Обреченные. Проклятие крови

Быть Римусом Люпином на седьмом курсе означало постоянно носить с собой три вещи: потрепанный учебник, карту Мародеров и неподъемный груз усталости. Сегодня к этому списку добавилась четвертая — стойкое ощущение, что мир вокруг него сошел с ума, а он единственный, кто это заметил, но ему лень об этом говорить. Он шел по замерзшему полу Хогвартса к теплицам, закутанный в свой самый потрепанный свитер. Октябрьский ветер злобно трепал его песочные волосы, и Римус мечтал только о том, чтобы этот урок поскорее закончился, и он мог вернуться в кресле у камина в гостиной Гриффиндора с книгой. Идеальный план. План, который его друзья, как обычно, игнорировали. Слева от него вышагивал Джеймс. Он нес свою сумку с таким видом, будто это был не набор для Травологии, а какой-то магический артефакт, от которого зависели судьбы мира. Почти неделя ссоры с Лили превратила Джеймса Поттера в подобие статуи «Ожидание примирения». На их последнем дежурстве Римус заметил, что ледяная стена Лили дала трещину — она пару раз удостоила Джеймса короткими, но не убийственными взглядами. Для Джеймса же это было равноценно приглашению на бал. Теперь он изображал из себя трагического героя, терпеливо несущего свое бремя. Справа, создавая разительный контраст, плыл Сириус Блэк. И он был… окрылен. Уголки его губ были приподняты в самодовольной улыбке, а в серых глазах плясали веселые демоны. Все его существо излучало: «Со мной случилось нечто потрясающее, и я с нетерпением жду, чтобы это повторилось». И это «нечто» имело имя, фамилию и, по слухам, отличный правый хук. — Ну, — начал Сириус. — Надеюсь, Стебль сегодня заставит нас полоть мандрагор. Мне как раз нужно выплеснуть немного агрессии. Или, может, посадит кого-нибудь в заросли дьявольских силков. Добровольцы? Джеймс лишь мрачно хмыкнул, не отрывая взгляда от призрачных далей. — Охотно верю, — сухо заметил Римус, засовывая руки в карманы. — После твоих последних подвигов, тебе, вероятно, светит отработка до самого окончания школы. Драка, подслушивание, мщение с помощью анонимных записок… Ты составляешь достойное резюме будущего нарушителя спокойствия. Сириус лишь шире ухмыльнулся. — Лунатик, не будь занудой. Это не мщение. Это выражение моего нескрываемого интереса. — Интерес, от которого у нее челюсть сводит, а у тебя — запрет на Хогсмид, — напомнил Римус. — Мелкие издержки на алтаре великого, — парировал Сириус, поймав на себе восхищенный взгляд парочки пуффендуек, и тут же подмигнул им. Девочки вспыхнули и захихикали. Римус вздохнул. Он посмотрел на Джеймса. — И как долго ты собираешься изображать это? На дежурстве она же, вроде, оттаяла на пару градусов. Джеймс наконец повернул голову с отчаянием. — Оттаяла? Лунатик, она сказала «передай соль»! Не «поди прочь, мразь», а «передай соль»! Это почти приглашение к диалогу! Но потом она снова ушла в библиотеку с той… с этой Маккиннон! И я не могу просто подойти! Что, если я все испорчу? — Сохатый, — Сириус положил ему руку на плечо с напускной серьезностью. — Ты уже все испортил. Теперь твоя задача — не испортить это еще сильнее. Мой совет — продолжай страдать. Женщины это обожают. Создает иллюзию, что ты не полный идиот. — Совет человека, чья последняя романтическая связь закончилась дракой в гостиной Слизерина? — уточнил Римус. — Именно! — Сириус сиял. — Я получил драку, запрет на Хогсмид и невероятно занимательную вражескую реакцию. Ты считаешь это провалом? Я считаю это оглушительным успехом. Сохатый вот уже неделю ходит, как привидение, и все, что он получил — это «передай соль». Джеймс сгорбился еще сильнее. Римус покачал головой. Его собственная голова была занята другим. Эмма Вэнити. Она не выходила из спальни уже четыре дня. После той дурацкой драки с Толкэлот и Яксли, Эмма заперлась. Он передал через Лестрейндж, что волнуется. Ответа не последовало. Это беспокоило его куда больше, чем театральные страдания Джеймса или садистские игры Сириуса. Эмма была… другой. Спокойной. Умной. Она не смотрела на него с опаской или любопытством, как другие. В ее глазах он видел ту же усталость, что была в его собственных. Усталость от необходимости постоянно быть настороже. Они добрались до теплицы номер три. Профессор Стебль уже копошилась у грядок с какими-то синеватыми кактусами. — А, ребята! — просияла она. — Прекрасно, что вы пришли! Сегодня будем пересаживать скрипучие кактусы. Надевайте перчатки, они больно щипаются, если разозлятся. Сириус снял мантию с таким видом, будто собирался на дуэль, а не на пересадку цветов. Римус взял свой горшок и принялся за работу. Руки сами делали свое дело, а мысли возвращались к Эмме. К профессору Берк. К тому разговору, который он подслушал. Ее слова преследовали его по ночам. Он чувствовал себя добычей. Волком в загоне, который даже не подозревал, где находится охотник. — Эй, Лунатик, — Сириус, стоя у соседнего стола, тыкал палочкой в свой кактус, который жалобно поскрипывал и отползал. — Ты не видел, куда Хвост подевался? Он с утра куда-то слинял. — Нет, — ответил Римус, не отрываясь от своего горшка. — Может, в библиотеке. — Питер? В библиотеке? — фыркнул Джеймс, наконец-то оживляясь. — Ты его с кем-то перепутал. Он, наверное, в замке после той ночи. Они умолкли. Питер с тех пор, как Римус в облике оборотня убил белку, стал еще более нервным и забитым. — Он просто не любит, когда на него охотятся, — тихо сказал Римус, и ему стало противно от собственных слов. Внезапно дверь теплицы открылась, впуская струю холодного воздуха. На пороге стояла Лили Эванс. Медно-рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, щеки порозовели от холода, а в зеленых глазах читалась решимость. Она окинула взглядом теплицу и направилась прямиком к их столу. Джеймс замер с комом земли в руке, его лицо выражало панический вопрос: «Бежать? Упасть замертво? Сказать что-нибудь умное?». Лили остановилась перед ним, скрестив руки на груди. — Поттер. — Эванс! — выдохнул он. — У меня к тебе дело, — заявила она, без обиняков. — Сегодня вечером, после ужина, в астрономической башне. Мне нужно кое-что обсудить. Насчет дежурства. И… насчет другого. Она повернулась и ушла к своим подругам так же стремительно, как и появилась, оставив за собой шлейф из аромата яблок. Джеймс стоял, разинув рот, глядя на нее. Земля с его рук медленно сыпалась на ботинки. Сириус первым нарушил тишину. Он свистнул. — Ну что ж, «передай соль» официально стало моей новой любимой фразой. Поздравляю, Сохатый. Похоже, тебя ждут переговоры о капитуляции. Или, надеюсь, о чем-то более интересном. Джеймс медленно повернулся к ним. Его лицо озарила широкая, глупая, беззаботная улыбка, которой Римус не видел у него целую неделю. — Она назвала меня Поттер! — прошептал он с благоговением. — Она не сказала «идиот», «зазнайка» или «самовлюбленный болван»! Она сказала «Поттер»! — Прогресс налицо, — констатировал Римус, возвращаясь к своему кактусу. Внутри него что-то екнуло — смесь радости за друга и горечи от собственного одиночества. По крайней мере, у кого-то сегодня наладятся дела. Сириус снова принялся дразнить свой скрипучий кактус, напевая под нос какую-то беззаботную мелодию. Казалось, он был на вершине блаженства: его лучший друг больше не хандрил, а у него самого была целая куча новых, блестящих планов относительно определенной слизеринки, которая, он был уверен, в этот самый момент сжигала его очередную записку и пыталась убедить себя, что ненавидит его всем сердцем. Он аккуратно уплотнил землю вокруг стебля. Растение тихо запищало, но не стало кусаться. По крайней мере, с ним все было просто. Мысль Римуса о том, что с кактусами все просто, прожила ровно три секунды. Потом дверь теплицы с грохотом распахнулась, впуская вихрь холодного воздуха и еще более холодной паники. На пороге стояла Изабелла Лестрейндж. Выглядела она так, будто только что убегала от стаи разъяренных гриндилоу. Длинные темные волосы были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались десяток непослушных прядей. Лицо было бледным, глаза — откровенно испуганными. Она тяжело дышала, словно пробежала весь путь от замка. — Прошу прощения за опоздание, профессор Стебль, — выдохнула она, голос сорвался на высокой ноте. Помона, возившаяся со своими грядками, лишь бодро махнула рукой в ее сторону, не прерывая бормотания о важности правильного дренажа для скрипучих кактусов. Изабелла метнулась вглубь теплицы, ее взгляд бешено забегал по столам, выискивая спасительное знакомое лицо. Она заметила Эммелину Вэнс, сидевшую с Доркас Медоуз. Эммелина, уловив ее панический взгляд, тут же подняла руку и помахала с сочувственным пониманием. Лестрейндж махнула в ответ, и Римус увидел, как ее плечи на долю секунды расслабились, прежде чем она почти бегом направилась к свободному столу на последней парте, подальше от всех. Сириус тут же оживился. Римус видел его взгляд. Как только дверь открылась, все его внимание, все его существо сфокусировалось на запоздалой слизеринке. И когда Лестрейндж, проходя мимо их стола, бросила в его сторону короткий взгляд, Сириус не просто улыбнулся. Он расцвел. Широкая, наглая, торжествующая улыбка озарила его лицо. Он медленно, с преувеличенной театральностью, подмигнул ей. Реакция Лестрейндж была мгновенной и красноречивой. Ее красивые черты исказила гримаса такого отвращения, будто она только что наступила в то, что оставил после себя скрипучий кактус. Она скривила губы, резко отвела взгляд и ускорила шаг, плюхнувшись на стул за дальним столом. Джеймс, чьи собственные проблемы на секунду отошли на второй план, фыркнул. — Ну и нрав, — пробормотал он, возвращаясь к своему горшку. — Ты бы видел, с каким лицом она вчера на Защите послала Нотта. Думал, он сейчас палочку достанет. — О, — Сириус обернулся к ним с азартом. — Это новая ее фишка. Теперь она всех подряд посылает. Это прогресс. Раньше она только швырялась, теперь — вербальная агрессия. Я ею горжусь. Римус покачал головой, методично уплотняя землю вокруг своего кактуса. — Напомни, каков был итог твоего последнего «урока»? Ах, да. Запрет на Хогсмид и всеобщее позорище. — Скучно, Луни, — парировал Сириус, с наслаждением разминая перчатки. — А то, что произошло, было чертовски интересно. И, как видишь, процесс продолжается. Она реагирует. Мерлин, как она реагирует! Видел это лицо? Это же шедевр. Она готова была меня сжечь взглядом. А знаешь, что лучше всего? — Он понизил голос, наклонившись к ним. — Она не пошла жаловаться. Не побежала к своим милым братьям. Она просто ненавидит. В частном порядке. Это так… интимно. Джеймс смотрел на него с легким отвращением. — Ты совсем спятил, Бродяга. Она же тебя на дух не переносит. — Именно, Сохатый! Именно! — Сириус чуть не подпрыгнул от восторга. — А что противоположно любви? Безразличие. А его нет. Нет и в помине. Она думает обо мне постоянно. Я в ее голове, и, судя по тому, как она влетела сюда, аренда там обходится мне дешево. Вот он, цирк. Один клоун радуется, что его ненавидят. Другой — что его зовет на свидание собственная девушка. А он стоит посередине с кактусом, который вот-вот взбесится, и думает о девушке, которая заперлась в своей комнате, потому что мир снаружи слишком жесток для кого-то, кто просто хочет спокойно учиться. Римус вздохнул и решил проявить инициативу. Он аккуратно отщипнул засохший листок со своего кактуса. Растение тихо запищало, но не стало кусаться. — Знаешь, Сириус, — сказал Римус безразличным тоном. — Есть и другая теория. Может, она тебя ненавидит не потому, что ты ей интересен, а потому что ты навязчивый, неприятный человек, который не знает, что такое личные границы. Сириус положил руку на сердце с преувеличенной болью. — Ты ранил меня. В самое сердце. Почти как она. Но нет, — он снова ухмыльнулся, глядя через всю теплицу на сгорбленную спину слизеринки. — Это не просто ненависть. Это другое. В этом есть страсть, огонь. А огонь, мой дорогой друг, — это то, что греет в этом холодном, скучном мире. — Надеюсь, он тебя сожжет дотла, — буркнул Джеймс, но беззлобно. Его мысли уже были в астрономической башне. — Надеюсь тоже, — прошептал Сириус. Следующие пятнадцать минут превратились в мастер-класс по обоюдному психопатическому поведению, который он наблюдал с чувством глубочайшего усталого отвращения. Сириус, похоже, решил, что раз уж его вербальные подколки были встречены с таким энтузиазмом, пора переходить к чему-то более вещественному. Он отложил в сторону свой кактус, который к этому моменту уже жалобно поскрипывал и пытался отползти к краю стола, и с театральным вздохом достал из сумки небольшой, изящно обрезанный лист пергамента. Ну вот, начинается. Письменная фаза. Он наблюдал, как Сириус, прикрывшись спиной Джеймса, что-то быстро нацарапал на пергаменте изящным, размашистым почерком. Лицо его при этом было сосредоточенным и серьезным, будто он выписывал не очередную колкость, а важное дипломатическое послание. — Опять твои любовные записки, Бродяга? — пробормотал Джеймс, не отрываясь от своего горшка. — Уверен, она уже коллекцию собирает. — Молчи, Сохатый, — беззлобно огрызнулся Сириус, не поднимая головы. — Искусство требует концентрации. Наконец, послание было готово. Сириус сложил пергамент в аккуратный треугольник. Потом, убедившись, что профессор Стебль увлеченно беседует с каким-то гигантским грибом, он метким движением швырнул его через всю теплицу. Записка по идеальной дуге приземлилась прямо на стол Лестрейндж, приземлившись рядом с ее горшком. Римус замер, наблюдая. Лестрейндж вздрогнула от неожиданности, и уставилась на пергамент. Медленно, с преувеличенным нежеланием, она отложила свою палочку, ее пальцы сомкнулись на записке, и она подняла ее. Она подняла голову и уставилась прямо на Сириуса, поймав его насмешливый, ожидающий взгляд. И затем, не отводя глаз, медленно, с демонстративной аккуратностью, разорвала записку пополам. Потом еще раз. И еще. Пока у нее в руках не оказалась маленькая кучка бумажных клочков. Она занесла руку над столом, разжала пальцы, и клочки посыпались в горшок с землей. После этого она, наконец, отвела взгляд, громко вздохнула и закатила глаза. Джеймс фыркнул, подавив смех. Сириус не выглядел ни капли оскорбленным. Напротив, его лицо озарила широкая, торжествующая ухмылка, и он обернулся к ним. — Видали? — прошипел он с нескрываемым удовольствием. — Видали это презрение? Этот уничтожающий взгляд? Она просто… великолепно это делает. Я ей нравлюсь. Должен нравиться. Иначе бы она просто проигнорировала. Джеймс перестал копаться в земле и уставился на Сириуса с откровенным непониманием. — Ты реально одержим, — констатировал он, наконец выдав вслух то, о чем Римус думал уже несколько недель. — Скажи честно, Бродяга. Она что, нравится тебе? В смысле, нравится? Сириус усмехнулся. Он откинул со лба черную прядь, его взгляд снова скользнул в сторону Лестрейндж, которая с яростью ткнула палочкой в землю, закапывая остатки его послания. — Нравится? — он произнес это слово с легким пренебрежением. — Сохатый, ты мыслишь слишком примитивно. Она смеялась надо мной. Помнишь, во время той драки? Так вот, я просто возвращаю долг. А кроме того, — он снова ухмыльнулся, — флиртовать с ней куда приятнее, чем оскорблять. Это тоньше. Изящнее. И она так ярко реагирует на флирт. Гораздо ярче, чем на простые оскорбления. Римус, до этого хранивший молчание и пытавшийся раствориться в своем кактусе, не выдержал. Он снял перчатку, протер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на Сириуса. — Или, — произнес он мертвенным тоном, — вероятно, все оскорбления у тебя просто кончились. Фантазия иссякла. И теперь, за неимением лучшего, ты принялся за это. Называть навязчивые приставания «изящным флиртом» — это уже даже не самообман, Сириус. Это клинический случай. Сириус парировал его взгляд, ни капли не смутившись. — Ты просто завидуешь, Луни, что у тебя нет своей личной, взрывной слизеринки, с которой можно было бы вести столь увлекательную интеллектуальную дуэль. — У меня есть кое-что получше, — огрызнулся Римус. — Чувство самосохранения. И, на минуточку, подруга, которая не смотрит на меня, как на насекомое, которого нужно раздавить. — Подруга, которая не выходит из комнаты, — парировал Сириус. Римус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отвернулся, снова взявшись за свой горшок. — Это временно, — пробормотал он, больше для себя. — Конечно, конечно, — Сириус уже снова доставал новый лист пергамента. — А моя война с Лестрейндж — это на века. Римус наблюдал, как он снова начинает что-то писать, с лицом озаренного вдохновением маньяка. «Великолепно», — подумал Римус с горькой иронией. — «Теперь у нас есть собственная трагикомедия с продолжением. И я, как всегда, в первом ряду. С кактусом в руках.» Он с силой ткнул пальцем в землю, и его кактус жалобно запищал. — Прекрасно, мистер Люпин! — донесся с другого конца теплицы голос профессор Стебль. — Я вижу, вы нашли с вашим кактусом общий язык! Римус сдержал желание простонать. Общий язык. Если бы она знала. Травология закончилась с тем же хаотичным грохотом, с каким и проходила. Горшки, земля, крики однокурсников, пытающихся перекричать друг друга — стандартный набор. Римус медленно, стараясь не привлекать внимания, упаковывал свои перчатки в сумку. Он вышел из теплицы на прохладный октябрьский воздух, и первое, что он почувствовал, — это облегчение. Мысли вертелись вокруг одного и того же: Эмма Вэнити. Она не появлялась уже четыре дня. Четыре. После той дуэли в гостиной Слизерина, после того как Лестрейндж вломила Яксли, а потом и сама получила по заслугам. Слухи ползли по замку быстро. До него доносились обрывки: «Вэнити, представляешь?», «…защищала Люпина…», «…Лестрейндж и та вступилась…». Именно это его и добивало. «Защищала Люпина». Он, оборотень, чье тело каждые несколько недель разрывалось на части и собиралось обратно в агонии, чья жизнь была сплошной тайной и болью, — и его, выходит, защищала хрупкая девушка из Слизерина? От насмешек Толкэлот и Яксли? Это было не просто неудобно. Это было унизительно. Он был тем, от кого должны были защищаться другие. Монстр в человеческой оболочке. А не… не объект для чьей-то благородной, но абсолютно ненужной защиты. Он чувствовал долг. Эмма всегда была к нему добра. С тех пор как они начали… что? Общаться? Тайно встречаться в библиотеке, обмениваясь книгами и взглядами взаимного понимания двух изгоев? Она, полукровка в логове чистокровных фанатиков. Он, оборотень в стане «нормальных» волшебников. Она видела его в самые паршивые дни, после полнолуний, когда он был бледен, как полотно, и руки дрожали так, что он едва мог держать ложку. Она молча подкладывала ему кусок шоколада или перекидывала конспект, который он пропустил. Никаких вопросов. А теперь она за него ввязалась в драку. И сидела взаперти, возможно, перемалывая все случившееся, чувствуя себя так же одиноко, как и он в свои худшие моменты. — Черт, — тихо выругался Римус, спускаясь по каменной лестнице к замку. А что, если ему самому пойти к ней? Не ждать, пока она выйдет, не надеяться на передачу через Лестрейндж. Просто прийти, постучать в дверь гостиной Слизерина и попросить вызвать Эмму Вэнити. Гриффиндорец, да еще и друг заклятых врагов всего Слизерина — Поттера и Блэка — приходит в самое логово змеиного гнезда и спрашивает девушку, с которой он, по мнению всех окружающих, не должен был даже пересекаться. Это самоубийство. Его бы просто не впустили. А если бы и впустили, то Нотт, Эйвери или Мальсибер устроили бы из этого представление. Он представил их скучающие лица, их ядовитые шуточки. «Люпин пришел к своей полукровке? Как мило. Ищешь, с кем бы пообщаться на своем уровне?» Его бы съели заживо. А Эмме от этого стало бы только хуже. Ее и так травили за связь с ним, а тут он сам приполз бы на заклание. Но мысль не уходила. Он должен был что-то сделать. Чувство долга, смешанное с чем-то теплым и тревожным, заставляло его нервно теребить шрам на тыльной стороне ладони. Римус шел по коридору, почти не видя окружающих. Профессор Флитвик, пробегая мимо, что-то весело щебетал ему, но Римус лишь кивнул, не вникая в смысл. Вариант первый: послать сову. Безлично, безопасно. «Надеюсь, ты в порядке. Р.Л.». Отстой. Слишком формально, слишком холодно. Она заслуживала большего. Вариант второй: поймать Изабеллу. Но Лестрейндж сейчас сама выглядела не лучше. Остановившись у высокого арочного окна, он уставился на озеро, свинцовую гладь которого рябило от осеннего ветра. Он вспомнил ее улыбку, редкую, немного грустную, но такую теплую. Вспомнил, как однажды, когда ему было особенно паршиво после трансфигурации, она просто просунула ему в руку завернутый в салфетку кусок торта. Без слов. Просто потому, что заметила. — К черту все, — тихо, но с внезапной решимостью прошептал Римус. Он развернулся и быстрым шагом направился в сторону подземелий. Чистейшее самоубийство. Но долг чести, а может, и не только чести, гнал его вперед. Он не мог позволить ей сидеть там одной, думая, что всем на нее плевать. Он знал, каково это. И вот он увидел голую каменную стену, за которой, как он знал, находилась гостиная Слизерина. Он замер в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Что он скажет? «Я пришел проведать Эмму Вэнити»? Звучало как приговор для них обоих. В этот момент из тени ниши прямо перед стеной возникла высокая, худощавая фигура. Нотт. Он стоял, прислонившись к стене, со своим вечно скучающим, надменным выражением лица. Его глаза медленно поднялись и уставились на Римуса. — Заблудился, Люпин? — голос у Нотта был ровным, без эмоций. — Гриффиндорская башня в другом конце замка. Или у тебя проблемы с ориентацией? Впрочем, учитывая с кем ты дружишь, это неудивительно. Римус вдохнул поглубже, заставляя себя сохранять спокойствие. — Я не заблудился, Нотт. Мне нужно видеть Эмму Вэнити. Сказал. Теперь пути назад не было. Нотт медленно, с театральной неспешностью, оттолкнулся от стены. Его губы изогнулись в легкую усмешку. — Вэнити? Интересно. И с какой стати наша однокурсница должна интересовать тебя, Люпин? У вас, если мне не изменяет память, нет общих интересов. Или… есть что-то, о чем мы не знаем? — Это личное дело, — твердо сказал Римус, чувствуя, как просыпается злость. Сдержись. Ради нее, сдержись. — Личное? — Нотт поднял бровь. — В Слизерине нет ничего «личного». Все, что касается наших, касается нас всех. Особенно когда речь идет о… связях с другими факультетами. И уж тем более с твоей компанией. Из-за спины Нотта появились еще две фигуры. Эйвери смотрел на Римуса с откровенной неприязнью, а рядом с ним возник Мальсибер. — Смотри-ка, кто у нас тут, — просипел Эйвери. — Щенок гриффиндорский приблудился. Ищет свою сучку? Римус почувствовал, как зверь внутри него дернулся, требуя вырваться. Он заставил себя вынуть руки из карманов, показав пустые ладони. Жест мира, который здесь был так же неуместен, как и он сам. — Я просто хочу поговорить с ней, — сказал он, глядя прямо на Нотта, игнорируя Эйвери. — Две минуты. — Две минуты? — Мальсибер сладко улыбнулся. — А чего такого срочного? Может, она должна тебе? Или ты хочешь предложить ей свои услуги? Римус сделал шаг вперед, и его глаза вспыхнули. Эйвери инстинктивно отступил, схватившись за палочку. — Осторожно, гриффиндорец злится, — проворковал Мальсибер. Нотт, однако, не дрогнул. Он лишь изучающе смотрел на Римуса, словно видел ту борьбу, что кипела внутри него. — Успокойся, Люпин, — холодно произнес он. — Мы не хотим проблем. По крайней мере, не сегодня. Эмма нездорова. Она не принимает гостей. Особенно таких. — Я не уйду, пока не поговорю с ней, — сквозь зубы проговорил Римус. Его тело напряглось, готовое к атаке или к защите. Он чувствовал, как зверь скребется изнутри, требуя выхода, требуя показать этим зазнавшимся соплякам, что такое настоящая сила. Нотт помедлил, его взгляд скользнул по лицу Римуса, словно оценивая риски. Возня с гриффиндорцем, еще и с мародером в двух шагах от гостиной — не лучшая идея. Даже для него. — Хорошо, — неожиданно согласился он. — Я передам ей, что ты приходил. С чем поздравить? С тем, что она защитила честь великого Люпина? Или просто спросить, как ее синяки заживают? — Передай ей… — Римус сделал еще один шаг вперед, и теперь он стоял почти вплотную к Нотту. — Передай ей, что я жду ее сегодня в восемь вечера в библиотеке. В нашем отделе. И что если она не придет, я приду сюда снова. И в следующий раз меня будет не так просто остановить. Он не знал, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, подогретые адреналином, злостью и этим проклятым звериным началом, которое так легко было разбудить. Нотт смерил его ледяным взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, а скорее переоценка. — Угрозы, Люпин? — тихо спросил он. — Это не в твоем стиле. — Сегодня много чего не в моем стиле, — хрипло ответил Римус. — Передашь? Мгновение тягостного молчания. Даже Мальсибер перестал улыбаться. — Передам, — наконец кивнул Нотт. — А теперь убирайся из наших подземелий. Римус не стал ничего отвечать. Он развернулся и пошел прочь. Он шел, не оборачиваясь, пока не поднялся по лестнице и не оказался в знакомом, освещенном солнцем коридоре. Это было безумие. Чистейшей воды. Но он это сделал. Осталось только дождаться восьми вечера и посмотреть, придет ли она. И если придет… что он скажет ей тогда? Простое «спасибо» казалось сейчас таким ничтожным, таким мелким на фоне всего, что произошло.                      Вечность. Или, если быть точным, семь часов пятьдесят три минуты, которые Римус провел в состоянии, среднем между трансом и паранойей. Он пропустил обед. Игнорировал язвительные комментарии Сириуса за столом. Пропустил мимо ушей очередной саркастический вопросик от Питера о том, не подхватил ли он «люпиновую чахотку» — глупую шутку, которая почему-то никогда не надоедала Питеру. Даже на уроке Защиты, где Берк с хищным, изучающим взглядом обычно заставляла его внутренне сжиматься в комок, он был почти что рассеян. Джеймс витал в облаках, Сириус пребывал в мрачном, задумчивом состоянии. Никто не заметил, что Римус чего-то дожидается. И это его устраивало. Ровно в семь пятьдесят он оторвал себя от стула в гриффиндорской гостиной, сделав вид, что идет заниматься. Джеймс что-то пробормотал ему вслед про «занудство», Сириус лишь хмыкнул, уставившись в камин. Дойдя до библиотеки, он выбрал стол в их с Эммой отделе, заваленном фолиантами по древним рунам, куда редко заглядывали другие студенты. Сел. Положил руки на стол, чтобы они не дрожали. И начал ждать. Сначала он был спокоен. Ну, насколько это вообще возможно для него. Он прокручивал в голове возможные сценарии. Что он скажет? «Привет. Спасибо, что вступилась за меня. Извини, что из-за этого тебя чуть не прибили». Отличное начало. Просто блеск. Пятнадцать минут прошли с черепашьей скоростью. Он слышал, как мадам Пинс выгоняла пару целующихся старшекурсников из отдела астрономии. Слышал тиканье настенных часов где-то вдалеке. Восемь пятнадцать. Может, у нее занятия? Нет, расписание Слизерина на вечер он изучил вдоль и поперек. Она должна была быть свободна. Восемь двадцать. Спокойствие начало трещать по швам. Появилось раздражение. Он сидит тут, как дурак, продираясь сквозь собственную тревогу, а ей, выходит, настолько плевать, что она даже не потрудилась прийти? Или Нотт не передал его сообщение? Нет, Нотт, при всей своей заносчивости, не из тех, кто нарушает слово. Он передал. Значит, она просто не пришла. Восемь двадцать пять. Раздражение перерастало в нечто более темное и знакомое — в чувство глубочайшей неадекватности. Конечно. Кто он такой, чтобы она приходила? Просто Римус Люпин. Болезненный, бедный урод. Она, наверное, уже пожалела, что вообще с ним заговорила. Может, эта драка как раз и стала последней каплей. Она поняла, что связь с ним — это только проблемы, и решила дистанцироваться. Логично. Разумно. И чертовски больно. Он уже почти собрался уходить, сгорбившись и чувствуя, как злость к самому себе подступает комом к горлу, когда дверь в отдел скрипнула. Римус вскочил так резко, что стул заскреб по каменному полу. Сердце екнуло, сделав нелепый прыжок в грудной клетке, и надежда вспыхнула на секунду. И тут же погасла. В дверях была не Эмма. Это была Изабелла Лестрейндж. Она не входила, а скорее аккуратно, с опаской высунула голову в проем. Темные волосы скрывали часть лица, а глаза просканировали полупустой отдел, явно выискивая кого-то. Или чего-то. Вероятнее всего, высокого брюнета с насмешливым взглядом. Увидев, что кроме Римуса никого нет, ее плечи слегка расслабились, и она вошла. Взгляд Лестрейндж упал на него. На его, должно быть, глупое, разочарованное лицо. Ее брови поползли вниз, образуя недовольную складку между ними. Выражение ясно читалось: «Ты? Опять ты?» Что ж. Отступать было некуда. Он уже и так опозорился, сидя здесь впустую. Римус сделал шаг навстречу. — Лестрейндж. Она остановилась, скрестив руки на груди. Защитная поза. У них у всех тут были свои защитные позы. — Мне нужно увидеть Эмму, — выпалил он, не дав ей шанс язвительно поинтересоваться, что ему нужно. — Сейчас. Она фыркнула, сразу поняв о чем он. — Ты с ума сошел, Люпин. Они меня и так ненавидят за ту дурацкую драку, а если увидят, что я привела гриффиндорца, да еще и тебя… Тебя там на дольки разорвут. И меня вместе с тобой. — Они меня не увидят, — поспешно заверил он ее. Она медленно, с явным скепсисом, обвела его взглядом с головы до ног. — И каким же это образом? Ты владеешь дезиллюминационными чарами? — с откровенным неверием спросила она. Сложные маскировочные чары были не уровня семикурсника. Признаться, что у Джеймса есть подлинная мантия-невидимка? Раскрыть один из их величайших секретов Лестрейндж, сестре Пожирателей Смерти? Даже сейчас, в его отчаянном положении, это казалось плохой идеей. — Эмм… нет, — сглупил он, опустив взгляд. — Но я кое-что придумаю. Она не выглядела убежденной. Взгляд стал изучающим, прищуренным. И тогда он увидел, как в ее глазах загорелся холодный, слизеринский огонек. Расчет. — А что мне за это будет? Вот она. Натура. Ничего не делается просто так. Не из благородных побуждений, не из дружбы к Эмме. Все имеет свою цену. Римус почувствовал, как раздражение шевельнулось внутри него. Но выбора не было. — Можешь просить что хочешь, — сказал он, разводя руками. — В разумных пределах. Она еще пару секунд смотрела на него, взвешивая, не блефует ли он. Потом, резко кивнула: — Хорошо. Облегчение волной накатило на него. Он чуть не вздохнул вслух. — Отлично! — он уже повернулся, чтобы бежать за мантией. — Жди меня в том коридоре, у входа в подземелья. Через десять минут. — Люпин, — ее голос остановил его. Он обернулся. Она смотрела на него с тем же смешанным выражением — недоверия и любопытства. — Если это ловушка, я тебя сама прикончу. Мне терять нечего. — Это не ловушка, — честно сказал он. — Мне просто нужно с ней поговорить. Он не стал ждать ее ответа, ринулся прочь из библиотеки, почти не замечая укоризненного взгляда мадам Пинс. Он бежал по коридорам, ворвался в гриффиндорскую башню, пробормотал пароль и взлетел по лестнице в спальню. К счастью, комната была пуста. Джеймс, наверное, снова где-то упрашивал Лили о пощаде, Сириус — черт знает где, Питер, вероятно, в углу жрал сладости в компании близнецов Пруэтт. Римус подбежал к сундуку Джеймса, тот никогда не запирал его. Он откинул крышку, отодвинул несколько случайно разбросанных свитеров и нашёл ее. Сверток из легкой, серебристой ткани, на ощупь прохладной. Мантия-невидимка. Одним движением он накинул ее на себя, и мир растворился вокруг. Он посмотрел в зеркало и увидел лишь пустое место. Идеально. Затем он достал из-под матраса другой, не менее ценный артефакт — сложный пергамент. Карта Мародеров. Он быстро развернул ее, коснулся кончиком палочки и прошептал: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость». Черными чернилами на пергаменте поползли линии, появлялись надписи. Он нашел библиотеку — там маячила точка с именем «Изабелла Лестрейндж». Хорошо, она все еще там. Он проследил путь до подземелий. «Филипп Нотт» и «Чарльз Эйвери» болтались в гостиной Слизерина. «Эдвард Мальсибер» был где-то в коридоре на втором этаже. «Эмма Вэнити»… его сердце сжалось. Ее метка неподвижно висела в женском крыле спален Слизерина. Она была там. Он сложил Карту, сунул ее вместе с палочкой в карман под мантией и выскользнул из комнаты. Спускаясь по лестницам, он чувствовал себя призраком, невидимой частью замка. Он видел, как парочка пуффендуйцев, обнявшись, мимо него, смеясь. Видел, как Почти-Безголовый Ник с грустью проплыл мимо. Вот и спуск в подземелья. Он замедлил шаг, стараясь не шуметь. Лестрейндж стояла, прислонившись к стене, в том самом месте, где он утром столкнулся с Ноттом. Римус подошел почти вплотную и сбросил мантию с головы, оставив тело под покрывалом невидимости. Она вздрогнула, когда его голова материализовалась из пустоты прямо перед ней. Ее глаза расширились, рука инстинктивно потянулась к палочке. — Тихо, это я, — поспешно прошептал он. — Проклятие, Люпин! — выдохнула она, отступая на шаг. — Не делай так больше. И где остальное? — Под мантией. — Он не мог скрыть небольшой гордости в голосе. Она снова посмотрела на него с изучающим взглядом, что и в библиотеке. — Мантия-невидимка? — в ее голосе прозвучало неподдельное удивление. — Это… довольно круто. — Да, — коротко согласился он. — Так ты проводишь меня? Она кивнула, все еще разглядывая его парящую в воздухе голову с явным любопытством. — Ладно. Но если наткнемся на кого-то, ты меня не знаешь. Я просто иду мимо. Понял? — Понял. — Тогда пошли. И старайся не дышать. Она развернулась и пошла к голой стене. Римус, натянув мантию обратно на голову, двинулся за ней, стараясь ступать как можно тише. Он видел, как она остановилась перед стеной и произнесла пароль. Каменные блоки бесшумно разъехались, открывая проход в змеиное логово. Гостиная Слизерина оказалась не тем темным, сырым подвалом, каким ее представляли гриффиндорские байки. Помещение было длинным и низким, вырезанным в скале под озером, отчего в воздухе висела прохладная влажность и слабый запах старой воды. Стены украшали гобелены с вытканными серебром и изумрудами змеями, а вместо окон в потолке и стенах зияли застекленные проемы, за которыми медленно двигались темные воды. Свет исходил от зеленых ламп в форме змей, отбрасывавших призрачные блики на кожаную мебель и низкие столики из темного дерева. Было… стильно. И чертовски жутко. Лестрейндж шагала вперед, не обращая внимания на несколько пар глаз, поднявшихся на нее. Римус шел за ней так близко, что почти наступал на ее пятки. Где-то у камина, валяясь в кресле, сидел Эйвери и что-то громко рассказывал паре младшекурсников, жестикулируя. Его взгляд скользнул по Лестрейндж с откровенным презрением, но он не стал ее окликать. Видимо, скандал с Яксли сделал ее еще более токсичной персоной, даже для своих. Надо же. У них свои комнаты. Не как у них. В Гриффиндоре были общие спальни на несколько человек. Здесь же, судя по всему, у каждого была отдельная келья. Привилегия чистокровных аристократов, что ли? Еще и не было отталкивающих чар от женского крыла. Коридор за аркой был узким, освещенным теми же зелеными лампами. В стенах были встроены массивные дубовые двери. На каждой — латунная табличка с инициалами. Он мельком увидел «L.T.», «E.Р.Y.», «I.M.L.». Его сердце учащенно забилось, когда они наконец остановились перед дверью с инициалами «E.V.». Лестрейндж, ни на что не глядя, постучала костяшками пальцев в дерево. — Это я, Эмма. Из-за двери донеслись тихие шаги. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели показалось бледное, усталое лицо Эммы. Каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами залегли темные тени. Она выглядела так, будто не спала все эти два дня. — Белла? — голос Эммы был безжизненным, хриплым от молчания. — Что случилось? — Можно войти? — спросила Лестрейндж, не дожидаясь приглашения, уже просовывая ногу в проем. Эмма молча отступила, пропуская ее. Римус, не дыша, ринулся вслед за Лестрейндж, едва не задев плечом косяк двери. Он проскользнул внутрь, и Эмма автоматически закрыла дверь за ними, щелкнув замком. Комната была небольшой. Кровать с зеленым покрывалом, письменный стол, заваленный книгами, платяной шкаф. Никаких лишних украшений. На столе стояла неуместно яркая, пестрая открытка — подарок от ее магловской бабушки, как она однажды ему рассказывала. — Как ты? — спросила Лестрейндж, скрестив руки на груди. — Четыре дня не выходишь. Все уже шепчутся. — Жива, — коротко бросила Эмма, пожимая плечами. — Просто не хочу никого видеть. Особенно их. — Понимаю, — Белла кивнула. Потом она замолчала, не зная, что сказать дальше. Римус видел, как ее пальцы нервно постукивают по локтю. Черт. Она сейчас все испортит своим лестрейнджевским неумением вести душевные беседы. Он сделал шаг вперед и аккуратно, но настойчиво ткнул ее в бок кончиками пальцев. Лестрейндж вздрогнула и бросила в пространство, где он стоял, раздраженный взгляд. Она тяжело вздохнула, словно делая что-то вопреки своей воле. — Ладно, — проворчала она, снова глядя на Эмму. — Надеюсь, за это ты меня не убьешь. Эмма нахмурилась. — За что? — За то, что… — Белла мотнула головой в сторону невидимого Римуса. — …что я привела тебе гостя. Римус сбросил мантию. Он материализовался прямо посреди комнаты. Одно мгновение — его не было, и вот он уже стоит здесь, в своей гриффиндорской мантии, с глупейшим выражением вины и надежды на лице. Эмма отшатнулась так резко, что ее плечи ударились о дверь платяного шкафа. Ее глаза, широко раскрытые, метались от Римуса к Лестрейндж и обратно. — Римус? Как… Что ты здесь делаешь? Он стоял, чувствуя себя полным идиотом. Его план, если это можно было так назвать, заканчивался на моменте проникновения в комнату. Теперь нужно было говорить. А слова вдруг куда-то испарились. — Я… э… — он прокашлялся. — Я пришел… проведать. Лестрейндж фыркнула и отвалилась к стене, скрестив руки, с видом человека, который выполнил свою часть договора и теперь с наслаждением наблюдает за последствиями. — Он приставал ко мне в библиотеке, — сообщила она без эмоций. — Угрожал, что если я не проведу его, он устроит погром в нашем коридоре. В общем, стандартные манеры гриффиндорца. — Я не угрожал! — возмутился Римус, но Эмма, кажется, его уже не слышала. Она смотрела на него, и постепенно изумление в ее глазах начало таять, сменяясь чем-то более мягким. И более усталым. — Ты что, с ума сошел? — тихо спросила она. — Если тебя поймают здесь… — Меня не поймают, — он поспешно сунул смятую мантию за спину, словно это могло как-то помочь. — У меня… есть способы. — Очевидно, — она медленно провела рукой по лицу. Потом ее взгляд упал на царапину на его щеке, которую он и сам забыл. — Что с тобой случилось? — Ничего. Мелочь. Лестрейндж снова фыркнула, давая понять, насколько она верит в эти «мелочи». — Люпин, — сказала она, отталкиваясь от стены. — Я жду тебя снаружи. У тебя есть пять минут. Потом я ухожу, а ты как знаешь. Выбирайся сам, или оставайся тут в качестве нового коврика для ног. — Она повернулась к Эмме. — Он сам напросился. И, не сказав больше ни слова, она выскользнула за дверь, оставив их одних. Щелкнул замок. Римус стоял, сжимая в потной руке мантию. Эмма оперлась о шкаф, не в силах отвести от него взгляд. — Ты и правда напросился? — наконец спросила она. — Да, — честно признался он. — Мне нужно было тебя видеть. — Почему? Потому что я чувствовал себя виноватым. Потому что я волновался. Потому что… потому что. — Потому что я слышал, — он сделал шаг вперед, — что ты защищала мою честь. И из-за этого тебя… это… Он махнул рукой в сторону ее общего вида — помятой одежды, усталого лица. Эмма опустила глаза. Уголки ее губ дрогнули. — Это была не честь, Римус. Они говорили гадости. О тебе. Обо мне. Обо всех. Я просто… не выдержала. — Но ты не должна была этого делать! — вырвалось у него, и он тут же пожалел. Это прозвучало грубее, чем он хотел. — Я имею в виду… это я должен был… я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах вдруг вспыхнул огонек. Тот, что он иногда видел, когда она спорила на занятиях. — А что, мне нужно было сидеть и слушать? Как они называют тебя «уродом»? Так он и есть урод. — Нет, — тихо сказал он. — Но… Эмма, посмотри на себя. Ты заперлась здесь. Ты не выходишь два дня. Они добились своего. Они тебя сломали. — Они меня не сломали! — она выпрямилась. — Я просто… устала. Устала от их лиц, от их шепота, от этой вечной вражды. Я просто хотела побыть одна. Без того, чтобы постоянно быть настороже. Она посмотрела на него, и ее взгляд смягчился. — И кроме того, — тихо добавила она, — я волновалась, что из-за этого ты… что ты не захочешь больше со мной общаться. Что решишь, что я слишком много проблем приношу. Вот так поворот. Он сидел и боялся, что она от него отдалится, а она боялась того же самого. — Дура, — выдохнул он с облегчением. — Извини. Я пришел к тебе в самое логово Слизерина, рискуя быть растерзанным твоими однокурсниками. Как ты думаешь, почему? На ее губах дрогнула тень улыбки. — Потому что ты идиот? — Возможно, — он тоже чуть улыбнулся. — Но не настолько, чтобы из-за какой-то драки отказаться от тебя. Он сказал это, и почувствовал, как уши наливаются жаром — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что пришел. Это… многое значит. — Да ну, ерунда, — он отвел взгляд, снова чувствуя неловкость. — Просто… не запирайся больше, ладно? Если что, ты всегда можешь найти меня. Или… — он с сомнением посмотрел на дверь, — …или через Лестрейндж, видимо. Хотя, Мерлинова борода, теперь я ей чем-то обязан. Интересно, что она за это потребует. — Она нормальная, — сказала Эмма. — Лестрейндж не такая, как все думают. — Да, я уже заметил, — пробормотал Римус. — Например, умеет торговаться. Он вздохнул и взглянул на дверь. Пять минут, наверное, уже истекли. — Мне пора. Прежде чем нянька-слизеринка решит, что я тебя съел, и поднимет тревогу. Эмма кивнула. — Будь осторожен. — Хорошо, — он накинул мантию на плечи и снова исчез из виду. — Эмма? — Да? — Выходи завтра. Хоть на завтрак. Пожалуйста. Он услышал ее тихий вздох, а потом: — Хорошо. Я выйду. — Отлично. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Римус. Он щелкнул замком — к счастью, он был простой — и выскользнул в коридор. Лестрейндж ждала, прислонившись к стене напротив, с самым скучающим видом, который только можно себе представить. — Доволен? — спросила она, не глядя на него. — Да, — сказал он. — Спасибо. — Не благодари пока. Я еще не сказала, что хочу взамен. Она оттолкнулась от стены и пошла обратно к гостиной, даже не оглянувшись, проверяя, идет ли он за ней. А Римус стоял в коридоре, слушая, как за дверью Эммы стихают шаги. Он ее вытащил из изоляции, да. Убедил, что он не собирается от нее отворачиваться, да. Но он видел ее глаза. Слова — это хорошо. Но иногда нужно действие. Глупое, безрассудное, гриффиндорское действие. То самое, которое он обычно осуждал в Джеймсе и Сириусе. «Черт. Я слишком долго с ними торчу», — мелькнуло у него в голове, пока он нащупывал рукой дверь. Он снова постучал. Три коротких, нервных удара. Шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели снова показалось лицо Эммы, на этот раз с выражением легкого недоумения. — Римус? — прошептала она. — Ты еще здесь? Он сбросил мантию с головы, снова заставив ее вздрогнуть. — Хочешь прогуляться? — выпалил он. Она уставилась на него, будто он предложил ей сплясать джигу на столе у Макгоногалл. — Прогуляться? — повторила она, медленно, растягивая слова. — Куда? По коридорам Слизерина? С криками «смотрите, кто к нам пришел»? — Нет, — он тряхнул мантией. — Под этим. Нас не увидят. Она сомкнула брови. — Ты предлагаешь нам вдвоем залезть под мантию-невидимку и пойти гулять по замку? — Да. — Ты окончательно рехнулся, Люпин. — Возможно, — он не стал спорить. — Но нам с друзьями это всегда помогало. Когда все доставало, когда нужно было просто… сбежать. Ненадолго. Подышать другим воздухом. Она покачала головой, но уже прежней опустошенности. Теперь читалось смятение. И, возможно, крошечная, слабая искорка интереса. — Я не хочу никого видеть, Римус. Никого. — И не увидишь. Только меня. И, возможно, пару призраков. Они не болтают. Ну, почти. Она все еще колебалась, закусив нижнюю губу. И в этот самый момент из-за угла коридора появилась Лестрейндж. Она шла быстрыми, раздраженными шагами. — Люпин, я же сказала… — она начала, но замолчала, увидев, что он все еще тут, а Эмма стоит в дверях. Ее взгляд скользнул с него на Эмму и обратно. — Ты все еще здесь? Я не нянька. Быстро пошел за мной, пока… — Прости, Изабелла, — перебил он ее, глядя прямо на Эмму. — Но я пойду с Эммой. Он видел, как глаза Лестрейндж расширились от изумления. Видимо, никто никогда не отменял ее приказы таким образом. — Да, Эмма? — настаивал Римус, полностью игнорируя смертоносный взгляд Лестрейндж. Эмма посмотрела на него. Потом на Лестрейндж, которая стояла, скрестив руки, с выражением лица, ясно говорившим: «Вы оба идиоты». Потом снова на Римуса. Он видел, как в ее глазах идет борьба. Страх и усталость против этого безумного, детского предложения сбежать. Она тяжело вздохнула. — Хорошо, — тихо сказала она. — Подожди, пока я переоденусь. Она отступила в комнату и закрыла дверь, оставив Римуса одного с разъяренной Лестрейндж. Та стояла, не двигаясь, сверля его с таким презрительным изумлением, что он чуть не отступил шаг. — Отлично, — наконец прошипела она. — Еще один гриффиндорский прилипала. Вы все такие? Бросаетесь на помощь, как ненормальные собаки, которых позвали поиграть? Римус не смог сдержать улыбки. Широкая, самая что ни на есть джеймсовская улыбка. — Только по особым случаям, — парировал он. Лестрейндж покачала головой. — Ладно. Ваши проблемы. Только, ради всего святого, если вас поймают, я вас не знаю. Я сегодня вообще никого не видела. Понятно? — Как божий день. — И мой долг? — напомнила она, подняв бровь. — В силе, — вздохнул он. — Просто пока не знаю, какой. — Я подумаю, — она бросила последний уничтожающий взгляд на дверь Эммы. — Удачи. Она вам понадобится. Она развернулась и ушла, на этот раз уже наверняка. Римус остался ждать. Он снова накинул капюшон мантии, сливаясь со стеной. Прошло еще пару минут, прежде чем дверь снова открылась. Эмма вышла. Она переоделась в простые темные брюки и теплый свитер, накинув на плечи плащ. Ее волосы были теперь распущены, обрамляя лицо. — Ну? — прошептала она, озираясь по сторонам. Римус сбросил мантию, накинул ее на плечи, а затем широким жестом приподнял ее сбоку, создавая нечто вроде палатки. — Залезай, — сказал он. Она на секунду заколебалась, потом решительно шагнула под мантию. Было тесно. Очень тесно. Ее плечо уперлось ему в грудь, а голова оказалась прямо под его подбородком. От нее пахло кокосом и чем-то еще, сладковатым — возможно, шампунем. — Осторожно, не наступи мне на ноги, — проворчал он, пытаясь отрегулировать мантию так, чтобы закрыть их обоих. — Сам осторожно, — она ухмыльнулась. — Куда идем, капитан? — Куда угодно, — он тронулся с места, и они, покачиваясь, как пьяные, двинулись по коридору к гостиной. — Только не в библиотеку. Они вышли в гостиную. Под мантией было душно. Римус вел ее, стараясь идти как можно плавнее, но все равно они наступали друг другу на ноги. — Левее, — шипела Эмма, когда он чуть не повел ее прямиком на Эйвери, который все еще сидел у камина. — Он как раз рассказывает, как подрался с Поттером. Очаровательно. — Тише, — прошептал он в ответ, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. Это было абсурдно. И чертовски весело. Они миновали гостиную и выскользнули в главный коридор подземелий. Дверь за ними бесшумно закрылась. — Так, — выдохнул Римус, останавливаясь. — Куда теперь? — Наверх, — сказала Эмм. — Я хочу увидеть звезды. Идти под мантией вдвоем оказалось на удивление… сложно. Не то чтобы Римус никогда не стоял близко к девушке. Но обычно это были случайные столкновения в толпе или быстрые танцы на школьных балах. Это было другое. Они были заперты в этом тесном пространстве, вынужденные двигаться синхронно. Он чувствовал тепло ее плеча через тонкую ткань свитера, слышал ее дыхание где-то у себя под подбородком. Его рука, державшая мантию, затекла, но пошевелить ею означало рискнуть подставить под удар чью-нибудь ногу. Он старался дышать медленнее, боясь, что она почувствует, как колотится его сердце. Это было невыносимо неловко. И, если быть до конца честным, не совсем неприятно. — Твое колено, — прошипела Эмма, когда он на очередном повороте неловко задел ее. — Твоя ступня, — парировал он, чувствуя, как она наступила ему на ботинок. — Это потому, что ты тащишь меня, как мешок с картошкой! — А ты пытаешься идти в противоположную сторону! Они ковыляли по коридорам. Римус вел наугад, просто в сторону от подземелий, вверх по лестницам. Задача «не наступить друг другу на ноги» отвлекала от всего остального, включая первоначальную цель — поднять ей настроение. И вот, повернув за угол одного из переходов на седьмом этаже, они замерли. Прямо перед ними, у большого арочного окна, стояли Джеймс и Лили. Лили, вся напряженная, с горящими щеками, смотрела на Джеймса с смешением гнева и отчаяния, что стало почти неловко. — Я люблю тебя, Джеймс, — выдохнула она. — Безумно. И я хочу быть с тобой. Но я не могу, если ты будешь ввязываться в каждую драку, как животное! Ты не думаешь о последствиях! Обо мне! Джеймс стоял, уперев руки в боки. — Я ни о чем не жалею, — твердо заявил он. — И если кто-то посмеет тебя задеть, я сделаю это снова. Без колебаний. — Джеймс! — ее голос взлетел до фальцета. — Я сама могу за себя постоять! Я не какая-то хрупкая ваза! — Я знаю! — он почти крикнул в ответ. — Черт, Лили, я знаю, что ты сильнее половины гриффиндорского квиддичного состава. Но я делаю это не потому, что думаю, что ты не справишься. Я делаю это потому, что ты моя девушка. Он сделал шаг вперед, и его голос понизился, стал почти шепотом, но от этого не менее весомым. — Я понимаю твою позицию. И я ее принимаю. И ты… ты пойми мою. Римус, стоявший под мантией, почувствовал, как по его телу прокатилась судорожная дрожь. Он сжал губы, пытаясь сдержать смех. Это было невозможно. — Ты слышишь это? — он прошептал тихо. — Это дословно то, что Сириус ему вчера советовал сказать. Сидел, строчил на салфетке: «Говори про «моя девушка», смотри в глаза, делай серьезное лицо». Эмма, прижатая к нему, тоже затряслась. Сначала тихо, потом сильнее. Он почувствовал, как ее тело содрогается от беззвучного смеха. Она уперлась лицом ему в грудь, пытаясь заглушить приступ. А в это время у окна на лице Лили происходила настоящая метаморфоза. Гнев растаял, словно его и не было. Ее зеленые глаза смягчились, наполнились любовью. Она смотрела на Джеймса, будто видя его впервые. — Джеймс, прости меня… — прошептала она. И бросилась ему в объятия. Джеймс, обнимая, за спиной поднял глаза к потолку с торжествующем облегчением. Но в ту же секунду, когда Лили отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, его черты снова приняли то самое «серьезное и понимающее» выражение. — Ладно, — вздохнула Лили, беря его за руку. — Пойдем. Но это не значит, что я с тобой согласна. — Конечно, — с непроницаемым видом ответил Джеймс, и они пошли прочь, исчезнув в темноте коридора. Как только они скрылись из виду, Эмма вырвалась из-под мантии. Она стояла, тяжело дыша, с красным от сдерживаемого смеха лицом. — Ничего себе, — выдохнула она, проводя рукой по лицу. — Даже Эванс ведется на эту мужскую лапшу. Куда мир катится? Римус, все еще под мантией, сбросил капюшон. Ухмылка не сходила с его лица. — А что? По-моему, он очень убедительно сказал. Почти как настоящий джентельмен. — Настоящий что? Скорее деревянный манекен? — фыркнула Эмма. — «Ты моя девушка». Звучало, как будто он объявляет права собственности. — Ну, а что он должен был сказать? — Римус, наконец, высвободился из мантии полностью и сложил ее. — «Ты моя девушка, но дерись сама, у меня тренировка»? — Например! — она рассмеялась. — Или «Ты моя девушка, но я уважаю твою независимость, так что, когда тебя будут оскорблять, я просто буду морально поддерживать тебя из-за угла». — Ага, а потом она выбьет из него дух за то, что он трус. — А он что, не трус? — игриво подняла бровь Эмма. — Он идиот, — поправил Римус. — Но не трус. Разница есть. — Огромная, — с сарказмом согласилась она. — Один бежит на рожон с криком «ура!», другой — молча. Результат-то одинаковый. — Результат — это то, что он защищал честь своей девушки! — Римус развел руки, изображая возмущение, хотя сам едва сдерживал улыбку. Он видел, что она входит в азарт, и это было именно то, чего он хотел. — Честь? — она фыркнула. — Он защищал свою собственную задницу от уколов самолюбия! Если бы он действительно думал о ней, он бы понял, что ей не нужен рыцарь на боевом скакуне. Ей нужен парень, который не создает ей дополнительных проблем! — Ага, а потом, когда ее действительно обидят, все будут говорить: «А где же твой парень? А, он же уважает твою независимость, поэтому наблюдает со стороны». — Лили Эванс сама может отправить в нокаут любого обидчика! Ей не нужен телохранитель! — А ему нужна причина, чтобы быть рядом! — парировал Римус, уже почти смеясь. — Может, это его любовный язык! «Дерусь — значит, люблю!» — Как примитивно! — закатила глаза Эмма, но улыбка не сходила с ее губ. — Зато эффективно! — он указал пальцем в ту сторону, где исчезла парочка. — Сработало же! — Сработало, потому что она, видимо, тайно любит этих надутых павлинов! — воскликнула Эмма. — Или потому, что даже у нее есть слабость к красивым глазам и глупым уловкам! — Ты это о Поттере? — она сделала преувеличенно шокированное лицо. — Люпин, я не знала, что ты… — Заткнись, — рассмеялся он, толкая ее в плечо. Она оттолкнула его в ответ, и они стояли, давясь от смеха над глупостью своих друзей и над собственной глупостью. Эмма вытерла слезу, выступившую на глазу от смеха, и посмотрела на него. Ее улыбка стала мягче. — Ладно, ладно, — сдалась она. — Может, в этом есть своя прелесть. В этой… гриффиндорской прямолинейности. — Спасибо, что признала, — с фальшивым достоинством поклонился Римус. — Мы не только за драки, знаешь ли. Мы еще и за… за… — За идиотские прогулки под мантией-невидимкой? — подсказала она. — Именно! — он снова накинул мантию на плечи, на этот раз оставив ее открытой. — Продолжим? Без комментариев о правах собственности на девушек. — Только если ты пообещаешь не наступать мне на ноги, — сказала она, делая шаг под приподнятую мантию. — Обещаю стараться, — ответил он, и они снова двинулись в темноту. Они поднялись на одну из пустых башен. Эмма отшатнулась от него под мантией и сделала несколько шагов к парапету, оперлась на холодный камень и запрокинула голову. Небо было ясным, черным и усыпанным бесчисленными звездами. — Ну вот, — выдохнула она. — Звезды. Римус стоял рядом, все еще держа в руках мантию. Все это — побег, смех над Джеймсом — было лишь временным отвлечением. А сейчас, в тишине, все вернулось. — Хочешь, выберемся во двор? — предложил он, сам не зная, зачем. — К озеру? Или к границе Леса? Там вид еще лучше. Она медленно опустила голову и повернулась к нему. — Что с тобой, Люпин? — спросила она с легким недоумением. — Ты же всегда был самым… здравомыслящим гриффиндорцем. Не считая, возможно, некоторых случаев. А сейчас — ночные вылазки, мантия-невидимка, предложения гулять у Запретного леса. Ты свой ежедневный список безрассудства сегодня не потратил, что ли? Он пожал плечами, сунув руки в карманы. — Хочу поднять тебе настроение. Он тут же понял, что сказал не то. Ее поза изменилась, плечи напряглись, подбородок приподнялся. Она стала отстраненной, холодной. — Зачем? — спросила она ровным, безжизненным тоном. — Жалеешь меня? Видишь несчастную затравленную полукровку и решил проявить великодушие? — Нет, — он ответил слишком резко, и это прозвучало грубее, чем он хотел. Он видел, как она чуть вздрогнула. Он заставил себя выдохнуть. — Благодарю. Я благодарю тебя. За то, что вступилась. Я видел, в каком ты состоянии… я не хочу, чтобы ты так себя чувствовала. — А просто так? — спросила она тихо. — Без всего этого… если бы не эта драка, не эти четыре дня… ты бы предложил мне вот так, среди ночи, пойти гулять под звезды? Римус замер. Честный ответ был «нет». Нет, он бы не предложил. Он был бы слишком занят своими проблемами, своими превращениями, своей вечной игрой в «нормального» человека. Он бы, может, подумал об этом, но отбросил бы мысль как слишком рискованную, слишком сложную. Римус молчал слишком долго. Слишком долго для нее. Он увидел, как ее лицо потухло. Как последние искорки надежды или просто интереса в ее глазах погасли. Она попыталась улыбнуться, это было жалкое, кривое подобие улыбки, которое резануло его больнее, чем любое ее слово. — Ну ладно, — сказала она. — Веди. Раз уж начал этот… благотворительный маскарад. Она снова шагнула под мантию, которую он бессмысленно держал в руках. На этот раз она не прижалась к нему. Она стояла на почтительном расстоянии, так что мантию пришлось натягивать. — В сторону Леса, — коротко бросила она, глядя прямо перед собой. Они пошли обратно вниз по лестницам башни, и он чувствовал себя идиотом. Он все испортил. Своей прямолинейностью. Своей гриффиндорской тупостью. Он хотел сделать хорошо, а получилось… как всегда. Они вышли через боковую дверь на территорию школы. Ночной воздух был холодным и влажным. Трава блестела от росы. Вдали черной стеной стоял Запретный лес, и оттуда доносились странные, щекочущие нервы звуки. Шли молча. Он пытался придумать, что сказать. Какое-нибудь слово, которое снова зажгло бы в ней тот смех, что был у них в коридоре. Но все слова казались фальшивыми. Потому что она была права. Это был благотворительный маскарад. И она это видела. Они дошли до большого дуба на самой границе Леса. Эмма вышла из-под мантии и снова прислонилась к дереву, глядя на звезды, видные здесь еще лучше. — Красиво, — констатировала она без эмоций. — Эмма, — начал он, отчаянно пытаясь найти нужные слова. — Не надо, Римус, — она перебила его, не глядя. — Все в порядке. Я понимаю. Ты хороший парень. Ты увидел, что кому-то плохо, и решил помочь. Это мило. Правда. Просто… не надо притворяться, что это что-то большее. Она посмотрела на него не со злостью, а с усталой покорностью. Это было хуже всего. Она снова отвернулась к звездам, и Римус понял, что проиграл. Он проиграл еще до того, как начал. Потому что она была права. Он пришел к ней из чувства долга. Она вдруг опустилась на землю, прямо на влажную от росы траву. Колени подтянула к себе, обхватила их руками. Сидела, уставившись в темноту Леса. Римус вскочил, как будто трава была раскаленной. — Ты простудишься, — заявил он резко, почти по-отцовски. — Трава мокрая. — Плевать, — буркнула она, уткнувшись подбородком в колени. Он сдержал вздох. Спорить было бесполезно. Он видел в ее упрямой позе. Вместо этого он скинул свою гриффиндорскую мантию. — Вставай. Садись на нее. Она бросила на мантию скептический взгляд. — Не стоит. Ты же сам замерзнешь. — Я тепло одет, — солгал он, отчетливо чувствуя, как холодный ночной воздух пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки. Но это была еще одна ложь, прикрывающая первую. Правда заключалась в том, что его кровь, проклятая кровь оборотня, всегда была горячей. Лихорадочный жар был его постоянным спутником. Он почти никогда не мерз. Но сказать ей это он, конечно, не мог. Эта тайна была той самой главной причиной, почему он никогда не предложил бы ей подобную прогулку «просто так». Слишком много рисков. Слишком много вопросов, на которые не было безопасных ответов. — Садись, — настоял он со сталью, которую обычно приберегал для попыток унять Сириуса и Джеймса. Она на секунду заколебалась, потом, с неохотным вздохом, поднялась. Он расстелил мантию на земле, и она опустилась на нее, поджав под себя ноги. Он присел рядом, но не на мантию, а на голую землю. Колени сразу же стали влажными и холодными. Ну и ладно. Минуту они сидели в молчании. Только их дыхание и далекие звуки из Леса нарушали тишину. — Расскажи что-нибудь о себе, Люпин, — тихо сказала она, не глядя на него. Его внутренности сжались в знакомый узел. Стандартный запрос. И стандартный, отрепетированный ответ. — Нечего рассказывать, — он пожал плечами, глядя на контуры деревьев. — Мама умерла, когда я был маленьким. Живу с отцом. Остальное… ты и сама знаешь. Успеваемость нормальная, друзья шумные, здоровье так себе. Он замолчал, чувствуя горечь этой самоиронии на языке. Потом, чтобы перевести стрелки, добавил: — А ты? Он не ожидал, что она действительно начнет рассказывать. Но она начала. Медленно, уставившись в пространство перед собой. — Моя мама… волшебница. Чистокровная. Она… полюбила магла. Выйти за него замуж было ее личным бунтом против семьи. Она рассказывала, как он ей восхищался поначалу. Был очарован. Очень любил. Она думала, что это навсегда. Она замолчала, перебирая травинки у своих ног. — Я не знаю, что именно произошло, но он изменился. Наверное, понял, что мама в чем-то превосходит его. Что у нее есть целый мир, о котором он даже не догадывался. И его эго… его мужское эго этого не выдержало. Римус слушал, не двигаясь. Не вмешиваясь. — Теперь он плохо к ней относится, пьет. А она любит. Терпит. Умоляет не бросать ее. Он даже не скрывает, что изменяет ей. Называет ее уродиной. Говорит, что она его колдунья-уродка, которая его заколдовала. И тут его осенило. Вот почему. Вот почему она так яростно вступалась за него. Почему не могла просто сидеть и слушать. Это была не просто защита друга, она видела в этих оскорблениях то же самое, что ее отец говорил матери. Тот же яд, то же унижение. И она, в отличие от своей матери, не могла терпеть, и взорвалась. Она вступила в бой, чтобы защитить не только его, но и ту часть себя, которая годами наблюдала, как унижают самого близкого человека. Он не сказал ничего. Никаких «мне жаль», никаких соболезнований. Они были бы пустыми. Вместо этого он просто сидел рядом, на холодной земле, слушая ее тихое дыхание и давая ей знать, что он здесь. И что он, наконец, начал что-то понимать. Молчание затягивалось. Римус чувствовал, как влага от земли просачивается сквозь ткань брюк, но это было ничто по сравнению с тяжестью в груди. Он сглотнул, пытаясь подобрать слова. Любые слова. — А как он… к тебе относится? — наконец выдохнул он. Вопрос прозвучал глупо и неуклюже, но он не мог просто сидеть и молчать. Эмма коротко хмыкнула. — Никак. Римус повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Она все еще смотрела в сторону Леса с невозмутимым лицом. — Никак? — переспросил он, не понимая. Она медленно перевела на него взгляд. — Буквально никак, Люпин. Я никогда не знала отца. Ну, — она сделала небольшой жест рукой, — я знаю, кто он. Вижу его. Но он смотрит сквозь меня. Как на пустое место. Как на ошибку, которую предпочитает не замечать. Римус подумал о своем отце. О Лайелле Люпине. О его строгом голосе, о вечных упреках по поводу учебы, о его разочаровании, когда Римус не мог чего-то сделать из-за приступов слабости после полнолуний. Он иногда злился на него. Иногда чувствовал себя обузой. Ему казалось, что отец слишком суров, слишком требователен. И теперь он слушал Эмму, и ему стало так стыдно, что аж передернуло. Его отец, при всей своей строгости, никогда не смотрел на него как на пустое место. Он тайком подкладывал ему шоколад, когда тому было плохо. Он сидел у его кровати после особенно тяжелых превращений, и в его глазах была не злость, а боль. Боль и бесконечная любовь. Лайелл Люпин любил своего сына. Проклятого оборотня. И делал для него все, что мог. А у Эммы… не было ничего. Просто равнодушие. Пустота. Он опустил голову, разглядывая свои потрепанные ботинки. Он не мог найти слов. Любые извинения за его собственную, мелкую обиду на отца показались бы сейчас оскорбительными. — Что, жалеешь меня? — спросила она с холодной, оборонительной нотой. Он резко поднял на нее взгляд. — Нет, — сказал он твердо, почти резко. — Понимаю. Она пристально смотрела на него, и луч луны, пробившийся сквозь ветви дуба, упал прямо на ее лицо. И Римус вдруг с абсолютной, ослепляющей ясностью осознал, что Эмма Вэнити — красивая. Очень красивая. Не броская, как Лили, или вызывающая, как Марлин. Ее красота была другой. Теплые карие глаза, которые сейчас смотрели на него с вопросом. Легкий розоватый румянец, проступивший на щеках от ночного холода. Пухлые, мягко очерченные губы. Черты лица, которые всегда казались ему просто… приятными. А сейчас сложились в образ, от которого у него перехватило дыхание. Какого черта он раньше этого не замечал? Она была красивой. И сильной. И одинокой. И она сидела здесь, на его мантии, и делилась с ним своей болью, а он сидел на голой земле и не знал, что сказать. Эмма первая отвела взгляд. Она обняла свои колени покрепче и уткнулась в них подбородком. — Ну раз понимаешь, — тихо сказала она. — Тогда ладно. Она не добавила больше ничего, а Римус сидел рядом, глядя на нее с одной-единственной, дурацкой, совершенно неуместной мыслью: «Чёрт возьми. Она и правда красивая». И еще одна, следующая за ней: «И я, наверное, полный идиот». Эмма усмехнулась. — Честно говоря, мне сейчас чертовски неловко. Римус повернул к ней голову. — Отчего? — Ну, я же… — она мотнула головой, не глядя на него, — …вывалила на тебя все это. Про отца. Про мать. Чувствую себя… голой. Римус почувствовал, как по его шее разливается краска. Он нахмурился, уставившись на свои колени, и приложил все усилия, чтобы не представлять ее голой. Мозг, конечно же, тут же услужливо подкинул пару смутных, неуместных образов, от которых стало еще жарче. Черт. — Мы же… э-э… друзья, — выдавил он, и это прозвучало невероятно глупо. — Не стоит. — Да, — она наконец повернулась к нему. — Друзья. Она помолчала, изучая его лицо. — А девушки у тебя были, Люпин? Мысли Римуса лихорадочно закрутились вокруг единственной, вечной проблемы: «Какие девушки? Я оборотень. Какая девушка захочет связываться с парнем, который раз в месяц превращается в кровожадного зверя и представляет опасность для всех вокруг?». Он представлял себе этот разговор: «Привет, я Римус. Давай встречаться. Ах да, маленькая деталь — в полнолуние меня лучше закрывать в бронированной клетке». Да, очень романтично. — Нет. А у тебя? — переспросил он, больше чтобы перевести дух и перевести стрелки. Она улыбнулась. — Нет, Римус, девушек у меня не было, — сказала она с легкой насмешкой. Он не удержался и рассмеялся. — Значит, у парней есть шанс. — Может быть, — она пожала плечами с загадочной улыбкой. — У меня тоже парня не было. Ну, в смысле, не встречалась ни с кем. А… — она замялась, покусывая губу, — …ну, парень в другом смысле был. Римус нахмурился. Его мозг, уже настроившийся на легкий флирт, резко заскрипел тормозами. Парень в другом смысле? Что это значит? Не встречалась, но… был? Его мысли понеслись в самом очевидном направлении, и это направление ему категорически не понравилось. Он начал лихорадочно перебирать в уме возможных кандидатов. Кто из Слизерина мог бы? Нотт? Высомерный и холодный, но умный. Эйвери? Грубый и примитивный, нет, не ее типаж. Мальсибер? Красноречивый и ядовитый… возможно. Или кто-то из других факультетов? Мысль о том, что у Эммы мог быть кто-то, с кем у них были… отношения, пусть и не официальные, вызвала в его груди странное, едкое чувство. Что-то вроде раздраженной ревности. Он попытался прогнать это чувство, но оно упрямо засело где-то под ребрами. — А у тебя? — снова спросила она, возвращая его к реальности. И снова он оказался на минном поле. Признаться девушке, которая только что намекнула на какой-то свой опыт, что у тебя никого не было? Это было… не по-мужски как-то. Унизительно. Выставляло его неопытным ребенком рядом с ней. Но врать он не хотел. Врать ей — последнее, чего он хотел вообще. — Нет, — снова сказал он, на этот раз тише. Он не смог заставить себя посмотреть на нее. Она удивилась. Искренне. Он видел это краем глаза. — Понятно, — просто сказала она. Потом добавила с легкой, ободряющей нотой: — Все впереди, да? Он почувствовал, как напряжение немного спало. Она не стала смеяться. Не стала подкалывать. — Наверное, — неуверенно пробормотал он. Римус сидел на холодной земле и чувствовал, как дрожь от сырости поднимается по ногам. Но внутри было тепло. Странно тепло. Он украдкой посмотрел на Эмму. Она сидела, обняв колени, и смотрела на звезды. — Спасибо, — тихо сказала она, не поворачивая головы. Римус моргнул. — За что? — За то, что выслушал. И за то, что не стал говорить какую-нибудь ерунду вроде «все наладится» или «он не стоит твоих слез». — Ну, — он пожал плечами, глядя на свои мокрые ботинки. — Я же не знаю, наладится ли. А слез я не видел, так что и соврать не мог. Она коротко рассмеялась. — Вот именно. В этом и прелесть. Ты не врешь. Даже когда правда неудобная. — Да, — протянул он. — Фантазия небогатая. — Не верю, — она наконец повернулась к нему. — Ты же лучший ученик на курсе, наравне с Эванс. У тебя с фантазией все в порядке. Ты просто честный. Римус почувствовал, как уши наливаются жаром. «Лучший ученик». Если бы она знала, сколько сил ему стоит просто поддерживать эту иллюзию, между приступами слабости, головокружения и постоянным страхом, что кто-то узнает правду. — Я просто умею запоминать, — отмахнулся он. — Это не одно и то же. Она покачала головой, но спорить не стала. Просидела еще минутку, потом поежилась, растирая руки. — Ладно, я начинаю замерзать. Может, вернемся? Он тут же вскочил на ноги. — Конечно. Я провожу. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она на секунду заколебалась, потом взяла. Ее пальцы были ледяными. Он потянул, она легко поднялась с его мантии, которую он потом подобрал и отряхнул. Трава оставила на ткани темные влажные пятна. — Прости, испачкала, — пробормотала она. — Плевать, — он накинул мантию на плечо. — Все равно ее давно пора было постирать. Они пошли обратно к замку. На этот раз они не прятались под мантией. Просто шли рядом. — На завтрак выйдешь? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Вынуждена, — она вздохнула. — Иначе Белла придет и вытащит меня за волосы. А она, кажется, уже выполнила свою годовую норму добрых дел. — Да уж, — Римус хмыкнул. — Теперь я у нее в долгу. Интересно, что она потребует. — Наверное, чтобы ты помог ей спрятать труп Сириуса Блэка, — предположила Эмма с мрачной улыбкой. — От этой идеи я бы не отказался, — честно признался Римус, и они оба тихо рассмеялись. Они дошли до двери в подземелья, и остановились перед той самой голой стеной. — Ну что ж, — Эмма повернулась к нему. — Спасибо за… за все в общем. За прогулку. И за то, что не дал мне окончательно расклеиться. — Всегда пожалуйста, — он улыбнулся. Потом добавил, уже более серьезно: — И… Эмма. Если что… ты знаешь, где меня найти. — Знаю. Спокойной ночи, Римус. — Спокойной ночи. Она повернулась к стене и произнесла пароль. Камни разъехались. Она бросила ему последний взгляд через плечо и скрылась в проеме. Стена закрылась за ней, и Римус остался один в тихом коридоре. Он постоял еще с минуту, глядя на гладкую каменную поверхность. Потом вздохнул, поправил мантию на плече и побрел в сторону гриффиндорской башни. Он был уставшим и вся спина у него затекла от сидения на земле. Но почему-то он чувствовал себя лучше, чем за последние несколько дней. Гораздо лучше.