на него взгляд, не кивнула на прощание. Но в ее движениях не было и прежней отстраненности. Была легкость, почти невесомость. Рядом с ним с грохотом отодвинулся стул. — Ну что, доволен? — голос Сириуса прозвучал прямо над ухом Римуса, заставив того вздрогнуть. В нем не было злобы, но и доброжелательности тоже. Скорее, усталое, циничное любопытство. — Обменялись любезностями? Назначили свидание в библиотеке? Римус поднял на него глаза. — Мы просто переписывались, Сириус, — тихо сказал Римус, наконец засовывая последнюю книгу в сумку. — Это не преступление. — С Вэнити? — Сириус фыркнул. — Да ради Мерлина, Римус, можно было выбрать кого угодно. Хоть ту дуру Гринграсс. В ней хоть можно быть уверенным. Она глупа как пробка, но хотя бы не будет резать тебе глотку во сне. — Эмма не такая, — отрезал Римус, вставая. — И ты это прекрасно знаешь. Иначе бы она не была изгоем в собственном факультете. Сириус покачал головой, в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но настолько горькую, что она была почти неотличима от презрения. — Ты всегда видел в людях то, что хочешь видеть. Даже в тех, кто этого не заслуживает. Он резко развернулся и пошел прочь, растворившись в толпе студентов, выходящих из класса. Римус остался стоять у парты, чувствуя, как короткий миг легкости, подаренный перепиской, растворяется, сменяясь знакомой тяжестью. Сириус снова отгородился, уйдя в свою скорлупу, и на этот раз Римус даже не пытался его остановить. У него не было сил. Он медленно побрел к выходу, пропуская всех вперед. Он видел, как Джеймс, обняв Лили за плечи, что-то веселое рассказывал ей на ухо, и они вместе смеясь вышли в коридор. Питер семенил за ними, стараясь не отставать, его взгляд метнулся на одинокого Римуса, но он не остановился, не подождал. Никто не ждал. Римус вышел из класса последним. Следующим уроком в расписании стояла Защита от Темных Искусств. Обычно Римус шел на него с смешанным чувством долга и трепета — этот предмет был для него вопросом выживания. Но сегодня, когда они с остальными семикурсниками толпились у дверей кабинета профессора Берк, его охватывало плохое предчувствие. Дверь открылась раньше времени, пропуская их внутрь. Воздух в классе был прохладным и странным, пахнущим озоном и чем-то еще — сладковатым, металлическим, чуждым. В центре комнаты, там, где обычно стоял стол для демонстраций, теперь находилась массивная клетка из темного, отливающего серебром металла. А внутри нее сидел… человек. Почти человек. Его кожа была мертвенно-синеватого оттенка, будто его долго держали без воздуха. Черты лица заостренные, утонченные, но искаженные голодной гримасой. Из-под оттянутой верхней губы виднелись длинные, острые клыки. Глаза, широко раскрытые, были цвета крови и светились в полумраке комнаты тусклым огнем. Это был вампир. В Римусе все дернулось. Это не было страхом. Это была мгновенная, животная, почти физическая ненависть. Ненависть хищника к другому хищнику, чужак к чужаку. В его жилах что-то закипело, звериная часть его натуры, проснулась и зарычала в немом ужасе и отвращении. Его пальцы вцепились в ремень сумки так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. И он почувствовал ответную волну. Вампир в клетке, который до этого метался из угла в угол вдруг замер. Его алое зрение медленно, неумолимо поползло по рядам студентов и остановилось на Римусе. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух. Он не видел в Римусе человека. Он чуял в нем другое. Чудище. Собрата по проклятию. И в его глазах вспыхнуло не просто признание, а жадное, голодное любопытство, смешанное с ненавистью столь же первобытной, как и у Римуса. Римус силой оторвал взгляд от пленника и тут же поймал другой. Берк стояла у своего стола, опершись на него длинными пальцами. Она не смотрела на вампира. Ее холодные карие глаза были прикованы к Римусу. Она наблюдала за ним. Изучала его реакцию. В ее взгляде не было удивления. Было удовлетворение. Леденящий интерес коллекционера, который нашел недостающий экспонат. Она ждала этого. Ждала, когда он увидит тварь в клетке и узнает в ней отражение самого себя. Чудовище. Он почувствовал, как его начинает тошнить. Он сглотнул комок горечи в горле и попытался отступить в тень, но было поздно. — Садитесь, — голос Берк прокатился по классу, заставляя всех повиноваться. Римус механически двинулся к своей парте. Он чувствовал на себе взгляды. Взгляд вампира. Взгляд Берк. И еще три пары глаз. Джеймс, Сириус и Питер смотрели на него. Джеймс — с тревогой и вопросом в широко раскрытых глазах. Питер — с испугом, его лицо побелело. А Сириус… Сириус смотрел на него пристально, почти так же, как и Берк, но в его серых глазах читалось не научное любопытство, а мрачное, ясное понимание. Он видел панику Римуса. Видел его отвращение. И он знал. Возможно, не все, но достаточно. Римус рухнул на стул, уставившись в деревянную столешницу. Он слышал, как Берк начинает урок, ее голос был ровным и спокойным, будто в клетке сидела не опасная тварь, а безобидный слизень. — Сегодня мы поговорим о вампирах, — говорила она, обводя класс взглядом. — Не о тех романтизированных существах из магловских сказок, а о настоящих. О хищниках. О паразитах, маскирующихся под людей. Хищник. Паразит. Маскирующийся. — Обратите внимание на его физиологию, — продолжала она, подходя к клетке. Вампир отпрянул от решетки, издав низкое, шипящее рычание. — Острота чувств, прежде всего обоняния. Они способны учуять… отличие. Болезнь. Страх. Она снова посмотрела на Римуса. Прямо на него. — Они чужаки в нашем мире, — ее голос притих, становясь почти интимным. — Вечные изгои, обреченные скрывать свою истинную природу, чтобы выжить. Но их природа всегда выдает их. Всегда. Римус сидел, вжавшись в стул, пытаясь сделать свое дыхание ровным и бесшумным. Казалось, если он будет сидеть совершенно неподвижно, он станет невидимым для ее проницательного взгляда и для горящего взора существа в клетке. — Вампирское общество, в отличие от примитивных магловских вымыслов, структурировано, — говорила Берк, медленно обходя клетку. Ее пальцы скользнули по холодному металлу прутьев, и вампир внутри снова отпрянул с тихим шипением. — Однако их иерархия не столь… запутана и мифологизирована, как, скажем, у некоторых других существ. Например, у оборотней. Римус почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не посмел поднять глаза, но кожей чувствовал, что взгляд Берк снова прилип к нему. — Нет у них этих выдуманных классификаций: «альфа», «бета», «омега», — она произнесла эти слова с легкой усмешкой, будто отряхивая с пальцев пыль. — Все гораздо проще и, если вдуматься, человечнее. В основе всего лежит «Отец». Она остановилась, давая классу впитать информацию. Римус уставился на сучок на своей парте, мысленно рисуя на нем круги. — «Отец» — это создатель. Тот, кто обратил вампира, дав ему свою кровь и проклятие. Он — центр гнезда, его стержень и закон. Его воля — единственный закон, который имеет значение для его «детей». Римус невольно подумал о своем собственном «отце» — Сивом. О том укусе, который не создал семью, а обрек его на вечное одиночество. Не было гнезда. Не было закона, кроме закона луны. Только боль, клетка и цепь. — Если у «Отца» есть собственная семья — супруга, дети, — продолжала Берк, — то они занимают положение, приближенное к княжескому двору. Они — элита, правящая кланом. Но основная иерархия строится на доверии и силе. Есть «Правая рука» — вампир, пользующийся безграничным доверием «Отца», его главный исполнитель и защитник. Она снова начала ходить. — А есть… — ее взгляд скользнул по клетке, — …низшая каста. Слуги. Разведчики. Пушечное мясо. Часто это те, кого обратили против воли, кто не смог принять свою новую природу или проявил слабость. Они находятся на дне пищевой цепочки, даже в собственном гнезде. Римус посмотрел на вампира в клетке. Тот сидел, сгорбившись, в углу. Его синеватая кожа, его жалкая поза… Он был не грозным монстром, а изгоем среди изгоев. Проклятым среди проклятых. Разве он, Римус, не был таким же? Не «правой рукой» в своей стае Мародеров, а вечным изгоем, скрывающим свою истинную, «низшую» природу? Он был волком, запертым в человеческой клетке, вынужденным играть роль, чтобы его не уничтожили. — Такие особи, — голос Берк стал тише, но от этого лишь более пронзительным, — часто становятся изгоями. Они отщепенцы даже в мире отщепенцев. Их природа делает их опасными, но их положение — уязвимыми. Ими легко манипулировать. Их легко… использовать. Вампир в клетке снова заворчал, его алые глаза перебежали с Римуса на Берк и обратно. Он тоже все понимал. Он чувствовал игру, что велась вокруг него, и свою роль в ней — роль приманки. Римус сглотнул. Его горло пересохло. Он посмотрел на Сириуса. Тот смотрел уже не на него, а на профессора Берк. Его лицо было каменной маской, но в напряженных мышцах его челюсти, в узкой щели его глаз читалось холодное, яростное понимание. Он видел, как Берк играет с Римусом, как она тычет его носом в его же проклятие, сравнивая с тварью в клетке. Джеймс смотрел на Римуса с открытой тревогой, его пальцы сжимали и разжимали край парты. Питер, казалось, вот-вот расплачется. — Вампиры, по своей сути, существа социальные, — ее голос вновь зазвучал. — Вопреки тому, что можно подумать, глядя на одиноких бродяг. Одиночество для них — верная смерть. — Представьте себе одинокого вампира, — продолжала она, и ее взгляд скользнул по потолку, рисуя воображаемую картину. — Он скрывается в тени, нападает на случайных прохожих, пьет их кровь, чтобы прожить еще один день. Но рано или поздно… — она сделала драматическую паузу, — …рано или поздно он совершит ошибку. Оставит след. Наткнется не на испуганного магла, а на того, кто даст отпор. На охотника. Слово «охотник» прозвучало с особой весомостью. Римус невольно вспомнил холодные, пронзительно-голубые глаза профессора Арджента, его статную фигуру и слухи о его семье — охотниках на нечисть, особенно на оборотней. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он и был той самой дичью, на которую охотились такие, как Арджент. — Такое существование — короткое, жалкое и бессмысленное, — заключила Берк, с такой фальшивой жалостью, что от нее затошнило. — Поэтому им необходимо гнездо. Семья. Это — вопрос выживания. Гнездо дает защиту, силу в численности, доступ к ресурсам. Оно дает… структуру. — Однако, — ее голос вновь привлек всеобщее внимание, став тише и интимнее, — основать свое собственное гнездо — привилегия, доступная лишь немногим. Это под силу только опытному, старому и невероятно сильному вампиру. Тому, кто смог выжить в одиночку достаточно долго, чтобы накопить силу и мудрость. Или тому, кто обладает… особыми качествами с самого начала. Ее взгляд снова упал на Римуса. Он чувствовал его, как физическое прикосновение. Она снова смотрела на него не как на ученика, а как на потенциального «Основателя». Или, что более вероятно, как на неудачника, обреченного на роль вечного одиночки. — Конкуренция среди вампиров за право создать гнездо или за место в уже существующем — жестока, — ее губы растянулись в чем-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без единой искорки тепла. — Это мир сильных. Слабые либо подчиняются, либо погибают. Либо находят себе могущественного покровителя. Она отступила от клетки и медленно пошла вдоль рядов парт. — Представьте этот мир. Мир вечной борьбы за место под луной. Вечной нужды в гнезде и вечного страха быть изгнанным из нее. Мир, где одиночество равносильно смертному приговору. Римус не мог больше этого выносить. Он закрыл глаза, но картина, которую она рисовала, была уж слишком знакомой. Он был одиноким «волком» в человеческом мире. У него не было стаи себе подобных. Не было «гнезда», где его примут таким, какой он есть. Только луна, которая раз в месяц напоминала ему, кто он на самом деле, и друзья, которых он мог потерять в любой момент. Он был именно тем одиноким бродягой, о котором она говорила. Обреченным на короткое, бессмысленное существование в страхе быть обнаруженным тем, кто придет на него охотиться. И профессор Берк, со своим холодным, аналитическим умом, видела это с самого начала. Она не просто читала лекцию о вампирах. Она проводила параллели. Она показывала ему его собственное отражение в этом синеватом, зарешеченном существе. Тишину в классе нарушил неуверенный голос с задних рядов. Это был, кажется, один из когтевранцев. — Профессор Берк, а правда, что они… что у них есть особые способности? Как в книгах? Гипноз, превращение в летучую мышь? Реджина Берк повернулась к ученику, и на ее губах появилась та же тонкая, холодная усмешка, что была и раньше. Она, казалось, ждала этого вопроса. — Романтические выдумки, мистер Бут, — ее голос прозвучал почти снисходительно. — Не более чем сказки для запугивания детей и развлечения невежд. Реальность куда прозаичнее и… эффективнее. Она снова подошла к клетке. Вампир внутри замер, следя за ее движениями горящим взглядом. — Физиология вампира — это оружие, отточенное для одной цели: охоты. Они сильнее обычного человека. Значительно сильнее. Их мускулатура плотнее, реакции острее. Они быстрее. Не до степени невидимости, но достаточно, чтобы догнать убегающую жертву. Сильнее. Быстрее. Разве не это он чувствовал каждое полнолуние? Взрывную, неконтролируемую силу, разрывающую его человеческую оболочку? Его собственное тело было таким же оружием, направленным против него самого. — Их чувства, — продолжала Берк, — особенно обоняние и зрение, превосходят человеческие. Они могут учуять страх за милю. Различить сердцебиение в кромешной тьме. Видят в темноте так же ясно, как мы при свете дня. Чувствуют страх. Римус снова почувствовал на себе взгляд существа в клетке. Оно чуяло его. Чуяло зверя в нем. Чуяло его ужас. Его отвращение к самому себе. — Однако, — профессор Берк резко сменила тональность, — не обольщайтесь. Для подготовленного охотника, вооруженного знаниями и серебром, одинокий вампир — не монстр, а легкая добыча. У него нет магической защиты. Его скорость ничего не значит против правильно примененного заклинания. Его сила бесполезна против ловушки. Она говорила о вампирах, но Римус слышал между строк другое. «Для охотника оборотень — тоже легкая добыча. У него нет защиты, кроме темноты леса. Его сила бесполезна против волшебной палочки и серебра». Он посмотрел на свои руки, лежащие на парте. Обычные человеческие руки. Но скоро… скоро они превратятся в лапы с когтями. — Истинная опасность вампира, — Берк понизила голос, — кроется не в его силе или скорости. А в его укусе. Римус невольно сглотнул, его собственные клыки, скрытые за губами, казались ему вдруг огромными и острыми. — В слюне вампира содержится мощный нейротоксин. Парализующий яд, — она выговорила это слово четко, растягивая его. — Он не смертелен. Его цель — обездвижить жертву, сделать ее… сговорчивой. Податливой. В классе пронесся сдавленный вздох. Кто-то сзади нервно засмеялся. — Представьте, — шептала Берк, — вы обездвижены. Не можете пошевелить ни пальцем. Не можете закричать. Вы в полном сознании, но ваше тело вам не подчиняется. А он… он приближается. Медленно. Он знает, что вы никуда не денетесь. Римус почувствовал, как по его коже побежали мурашки. Это было ужаснее любой сказки о гипнозе. Это была холодная, механическая реальность хищника и его добычи. И снова он провел параллель. Его укус не парализовывал. Он… обращал. Заражал. Калечил навсегда. Он был не просто хищником. Он был чумой, ходячей смертью для любого, кто окажется на его пути в ночь полнолуния. — Именно поэтому, — заключила Берк, — никогда нельзя недооценивать вампира вблизи. Его клыки — это не просто зубы. Это шприцы с ядом. И одно небольшое ранение может решить исход схватки. Тишину, последовавшую за леденящим душу описанием вампирского укуса, нарушил голос Джеймса. Он прозвучал громче, чем нужно, пытаясь вернуть в комнату ощущение нормальности, отогнать призрака парализованной жертвы. — Профессор, а как они… обращают других? Создают новых вампиров? Это тоже через укус? Реджина Берк повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул одобрительный огонек. Она любила вопросы, которые вели урок в нужном ей направлении. — Проницательный вопрос, мистер Поттер, — кивнула она. — Но нет. Укус — это лишь инструмент охоты. Обращение… это ритуал. Куда более интимный и сложный. Для того, чтобы создать нового вампира, человек должен добровольно или… не очень выпить кровь того, кто его обращает. Она сделала паузу, давая классу осознать чудовищность этого утверждения. Римус почувствовал, как его собственный желудок сжимается в спазме. — Человеческое тело не приспособлено для метаболизма вампирской крови. Оно не может ее вынести. Происходит… отказ. Организм умирает. Оно не трансформируется. Оно умирает. Процесс мучительный, сопровождающийся лихорадкой, конвульсиями, отказом органов. Смерть клиническая, полная. Но смерть эта — лишь дверь. Тело «воскресает». Уже измененным. Уже не человеком. Это пустая оболочка, наполненная новой, чужеродной сущностью. Голодной. Вечно жаждущей. Обращение — это не дар бессмертия. Это передача проклятия. «Пить кровь… умирать… воскресать монстром». Римус с отвращением представил эту картину. Его собственное превращение было иным, более прямолинейным и жестоким. Но результат был схожим — смерть старой жизни и рождение чего-то уродливого и чужого. «Передача проклятия». Да. Именно так. Сивый передал ему свое проклятие. Он не стал его «Отцом», но сделал его чудовищем. И тут с места резко поднялся Эйвери. Его коренастая фигура была напряжена, на лице читалось мрачное любопытство. — А как его убить? — выпалил он. — По-настоящему. Чтобы не воскрес. На лице профессор Берк расцвела самая что ни на есть настоящая улыбка. Широкая, одобрительная, полная удовольствия. — Исключительно практичный вопрос, мистер Эйвери. Пять очков Слизерину. Она подошла к своему преподавательскому столу и открыла один из ящиков. Оттуда она извлекла длинный узкий кинжал. Лезвие было из темного металла, но оно сверкало под лучами света, падающими из окон, отливая холодным стальным блеском. Она держала его с привычной легкостью, как будто это было продолжение ее руки. — Есть два верных способа, — сказала она, поднимая клинок так, чтобы все могли его видеть. — Первый — отсечь голову. Полностью отделить ее от туловища. Второй — огонь и солнце. Полное сожжение останков. Все остальное… лишь временная мера. Римус не мог оторвать взгляд от лезвия. Он представлял, как оно вонзается, режет, отделяет… Он почувствовал призрачную боль на своей собственной шее. — А серебро? — кто-то крикнул с места. — Оно же вредит нежити! Берк медленно покачала головой, и ее улыбка стала снисходительной. — Распространенное заблуждение. Серебро, увы, не убивает вампира. В отличие от, скажем… оборотней. Его сердце, настоящее, человеческое сердце, забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Серебро убивает оборотней. Убивает его. — Однако, — продолжала она, — как и любое сверхъестественное существо, обладающее магической природой, вампиры… чувствительны к серебру. Оно ослабляет их. Сковывает их силы. При контакте с голой кожей вызывает сильные ожоги и боль. Поэтому… — она отложила кинжал и вытащила из кармана своего платья маленький, отполированный до зеркального блеска кусочек серебра, размером с монету. — …я всегда советую своим ученикам носить с собой небольшой кусочек этого металла. Маленькая безделушка, медальон… Небольшой кусочек этого металла в кармане — и вы почти спасены. Вы получаете драгоценные секунды, чтобы среагировать, чтобы убежать, чтобы применить заклинание. Это ваш самый простой и надежный щит. Почти спасение от большинства сверхъестественных угроз. Она протянула руку, и серебряная пластинка сверкнула в ее пальцах. Римус не мог дышать. Весь класс смотрел на этот блестящий кусочек металла как на панацею, на защиту от монстров. А для него он был символом самой смерти. Каждый ученик, носящий в кармане этот «спасительный» кусочек, носил с собой потенциальное орудие его убийства. Он сидел, парализованный уже не вымышленным ядом, а самой что ни на есть жуткой реальностью. Профессор Берк не просто читала лекцию. Она вооружала его одноклассников против него самого. Она спокойно и методично рассказывала им, как его обезвредить, как его ослабить, а в конечном счете — как его убить. И она смотрела на него все это время, наслаждаясь его молчаливым ужасом, его безмолвным признанием. Она знала. Она знала наверняка. И этот урок был не про вампиров. Это была демонстрация силы. Напоминание о том, что он уязвим. Что он — дичь. Голос Марлин Маккиннон, прозвучавший четко и уверенно, вернул его в реальность. — Профессор Берк, — сказала она. — А что нужно, чтобы стать охотником? Настоящим. Как профессор Арджент. Римус невольно вздрогнул, представив себе пронзительно-голубые глаза преподавателя Древних Рун, которые, казалось, видели его насквозь. Реджина Берк медленно повернулась к Марлин. — Охотник, — произнесла она. — Это не профессия. Это клеймо. Проклятие, передаваемое по крови. Она обвела взглядом класс. — Поднимите руки, — приказала она негромко, — те из вас, кто в этот момент, слушая о вампирах, о их силе и коварстве, подумал: «Я бы смог. Я бы стал охотником». В классе на мгновение воцарилась неловкая тишина. Потом несколько рук нерешительно поднялись. Парень из Когтеврана, увлекавшийся фестралами. Две девушки из Гриффиндора, глядевшие с восторженным фанатизмом. Эйвери, чья рука взметнулась вверх с агрессивной решимостью. Берк медленно обвела их своим ледяным взглядом, ее губы искривились в презрении и… почти жалости. — Опустите руки, — сказала она мягко, но так, что ни у кого не возникло и мысли ослушаться. Руки поползли вниз. — Забудьте. Забудьте эту глупую, детскую мечту. Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в самое сознание учеников. — Чтобы быть охотником вы должны отдать этому всю свою жизнь. Не с одиннадцати лет, как здесь, в Хогвартсе. С пеленок. Вашими игрушками должны быть не метлы и не волшебные палочки, а серебряные кинжалы и трактаты по анатомии нечисти. Ваши сказки на ночь — это отчеты об обезглавленных упырях и сожженных оборотнях. Римус сидел, не двигаясь, слушая этот монолог, и ему казалось, что он сходит с ума. — Или, — продолжала Берк, и ее взгляд стал пронзительным, словно она искала в толпе тех, у кого в жилах течет эта темная кровь, — у вас должны быть гены. Охотничьи гены. Переданные вам по наследству, как фамильная черта или наследственная болезнь. Это клеймо в самой вашей крови, в вашей душе. Вы не сможете убежать от этого, даже если захотите. Она снова начала медленно ходить между рядами. — Быть охотником — значит отречься от себя. Отказаться от права на обычную жизнь. На простую любовь. На простое счастье. Вы выходите замуж или женитесь не по любви. Вы рожаете детей не для радости. Вы делаете это только для одного — чтобы продолжить дело. Чтобы передать свою одержимость, свою ненависть, свое проклятие следующему поколению. Ваша жизнь становится оружием. И ваша смерть — лишь частью охоты. Она остановилась в центре класса и обвела всех тяжелым взглядом. — Я спрашиваю вас сейчас, — ее голос упал до шепота. — Кто из вас готов на это? Кто готов отречься от всего, что делает человека человеком? Ради чего? Ради сомнительной чести быть палачом для тех, кого вы даже не пытаетесь понять? В классе стояла гробовая тишина. Ни одна рука не поднялась. Даже у Эйвери, чье лицо исказилось в гримасе разочарования и злости. Восторженный блеск в глазах девушек-гриффиндорок померк, сменившись страхом и недоумением. Римус смотрел на Берк, и его охватывало странное, двойственное чувство. С одной стороны, ее слова были направлены против охотников, против таких, как Арджент, которые представляли для него смертельную угрозу. Но с другой… она описывала этот путь с таким леденящим бесстрастием, с таким пониманием самой его сути, что это было пугающе. Она знала этот мир. Знала его изнутри. И ее описание было настолько мрачным и безнадежным, что, слушая ее, он почти… жалел охотников. Почти. Но это чувство тут же растворялось в волне нового страха. Если охотники — это проклятые души, обреченные на вечную войну, то кем же была она, так прекрасно понимающая их природу? И кем был он, сидящий здесь, в этой аудитории, — не охотник, а дичь, слушающая, как ему подробно описывают механизм своей будущей поимки и уничтожения? — Еще один важный аспект, который вы должны усвоить, — ее голос снова приобрёл бесстрастный, лекторский тон. — Ни одно заклинание непростительного уровня не действует на вампира эффективно. «Круциатус» вызовет у него лишь раздражение, не более чем укус комара. «Империус» разобьется о его чужеродную волю. «Авада Кедавра»… — она сделала театральную паузу, — …может и остановит его сердце на несколько минут. Но он восстанет. Они всегда восстают. Непростительные заклинания — последний, отчаянный аргумент любого волшебника — были бесполезны. Существу в клетке, да и, по ее логике, такому же чудовищу, как он, можно было противостоять только грубой, примитивной силой. — Их можно только сжечь. Или обезглавить, — заключила она, и ее взгляд упал на темный кинжал, все еще лежавший на столе. — Все остальное — полумеры. Она подошла вплотную к клетке. Вампир внутри зарычал, прижавшись к дальней стенке. Его синеватая кожа казалась еще бледнее. — Представляю вашему вниманию Томаса Эрнелла, — объявила Берк. — На момент поимки ему было триста сорок семь лет. По нашим оценкам, на его счету от трехсот пятидесяти до четырехсот жертв. В классе кто-то сдавленно ахнул. Римус почувствовал, как по его телу пробежал холодок. Четыреста жизней. Четыреста человек, чьи судьбы были оборваны этим существом. Он посмотрел на свои руки. Сколько бы жизней оборвал он, если бы не Хижина, не веревки, не заклинания, не друзья? Он был таким же монстром. Таким же убийцей. — Он — хладнокровное, кровожадное чудовище, — констатировала Берк. — И сегодня вы станете свидетелями того, как с такими чудовищами поступает правосудие. Она повернулась от клетки к классу. — Все, кто не достиг совершеннолетия, — ее голос прозвучал громко и четко, — покиньте кабинет. Немедленно. Несколько учеников, в основном пугливых слизеринцев и когтевранцев, поспешно поднялись и, не глядя по сторонам, вышли за дверь. Берк подождала, пока дверь за ними закроется. — Те, кто считает себя чувствительными, впечатлительными или слабонервными, — продолжила она, скользя взглядом по нескольким бледным лицам, — также можете уйти. Никаких последствий. Это не испытание на храбрость. Десятки человек, не выдержав ее тяжелого взгляда, поднялись и поспешно ретировались. Теперь в классе остались в основном самые стойкие. Берк обвела оставшихся взглядом. Их было меньше двадцати человек. — Я даю вам последний шанс, — сказала она. — Последнюю возможность покинуть этот кабинет до того, как вы увидите нечто, что может преследовать вас в кошмарах. Решайтесь сейчас. Прошло еще несколько секунд. Дверь приоткрылась, и два слизеринца, пытавшиеся выглядеть невозмутимыми, но с побелевшими лицами, выскользнули наружу. Дверь закрылась. Римус сидел, как вкопанный. Его ноги были ватными, и мысль о том, чтобы встать и уйти, казалась такой же недостижимой, как полет на Луну. Он был парализован. Он должен был видеть это. Он должен был смотреть, потому что это была его собственная участь, его собственное будущее, если его тайна раскроется. Берк медленно кивнула, удовлетворенная. Она подошла к столу, взяла темный кинжал. Лезвие сверкнуло в ее руке. Затем она повернулась к клетке. Она не произнесла заклинания. Она просто повернула ключ в массивном замке. Дверь клетки отворилась. Томас Эрнелл, почуяв свободу, двинулся вперед. Его движение было обманчиво медленным, плавным. Потом оно сменилось взрывной, хищной скоростью. Он вылетел из клетки с низким, победным рыком, его клыки обнажились в оскале, а когтистые пальцы потянулись к горлу профессора Берк. Римус замер, его сердце остановилось. Но Берк не отпрянула. Она не отскочила. Она сделала шаг навстречу. Ее рука с кинжалом описала в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Движение было настолько быстрым, что глаз едва успел за ним уследить. Оно было лишено всякой магии — только чистая, отточенная мускульная сила и сокрушительная точность. Раздался странный, влажный, режущий звук. Не громкий. Почти приглушенный. Голова Томаса Эрнелла на мгновение замерла в воздухе, его глаза, широко раскрытые, застыли в выражении шока и непонимания. Потом она с глухим стуком упала на каменный пол и покатилась, оставляя за собой темный, блестящий след. Безголовое тело еще секунду простояло, из шеи хлестала струя черной крови, пахнущей медью и тлением. Потом оно рухнуло на пол, обездвиженное. В классе стояла абсолютная, оглушительная тишина. Никто не дышал. Реджина стояла над телом. Она дышала ровно, как после легкой прогулки. Она опустила окровавленный кинжал. — Вот так и следует поступать с нечистью. Тишина. Римус не мог пошевелиться. Он не мог оторвать взгляда от того, что лежало на полу. Безголовый торс Томаса Эрнелла, все еще одетый в лохмотья, из которых теперь сочилась черная жижа. И голова. Голова, откатившаяся в угол, уткнувшаяся щекой в холодный камень. Его глаза, всего несколько секунд назад полные яростного огня, теперь были остекленевшими и пустыми, уставшими в потолок. Рот, обнажавший клыки, был приоткрыт в немом, застывшем крике. Запах. Медь. Сладковатая, тошнотворная вонь старого мяса и чего-то еще, чужеродного, магического. Этот запах заполнил комнату, вползал в ноздри, прилипал к задней стенке горла. Римус сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, вставший там. Он чувствовал, как что-то холодное и липкое ползет по его спине. Это был не пот, а чистый, животный ужас. Ужас, который парализовал не тело, а душу. Он видел не вампира. Он видел себя. Свою собственную шею, рассеченную темным лезвием. Свою собственную голову, катящуюся по полу. Свое собственное тело, беспомощно распластанное на камне. Он медленно, с трудом, словно против огромного сопротивления, перевел взгляд на Реджину Берк. Она стояла неподвижно. Ее платье было безупречным, ни единой капли крови. Ее лицо было спокойным маской, лишь в уголках губ таилась тень холодного, безмолвного удовлетворения. Она смотрела не на труп, а на класс. На их лица. Она изучала их шок, их отвращение, их страх. Ее глаза медленно скользнули по рядам, и на мгновение остановились на Римусе. Взгляд был быстрым, но он успел прочесть в нем все то же безжалостное любопытство. «Ты видишь? Ты понимаешь? Это твое будущее». Рядом кто-то резко вдохнул, сдавленно, с хрипом. Это был Питер. Он сидел, вцепившись пальцами в край парты, его лицо было цвета сырого теста, а губы беззвучно шевелились. Он смотрел на лужу крови, медленно растекающуюся по полу, и его всего трясло. Джеймс сидел, выпрямившись. Он смотрел не на тело, а на Берк. В его глазах горел не детский ужас, а холодная, яростная ненависть. Ненависть к жестокости, к этому циничному спектаклю. Но даже он не мог вымолвить ни слова. Сириус… Сириус смотрел прямо на Римуса. Его обычная маска отстраненности треснула. Его лицо было бледным, а в серых глазах читалось нечто сложное — шок, отвращение, и… понимание. Он видел, как Римус смотрел на тело. Видел отражение собственной смерти в его глазах. И в этот момент, казалось, все их ссоры, все недомолвки исчезли, растворились в леденящем ужасе от того, что только что произошло. Сзади раздался приглушенный стон. Одна из девушек-гриффиндорок, оставшаяся в классе, схватилась за рот. Ее плечи затряслись. Она сглотнула слезы, не в силах отвести взгляд от отрубленной головы. Римус почувствовал, как его собственный желудок сжался в тугой, болезненный узел. Тошнота подкатила к горлу. Он зажмурился, но картина продолжала стоять у него перед глазами. Вспышка лезвия. Полет головы. Безжизненное падение. — На моих уроках, — произнесла Берк, медленно обводя класс взглядом, — с вами сюсюкаться не будут. Вы все, оставшиеся здесь, — совершеннолетние волшебники и ведьмы. Вы выбрали этот предмет. Вы выбрали эту войну. Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в оцепеневшее сознание учеников. — Реальность Темных Искусств, — продолжила она, — не имеет ничего общего с учебниками и теорией. Это — грязь, кровь и смерть. То, что вы только что видели, — не жестокость. Это — необходимость. Это — гигиена. «Гигиена». Так она это называла. Уничтожение ему подобных было для нее просто гигиенической процедурой. — Если кто-то из вас не готов к такому, — ее губы растянулись в чем-то, что должно было быть улыбкой, но было лишь оскалом, — если ваши нервы слишком нежны, а желудки слишком слабы… Двери открыты. Вы можете покинуть этот кабинет и больше никогда не возвращаться. Она снова обвела взглядом класс. Римус видел, как по рядам пронесся сдержанный, почти невидимый шорох — люди инстинктивно отшатывались от ее взгляда, но никто не пошевелился, чтобы встать. Он понимал почему. Сдать Ж.А.Б.А по Защите было необходимо для десятков профессий — от мракоборца до сотрудника Министерства. Уйти сейчас — значит поставить крест на своем будущем. Берк знала это. Она пользовалась этим. Она давала им ложный выбор, прекрасно понимая, что у них его нет. Его взгляд сам собой пополз по классу, ища точку опоры в этом рушащемся мире. Он нашел Эмму. Она стояла у своей парты. Она была бледна, ее губы были плотно сжаты, а пальцы впились в дерево парты так, что, казалось, вот-вот сломают ногти. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к тому, что осталось от Томаса Эрнелла. В них читался не просто ужас, а глубочайший, экзистенциальный шок. Шок от столкновения с бездонной, немотивированной жестокостью. Она, как и все они, думала, что пришла на урок, а стала свидетельницей хладнокровного убийства. И тут его взгляд скользнул на фигуру рядом с ней. На Лестрейндж. И он замер. Пока все вокруг были бледны, дрожали или смотрели с отвращением, Лестрейндж стояла совершенно прямо. Ее плечи были отведены назад, подбородок слегка приподнят. На ее лице не было ни страха, ни шока, ни даже отвращения. Огромные голубые глаза, обычно такие выразительные, теперь были пусты и холодны. Она смотрела на окровавленный пол, на тело, на голову в углу с таким видом, будто разглядывала неинтересный экспонат в музее. И тогда до Римуса дошло. Пока они, выросшие в относительной безопасности Хогвартса или в любящих семьях, видели в этом акт чудовищной жестокости, для Лестрейндж это было… нормой. Она выросла в доме, где ее старшие братья были Пожирателями Смерти. Она была сестрой Рабастана Лестрейнджа, чье имя было синонимом пыток и убийств. Она, наверное, с детства была свидетельницей вещей, по сравнению с которыми быстрая, почти клиническая казнь вампира могла показаться милосердной. Римус смотрел на нее, и его собственный ужас начал медленно отступать, сменяясь чем-то другим — леденящим душу пониманием. В этом классе было двое, кто по-настоящему понимал, что такое жестокость. Профессор Берк, которая ее совершала. И Изабелла Лестрейндж, которая была ее продуктом. Он снова посмотрел на Эмму, на ее дрожащие руки, на ее полные ужаса глаза. Она была олицетворением того нормального мира, который он пытался защитить своей ложью. А потом он снова посмотрел на ледяную маску Лестрейндж. Она была олицетворением того мира, в котором ему, возможно, предстояло жить, если его тайна раскроется — мира, где смерть была обыденностью, а жестокость — языком общения. Прозвенел резкий, оглушительный звонок, возвестивший об окончании урока. Студенты быстро начали подниматься с мест. Они не смотрели друг на друга, их взгляды упирались в пол, в стены, в двери — куда угодно, только не на темную лужу и не на то, что лежало в ее центре. Римус сидел, все еще не в силах пошевелиться. Его мышцы отказывались подчиняться. Он чувствовал, как кто-то трясет его за плечо. — Лунатик. Эй, Римус! Это был голос Джеймса. Он прозвучал приглушенно, словно из-под воды. Римус медленно повернул голову. Джеймс стоял над ним. За ним стояли Сириус и Питер. Сириус смотрел на Римуса с тем же странным, пронзительным пониманием, что и раньше. Питер же выглядел так, будто его вот-вот вырвет. — Вставай, — сказал Джеймс. — Нам нужно… нам нужно выбираться отсюда. Римус кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он с силой оттолкнулся от стола и поднялся на ватных ногах. Его колени подогнулись, и он едва не упал, но Сириус инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его. Их взгляды встретились на мгновение — короткая, молчаливая вспышка чего-то общего, чего-то темного и тяжелого, что они только что разделили. Потом Сириус так же быстро отнял руку, и его лицо снова стало замкнутым. Они двинулись к выходу, пробираясь сквозь толпу ошеломленных студентов. У дверей столпились Лили, Алиса и Марлин. Лицо Лили было мокрым от слез, которые она яростно смахивала тыльной стороной ладони. Алиса обнимала ее за плечи, ее собственное лицо было в слезах. — Это было… это было бесчеловечно, — прошептала Лили. — Она просто… она просто убила его. Холоднокровно. Как… как животное. — Это и было животное, Ли, — голос Марлин прозвучал резко, почти грубо. Она стояла, скрестив руки на груди. — Она сказала — четыреста жертв. Четыреста. Он заслужил это. Другого способа не было. — Но так? — воскликнула Лили. — Прямо на уроке? На наших глазах? Это… это театр жестокости! — Она хотела, чтобы мы поняли, — вмешался Джеймс, прижимая девушку к себе. — Она хотела показать нам, с чем мы можем столкнуться. Ну... перестань, Лилс. — Ненавижу ее, — сквозь зубы прошипела Марлин, ее взгляд был прикован к фигуре Берк, которая, не обращая ни на кого внимания, магическим способом упаковывала тело и голову вампира в черный сверток. — Ненавижу. Но она эффективна. В этот момент мимо них, почти сбивая с ног, промчалась Эмма. Ее лицо было залито слезами, которые она даже не пыталась скрыть. Она не смотрела по сторонам, ее единственной целью было как можно быстрее покинуть это помещение. Она влетела в коридор и исчезла из виду. Римус почувствовал острое сожаление. Их легкая, интеллектуальная переписка казалась теперь происходившей в другой жизни, в другом измерении. В углу, подальше от всех, Эммелина, вся в слезах, тряслась от беззвучных рыданий. А рядом с ней стояла Изабелла Лестрейндж. Лестрейндж не обнимала ее, не гладила по спине. Но она что-то говорила Эммелине. Быстро, тихо, без единого намека на сочувствие. — Успокойся, — слышал Римус. — Он был монстром. Он убивал людей. Его смерть — это не трагедия. Это… санитарная норма. Эммелина что-то пробормотала в ответ, захлебываясь слезами. — Нет, — голос Лестрейндж стал тверже. — Не жалей его. Жалей тех, кого он убил. Трать свои нервы на что-то стоящее. На живых. В ее тоне не было тепла. Не было эмпатии. Была лишь холодная, безжалостная логика. Она не испытывала сострадания к вампиру, потому что в ее мире, мире, созданном ее семьей, такие существа были в лучшем случае инструментом, а в худшем — мусором, подлежащим уничтожению. И она пыталась этим же мировоззрением поделиться с плачущей подругой — не утешить ее, а переубедить, заставить смотреть на ситуацию с ее, лестрейнджевской, точки зрения. С одной стороны, в жестокой прагматичности Лестрейндж было что-то отталкивающее. С другой — он почти понимал ее. Чтобы выжить в аду, в котором она, по-видимому, жила, нужно было либо сломаться, как плачущая Эммелина, либо построить внутри себя ледяную крепость, как это сделала она. И он, со своим собственным внутренним монстром, слишком хорошо понимал, что значит строить такие крепости. — Пошли, — Сириус тронул его за локоть. — Я не могу больше находиться в этой комнате. Римус кивнул и, пошатываясь, последовал за друзьями в коридор. Оставшаяся часть дня прошла в туманной, серой дымке. Звонки с урока на урок звучали приглушенно, будто доносясь из другого крыла замка. Слова профессоров превращались в монотонный гул, неспособный пробиться сквозь плотную завесу шока, окутавшую сознание Римуса. Он шел по коридорам вместе с другими семикурсниками, и это было похоже на шествие призраков. Никто не разговаривал. Никто не смеялся. Обычно шумная и оживленная толпа выпускников двигалась молчаливой, подавленной массой. Взгляды были опущены в пол, плечи ссутулены. Даже воздух вокруг них казался гуще и тяжелее. На Зельеварении, которое должно было быть следующим уроком, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котлов и монотонными указаниями Слизнорта. Даже он, обычно сияющий и болтливый, казался притихшим и озабоченным, бросая на своих любимцев-слизеринцев беспокойные взгляды. Обычно он осыпал их комплиментами, но сегодня лишь молча кивал, глядя на их бледные, напряженные лица. Римус сидел рядом с Джеймсом, и они механически выполняли все действия. Джеймс не шутил, не подмигивал Сириусу, не пытался подразнить Снейпа, который сидел через два стола, тоже необычно тихий и сосредоточенный. Его привычная маска презрения сегодня казалась хрупкой, почти надтреснутой. Даже для него, выросшего в мире Темных Искусств, холоднокровная казнь на уроке, видимо, стала потрясением. Сириус работал молча. Но Римус видел, как его рука иногда непроизвольно сжимала пестик, когда он растирал ингредиенты, и как его взгляд надолго застывал на пляшущем пламени под котлом. Питер постоянно вздрагивал от каждого звука. Он то и дело поглядывал на дверь, будто ожидая, что в любой момент войдет Берк с окровавленным кинжалом. Лили, сидевшая с ними за одним столом, была бледна и молчалива. Она не смотрела на Джеймса, не улыбалась ему, как обычно. Она просто выполняла работу, ее пальцы дрожали, когда она отмеряла корни асфоделя. Иногда она закрывала глаза на несколько секунд, и Римус видел, как она сглатывает, пытаясь подавить тошноту. Атмосфера была заразной. Даже самые шумные и беззаботные студенты, вроде неунывающих когтевранцев, говорили шепотом, их смех, если он и раздавался, звучал фальшиво и быстро обрывался. В воздухе витало общее, невысказанное потрясение. На большой перемене они собрались в их привычном уголке у окна в гриффиндорской гостиной. Но их круг был разомкнут. Не хватало привычного балагана, подначек, споров о квиддиче. Джеймс сидел, обхватив голову руками, уставившись в пол. Сириус стоял у камина, спиной к ним, глядя на огонь. Питер ерзал на диване, теребя край мантии. — Я не могу это выбросить из головы, — тихо проговорил Джеймс, не поднимая глаз. — Этот звук… когда голова… отскочила от пола. Питер сдавленно всхлипнул. — Она сумасшедшая, — прошипел Сириус, не поворачиваясь. — Полная психопатка. И самое ужасное, что она права. Этот ублюдок заслуживал этого. Но так… так нельзя. — А как можно? — голос Лили, прозвучавший с порога, был хриплым от слез, которые она, видимо, только что сдерживала. Она вошла и прислонилась к косяку. — Как можно по-другому? Она сказала — заклинания не действуют. Что остается? Целовать его в лоб? — Не в этом дело, Лили! — Джеймс резко поднял голову. — Дело не в том, что она его убила. Дело в том, как. Она устроила из этого шоу. Она могла сделать это до урока или после. Но нет. Она сделала это на наших глазах. Она хотела, чтобы мы это видели. Она хотела напугать нас. Унизить. — И добилась своего, — мрачно констатировал Сириус. Он наконец повернулся. — Мы все теперь будем видеть этот момент во сне. Римус посмотрел на своих друзей — на благородного Джеймса, на язвительного Сириуса, на добрую Лили, на нервного Питера. Они были частью света, который нужно было защищать. А он был частью угрозы, от которой этот мир нужно было защищать. И сегодня эта простая, ужасающая истина была выжжена в его сознании раскаленным железом. Он отвел взгляд и уставился в окно, на покрытые тучами небо. После ужина, который прошел так же тихо и мрачно, как и весь день, Римус почувствовал, что не может оставаться в гриффиндорской гостиной. Тихие разговоры, подавленные взгляды и тяжелая атмосфера давили на него сильнее, чем стены замка. Ему нужно было убежать. Было только одно место, где он мог найти хоть какое-то подобие покоя. Римус направился в библиотеку. Он прошел между высокими стеллажами, мимо призрачных фигур студентов, склонившихся над книгами, но никого не видя. Он шел к своему привычному столу в самом дальнем углу, заваленному книгами о темных артефактах и генеалогиях, которые так и не дали ему ответов. И он увидел, что место уже занято. Эмма сидела там, прямо напротив его заваленного уголка. Она не читала. Она просто сидела, положив ладони на закрытую книгу, и смотрела в пространство перед собой. Свеча на столе отбрасывала колеблющиеся тени на ее лицо, делая его еще более усталым и бледным. Следы слез давно высохли. Римус замедлил шаг. Он не был уверен, хочет ли она сейчас компании. Может, ей, как и ему, нужно было побыть одной со своими мыслями. Но он уже подошел слишком близко, и она подняла на него взгляд. Их глаза встретились. В ее взгляде не было ни удивления, ни раздражения. Было лишь усталое признание. Она кивнула на свободный стул напротив себя. Молчаливое приглашение. Римус медленно опустился на стул, поставив свою сумку на пол. Он не знал, с чего начать. Что можно сказать после того, что они видели? — Ты… как? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Эмма медленно перевела взгляд с него на пламя свечи. — Не знаю, — в ее слышалась дрожь, которую она пыталась подавить. — Я все еще… чувствую этот запах. Железа и… чего-то гнилого. Римус кивнул. Он тоже чувствовал. Казалось, этот запах въелся в слизистую носа навсегда. — Я никогда… — она замолчала, сжав губы. — Я знала, что Темные Искусства — это не игра. Но я думала… заклинания, защита, теория. А не… это. — Она хотела напугать нас, — тихо сказал Римус. — И ей это удалось. — Это не просто страх, — Эмма покачала головой. — Это… потеря невинности. Я всегда думала, что есть правила. Даже в войне. Но она показала, что для таких, как она, правил нет. Есть только цель. И все. Она посмотрела на него, в ее глазах впервые появился вопрос. — А ты? Ты выглядишь… Я не знаю. Не так, как все. Не просто напуганным. Римус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она была слишком проницательна. Он опустил глаза на стол, на трещину в дереве, которую он так часто разглядывал. — Я… — он искал слова, безопасные слова. — Я думал о том, что она сказала. О том, что он был монстром. Что его смерть — это гигиена. — И? — мягко подтолкнула она его. — И я задаюсь вопросом… где грань? — он рискнул поднять на нее взгляд. — Кто решает, что одно существо — монстр, а другое — нет? Кто получает право быть палачом? Эмма внимательно смотрела на него. — Ты говоришь так, будто сочувствуешь ему. Римус резко выдохнул. Нет. Не сочувствие. Отождествление. Ужасающее, позорное отождествление. — Нет. Он убил четыреста человек. Он заслужил это. Но… — он снова замолчал, подбирая слова. — Но то, как это было сделано… Это заставляет задуматься. Не только о ней. О нас. О том, что мы готовы принять. Молча. Эмма кивнула с пониманием. — Лестрейндж, — тихо сказала она. — Она вообще не моргнула. Стояла, как изо льда. Я видела, как она потом успокаивала Вэнс. Говорила ей, что не надо тратить нервы на монстров. — Она к такому привыкла, — мрачно констатировал Римус. — В ее мире такое… обыденность. — А мы? — резко спросила Эмма. — После сегодняшнего дня? Станет ли это обыденностью и для нас? Сначала мы шокированы. Потом привыкаем. Потом принимаем как данность. — Я не знаю, смогу ли я завтра смотреть ей в глаза, — призналась Эмма, отводя взгляд. — На Берк. — Придется, — просто сказал Римус. — Нам всем придется. Он посмотрел на ее руки, сжимающие книгу. На ее бледное, уставшее лицо. И впервые за весь этот бесконечный день он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее связь. Они были по разные стороны школьного противостояния, из разных факультетов, из разных миров. Но сегодня они стали свидетелями одного и того же кошмара. И это создало между ними хрупкий, невидимый мост. Мост, построенный не на легких шутках и переписывании записками, а на общем ужасе и попытке понять невыносимое. Он не нашел ответов. Не нашел утешения. Но он нашел тихую гавань в шторме. И на сегодняшний вечер этого было достаточно. Римус смотрел, как Эмма медленно проводит пальцем по корешку книги, ее взгляд был рассеянным. — Знаешь, что еще сегодня было… показательным? Римус поднял на нее взгляд, вопросительно подняв бровь. — Реакция твоих друзей, — она слегка хмыкнула, но без веселья. Была лишь усталая ирония. — Когда мы выходили из класса. Поттер, Блэк… Особенно Блэк. Римус почувствовал, как в нем что-то напряглось. Он знал, о чем она. — Они смотрели на меня так, будто я… не знаю, принесла в класс вонючий сыр, — продолжила Эмма, ее губы искривились в подобии улыбки. — Не то чтобы зло. Скорее… с недоумением. С неодобрением. Как будто мое присутствие рядом с тобой в такой момент было личным оскорблением для них. Она посмотрела на него прямо. — Им явно не нравится, что ты общаешься со слизеринкой. Римус вздохнул. Он откинулся на спинку стула, чувствуя знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Он устал от этих вечных границ, от предрассудков, от того, что его дружба с кем-то должна была получать чье-то одобрение. — Сириус… — начал он, подбирая слова. — У него свои демоны. Его семья… все, что связано со Слизерином, для него — яд. Он видит в каждом из вашего факультета отражение своих родителей, Беллатрисы… Он не может и не хочет это отделять. — А Поттер? — спросила Эмма. — Он не выглядит таким фанатиком. — Джеймс… — Римус помедлил. — Джеймс следует за Сириусом. Они как братья. И для него все, что причиняет боль Сириусу, автоматически становится плохим. Плюс… — он нервно провел рукой по волосам, — …у них с Сириусом была давняя вражда с некоторыми из ваших однокурсников. Снейпом, Эйвери, Мальсибером. Они всех слизеринцев мерят одной меркой. — Удобно, — сухо заметила Эмма. — Обобщать. Это избавляет от необходимости думать. — Они не плохие люди, — защищался Римус. — Они просто… видят мир в черно-белых тонах. Особенно сейчас, когда набирают силу Пожиратели. — А ты? — спросила она не как обвинение, а с искренним любопытством. — Ты тоже видишь все в черно-белых тонах? Для тебя я — просто «слизеринка»? Или я — Эмма Вэнити, полукровка, которая вынуждена терпеть насмешки от своих же однокурсников, потому что ее кровь недостаточно чиста для их больных идеалов? Римус посмотрел на нее. Он вспомнил их переписку на уроке, ее острый ум и сухое чувство юмора. Он вспомнил, как она плакала сегодня после урока, не скрывая своего ужаса и отвращения — в отличие от ледяной маски Лестрейндж. — Для меня ты — Эмма, — тихо, но твердо сказал он. — Та, с кем приятно разговаривать. Даже… особенно… о неприятных вещах. На ее лице снова появилось что-то вроде улыбки, с более теплой, менее горькой. — Спасибо, — она произнесла. — Но это не изменит того, как на меня смотрят твои друзья. И, полагаю, это создает для тебя определенные… трудности. Римус фыркнул, на этот раз с искренней, хоть и усталой, усмешкой. — Поверь, у меня и так достаточно трудностей. Еще одна — не станет концом света. Он посмотрел на заваленный книгами стол, на бесплодные поиски информации о Берк, на все, что давило на него. — После сегодняшнего дня, — сказал он, глядя на пламя свечи, — все эти школьные распри кажутся такими… мелкими. Неважными. Есть вещи куда страшнее. Эмма кивнула. — Да. Есть. Римус наблюдал, как Эмма наконец открыла книгу перед собой, но не стала читать, а просто перелистывала страницы. Его взгляд упал на ее сумку с гербом Слизерина, и ему стало интересно. Всегда было интересно. — А тебе… — начал он, подбирая слова, чтобы не звучать как допрос, — …сложно? Сейчас? Жить среди них? Она поняла его без пояснений. Ее пальцы замерли на странице. — Раньше было проще, — сказала она, не поднимая глаз. — Когда я была капитаном команды. Пока я приносила факультету славу, моя кровь была не так важна. Меня терпели. Даже уважали, в некотором роде. Пока я была полезна. Она перевернула страницу с резким шорохом. — А теперь… теперь я просто полукровка. Которая к тому же посмела проиграть. Для Слизерина это двойной грех. Не та кровь и недостаточно сильна. — И как с этим… жить? — спросил Римус, искренне не понимая. Для него, изгоя по другой, более страшной причине, мысль о жизни среди тех, кто тебя презирает, была кошмаром. Эмма пожала одним плечом, без капли жалости к себе. — Привыкаешь. Смотришь в пол, когда идешь по коридору. Не встречаешься взглядом с Мальсибером или Эйвери. Ищешь места, где тебя не тронут. Как это, — она обвела рукой их укромный уголок. — Библиотека. Пустые классы. Она замолчала. — И делить пространство с Лестрейндж… это отдельный вид… квеста на выживание. Римус почувствовал, как в нем шевельнулся интерес. — Она… она же с тобой не воюет? После того, как вы… ну, стали терпеть друг друга? Эмма снова издала тот короткий, сухой смешок, который, казалось, был ее реакцией на все абсурдное. — Воевать? Нет. С ней… странно. Она как призрак. Появляется бесшумно. Иногда я застаю ее просто сидящей и смотрящей в стену. Она не читает, не говорит, просто… сидит. Она посмотрела на Римуса с вдумчивым выражением лица. — Она не плохая. Не злая. Она… напуганная. Как загнанный зверек, который пытается казаться больше и опаснее, чем есть на самом деле. Ты видел ее сегодня. Пока все рыдали или были в шоке, она была просто… пустой. Как будто выключилась. Римус кивнул. Он видел. И он понимал этот механизм. Сам он не мог позволить себе «выключиться», но он понимал желание спрятаться, стать невидимым. — А как у нее… — он колебался, — …получилось с Эммелиной Вэнс? Они же, кажется, даже дружат? На лице Эммы появилась легкая, почти невольная улыбка. — Это самая большая загадка. Однажды я просто застала их разговаривающими в гостиной. Не шептались, а нормально разговаривали. Лестрейндж даже улыбалась. Немного. Как будто это причиняло ей физическую боль, но она пыталась. — И? Они знакомы давно? — Я спрашивала. Лестрейндж сказала только, что они были знакомы еще до Хогвартса. Как и почему — не сказала. Сказала, что это не мое дело, — Эмма скривила губы. — Что, в общем-то, справедливо. Они не то чтобы неразлучны. Но иногда Эммелина приходит к нам в подземелье, что само по себе немыслимо. И они уходят куда-то говорить. Или, как сегодня, шепчутся на уроках. Она замолчала, обдумывая что-то. — Думаю, Эммелина для нее… как окно. Окно в нормальный мир. Мир, где нет Лестрейнджей, Пожирателей и этого вечного страха. Наверное, она цепляется за это. Как утопающий за соломинку. — И вы с ней… терпите друг друга? — уточнил он. — Терпим, — подтвердила Эмма. — Мы не подруги. Мы… соседи по несчастью. Мы соблюдаем нейтралитет. Иногда киваем. Иногда я оставляю ей место в душе. Она перестала бросать мои вещи. Это прогресс. В мире Слизерина это почти что декларация дружбы. — А твои прошлые подружки? Тебе не обидно, что они так быстро отказались от тебя? Римус почти сразу же пожалел, что задал этот вопрос. Он прозвучал слишком лично, слишком бесцеремонно. Но любопытство и желание понять ее мир перевесили осторожность. Эмма не ответила сразу. Она медленно закрыла книгу, которую до этого лишь делала вид, что читает, и аккуратно поставила ее в стопку с другими. — Обидно? — наконец произнесла она. — Нет. Не обидно. Это было поучительно. Она подняла на него взгляд. — Ты прав. Раньше я была в их… орбите. Не лучшая подруга, конечно. Но я была капитаном команды. Я приносила очки. Мое имя звучало на всех матчах. Для таких, как Толкэлот и Яксли, это имело значение. Я была полезным активом. Они улыбались мне в раздевалке, советовались о тактике, приглашали посидеть с ними в гостиной. Она провела пальцем по золотому тиснению на корешке книги. — Это никогда не была дружба. Это был… взаимовыгодный обмен. Я давала им славу побед, а они давали мне свою защиту. Покровительство элиты Слизерина. Это делало мою жизнь проще. Я могла не замечать шепотков за спиной, потому что они были рядом. Она замолчала, и в тишине библиотеки Римус почти физически ощущал, как в ее памяти всплывают те дни — шум трибун, запах поля, ощущение нужности. — А потом я сломала руку на матче с Пуффендуем. Пропустила решающую игру. Мы проиграли. Кубок уплыл к Гриффиндору, — ее губы сжались. — И все. Волшебство закончилось. Я перестала быть полезной. В тот же день Толкэлот «случайно» пролила на меня чернила в гостиной. Сказала, что я слишком резко дернулась. Яксли, проходя мимо, просто фыркнула. На следующий день мое место за их столом в Большом зале было занято. Они перестали видеть меня. Просто смотрели сквозь меня, как на пустое место. Римус почувствовал к ней сострадание. Его скрывали, потому что любили. Ее отвергли, потому что она перестала быть выгодной. — И знаешь, что было самым странным? — Эмма слегка наклонилась вперед — Мне стало легче. Римус удивленно поднял бровь. — Да, — она кивнула, отвечая на его немой вопрос. — Пока я была с ними, я постоянно должна была быть начеку. Говорить правильные вещи. Смеяться в нужных местах. Относиться с презрением к тем, кого они презирали. Носить маску, которая мне никогда не подходила. Это было утомительно. Она откинулась на спинку стула. — А теперь я могу просто быть собой. Молчать, когда хочу. Говорить с тем, с кем хочу. Сидеть здесь, в библиотеке, и не бояться, что кто-то увидит меня с «неподходящей» книгой или в «неподходящей» компании. Она посмотрела на него, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок — след улыбки, которая так и не оформилась. — Так что нет, Люпин. Не обидно. Это был ценный урок о том, что в Слизерине нет друзей. Есть только союзники. И их верность заканчивается там, где заканчивается твоя полезность. И сейчас, когда я никому не нужна… сейчас я по-настоящему свободна. Пусть и в изгнании. Он думал о своих друзьях, о Джеймсе и Сириусе, чья верность не зависела от его полезности. И сейчас, как никогда раньше, он ощутил прилив любви и благодарности к своим друзьям. — А почему… — он начал, — …ты вообще со мной разговариваешь? После всего, что я рассказал о своих друзьях… После того, что они думают… Я же для тебя всего лишь гриффиндорец. Один из тех, кого твои бывшие подруги презирают. Эмма повернула голову и посмотрела на него. Не сквозь него, а именно на него. Ее взгляд был внимательным и немного удивленным, будто ответ лежал на поверхности. — Потому что с тобой спокойно, — сказала она просто, без пафоса и лишних слов. — И… интересно. Римус почувствовал, как по его щекам разливается легкий румянец. Он опустил глаза, смущенный такой прямой искренностью. — Ты не пытаешься меня поразить, — продолжила она, ее голос приобрел задумчивые нотки. — Не строишь из себя шута или забияку. Ты слушаешь. И ты задаешь вопросы, на которые… на которые у меня самой не всегда есть ответы. Ты заставляешь меня думать. А не просто носить маску. Она слегка склонила голову набок. — А ты? Почему ты общаешься со мной? Со слизеринкой-изгоем? Твои друзья явно не в восторге. Теперь настала его очередь отвечать. Он откашлялся, собираясь с мыслями. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что в ее обществе он чувствует себя менее уродливым, менее опасным, что ее спокойствие было бальзамом на его вечно израненную душу. — Потому что… — он начал медленно, подбирая безопасные слова, которые все равно были бы правдой, просто не всей. — …потому что с тобой не нужно притворяться. Ты не ждешь от меня, что я буду таким, как все. Веселым. Беззаботным. Ты принимаешь меня… молчаливым. И это… ценно. Он посмотрел на неё, боясь увидеть в ее глазах насмешку или непонимание. Но он увидел лишь то же спокойное принятие. Она кивнула, как будто его ответ был именно тем, что она ожидала услышать. Потом ее взгляд скользнул к высоким окнам библиотеки, за которыми уже сгущались вечерние сумерки. — Мне, пожалуй, пора, — сказала она, и ее голос вернул себе привычную деловитость. Она начала аккуратно складывать свои книги и пергаменты в сумку. Римус посмотрел на темнеющие окна, на пустеющие проходы между стеллажами. Мысль о том, что ей придется одной спускаться в слизеринское подземелье, в этот змеиный клубок из сплетен и ненависти, заставила его насторожиться. Старый, почти забытый рыцарский импульс, обычно подавляемый его собственной неуверенностью, заставил его подняться вместе с ней. — Тебя… проводить? — предложил он. — До входа в гостиную, я имею в виду. Эмма застегнула сумку и взглянула на него. На ее лице не было ни удивления, ни благодарности. Был лишь тот же ясный, аналитический взгляд. — Это будет лишним, — сказала она мягко. — Если кто-то из моих однокурсников увидит нас вместе у нашего портрета… это создаст тебе проблемы. И мне — тоже. Лучше не стоит. Она была права. Он знал, что она права. Но что-то в нем сжалось от досады. Досады на эти глупые, невидимые стены, которые диктовали, с кем можно идти по коридору, а с кем — нет. — Да, — просто сказал он, чувствуя себя немного глупо. — Конечно. Она взвалила сумку на плечо и в последний раз посмотрела на него. — Спокойной ночи, Люпин. — Спокойной ночи, Эмма. Она развернулась и пошла прочь между стеллажами. Римус остался стоять у стола, слушая, как ее шаги затихают вдали. В ее отказе не было отвержения. Была простая, суровая прагматика. Защита его и себя от лишних глаз и пересудов. И в этом был свой горький смысл. Их дружба, их странное, тихое общение, могло существовать только здесь, в этом укромном уголке, вдали от предрассудков и войн их факультетов. За его пределами они снова становились «гриффиндорцем» и «слизеринкой». Он вздохнул, потушил свечу и медленно побрел в сторону гриффиндорской башни, неся с собой странное чувство — смесь утраты и благодарности за то время подлинного покоя, что она ему подарила.