Волки и овцы

      Тишина в этом доме не задерживается дольше, чем на полчаса: рвётся под гнётом чужих храпов, стонов, истерик, бормотаний и прочих беспокойств. Домовладелец даже не дёргается, когда, замерев с только-только оторванным от клеевой линии календарным листком в руке, слышит настойчивый бой в дверь. Вчерашнее число с шелестом превращается в бумажный шарик. Снова-здорово.       Была надежда, что в предрассветные часы все обзаведутся мозгами и заползут в какие-нибудь другие укрытия, а не в это, будь оно сто раз проклято, убежище для неприкаянных, — ага, как же. Каждого к отшибу города так и магнитит, тянет невидимыми нитями, словно все дороги ведут теперь не в Рим, а к его порогу.       Стук становится громче, когда мужчина подходит ближе к выходу — новоприбывший, судя по всё более агрессивным ударам кулака о дерево, планирует с минуты на минуту сорваться на пинки, чтобы привлечь внимание хозяина. Домовладельцу жутко хочется вместо ответа побиться лбом об эту сторону стены: может, если посчитают, что тут больные на голову живут, передумают ломиться? Занятная навязчивая идея не находит реализации: приходится прильнуть к глазку и встретиться с уже знакомым вооружённым силуэтом.       — Вернулся я, — извещают с крыльца хмуро и недовольно, заслышав, видимо, шаги. — Блять, вообще не понимаю, зачем сюда попёрся.       Горькое «я — тем более» просится на язык, но то немногое здравое, что задержалось в голове до этой ночи, спешно гасит мысль ляпнуть реплику, давит слова в горле. Полученный за минувшие полмесяца опыт подсказывает, что язвить человеку, не брезгующему пользоваться оружием по прямому назначению, — оптимальное решение только при особо суицидальном настрое. Жить не то чтоб хочется, но отдавать свои зубы и пальцы какому-то ебанату, пусть даже посмертно, Домовладелец тоже своей целью не ставит.       Снаружи льются речи, презирающие мягкотелость, трусость собственного родственника — о качествах, что погубили целую семью, мужчина рассуждает ядовитыми плевками. Линчеватель то ли упорно, то ли слепо игнорирует настоящую причину, по которой сам лишился родни, а его немногословный собеседник — соседей.       Помешательство. То самое, результатом которого стали десятки сожжённых окрестных домов и ожерелье со специфическими «бусинами», растянутыми по чужой шее и груди. То самое, что движет им и ему подобными, диктуя выпускать обойму в чужие «заражённые» тела, не оставляя места сомнениям и морали.       — Ладно, заговорился я. Показывай признак.       То самое, из-за которого Домовладелец со скрипящей покорностью выходит за порог, подталкивая себя лишь нежеланием быть нашпигованным пулями.       Он делает шаг на крыльцо, мучая тем самым иссохшее дерево под ногами. Здесь, в духоте мира, дом кажется хлипким укрытием, карточным домиком на краю пропасти. А пропасть — вот она, прямо перед ним. Её персонификация с автоматом на груди хмуро впивается требовательным взглядом в знакомого, заведомо выискивая недочёты в человеческой оболочке.       Инстинкт самосохранения, взращённый в новых временах, бьётся подстреленной птицей, истерически умоляя сделать шаг обратно, хлопнуть дверью и выстрелить первее. Но хозяин не возвращается на свою территорию, ведь защититься ему при таком раскладе не удастся: ружьё не в руках, дверь в катастрофических нескольких метрах. Пути назад уже нет.       Он замирает, готовый к привычному противному осмотру, чувствуя, как пульс бьётся в висках, отмеряя последние секунды до того, как он докажет свою природу.       Домовладелец скалится — подобие улыбки никак не касается взгляда, всё такого же мрачного и утомлённого, и в сизом предрассветье выглядит гримаса жутко. К счастью или сожалению, блюститель нынешних порядков не из пугливых — щурится, пристально и хищно вглядывается в зубы и дёсны, но удовлетворён не остаётся.       — Шире, шире открывай! Чё жмёшься?       Церемониться — незнакомая Линчевателю стихия. Прежде чем реакция успевает оформиться в протест или защиту, шершавые, обветренные пальцы с силой впиваются в лицо подозреваемого, болезненно оттягивая кожу в стороны. Шокирован Домовладелец не самим фактом нарушения границ — в этом мире их просто-напросто не существует, — а резкостью жеста, внезапностью такого унижения. Но сквозь недоумение и оскорбление пробивается осязаемое физическое отвращение: по слизистой языка и щёк ползёт противная, едкая горечь. Рот жжёт привкус, что не смыть ничем — сплав пепла, пороха и смерти многоликого «кого-то», въевшийся в кожу этого человека, в его ногти, в саму его суть.       Секунды проверки тянутся, по скромным ощущениям, в часы. Взгляд Линчевателя, сканирующий и подозрительный, внезапно цепляется за что-то и ни за что одновременно, превращаясь в ледяную, бездонную уверенность. Неудовлетворённость сменяется чем-то, граничащим с... узнаванием.       Он видит то, чего быть не должно — у «нормальных» точно. Видит неестественную, почти фарфоровую белизну, которой прежде могли бы позавидовать. Вот только у людей, по новым правилам, — желтизна, налёт, следы жизни с кофе, сигаретами и всем тем, что придаёт зубам оттенок.       В этот миг Домовладелец всё понимает. Холодная молния ужаса бьёт ему прямо под ложечку, выжигая все остальные чувства. Утренняя сигарета. Проклятая, забытая утренняя сигарета, оставляющая противное послевкусие и жизненно необходимый налёт. Насильно стать рабом привычки у него не вышло, и вот, где он теперь.       Нет ни криков, ни предупреждений. Правая рука резко отпускает потрескавшуюся губу и стремительно опускается к прикладу, висящему на плече. Движение это, несомненно, отработано до автоматизма, до безупречной мышечной памяти. Металлическая фурнитура ремня сухо щёлкает под чужими касаниями.       Мир разрывается надвое от боли, страха и стремления выжить.       Инстинкт самосохранения, более уместный и внушительный по своей силе, чем ужас и логика, вышибает из Домовладельца всякое мешканье. Он не думает — действует, пока его не опередили. Собственная рука, сжатая в кулак, со всей дури врезается Линчевателю в солнечное сплетение — толку от такого удара маловато, но отвоевать себе даже долю секунды, сбивая смертоносный замах, — реакция куда менее жалкая, чем немое ожидание расправы над собой.       Воздух с хрипом, похожим на скрип ржавых петель, вырывается из лёгких любителя самосуда. Его движение к автомату прерывается, тело инстинктивно сгибается в судорожном поклоне, а лицо искажается гримасой, в которой ярость и отвращение мешаются с внезапной болью — видимо, думал, что чужую жизнь он заберёт, как и всегда, без сопротивления. Однако эта попытка отбиться от «правосудия» его не останавливает — Домовладелец на лучший исход, конечно, надеется, но не рассчитывает.       Приходится действовать наперёд.       Не давая опомниться, хозяин дома, движимый слепой яростью выживания, вцепляется в мужчину, пытаясь как можно грубее повалить на скрипящие доски крыльца. Они с грохотом обрушиваются на пол, взметая облако едкой пыли, не покидавшей своих владений наверняка не одно десятилетие, — интересно, хоть один из домашних соизволит проверить, что стряслось?       Хотя, наверно, что поинтересуется кто-то зрелищем, разворачивающимся у убежища, что нет — разницы не будет никакой. Разве что, быть может, в потасовке тогда будет участвовать побольше тел. Разнять уже сцепившихся не представится возможным — герои-миротворцы скорее нарвутся на насилие по отношению к себе, чем решат конфликт. Линчеватель, оглушённый ударом, но не дезориентированный, борется с отчаянной силой, явно намереваясь расправиться с тем, кто не прошёл его проверку. Пальцами, сильными и цепкими, он впивается в чужое горло, намереваясь если не задушить, так переломать позвонки своему оппоненту. В глазах того от давления и нехватки горячего воздуха темнеет, в висках гулко, но всё с меньшей периодичностью, отстукивает набат. Мир сужается до багрового, задыхающегося от гнева лица.       Домовладелец предпочёл бы иное зрелище перед кончиной.       Из последних сил он совершает рывок, коленом ударяя в бок противника. Под чашечкой, попавшей аккурат в рёбра, раздаётся противный звук. Пальцы на горле на мгновение слабеют.       Этого мига донельзя хватает. С хриплым, сиплым вдохом, рвущим трахею внезапно вернувшимся воздухом, он вырывается из мёртвой хватки и, используя инерцию, перекатывается, тяжело обрушиваясь сверху, придавливая Линчевателя всей своей массой.       Теперь он сверху. Пользуясь шоком и преимуществом позиции, Домовладелец, не тратя ни секунды, резко бьёт головой вперёд — его лоб со всего размаха встречается с переносицей Линчевателя. Раздается приглушённый, но отчётливый хруст. Вряд ли перелом, но приятного, судя по подёрнутыми пеленой слёз глазам напротив, не особо много. Сквозь звон, ставший ценой такому приёму, Домовладелец чувствует полноценную ответную волну ярости. Его колени с силой впиваются в бёдра лежащего, пытаясь пригвоздить к земле тело, представляющее особую угрозу. А оно всё бьётся и бьётся, и движения его полны грубой неугомонной силы. Одна рука всё ещё тянется к автомату, прижатому между ними. Другая же, сжатая в кулак, со всей силы неритмично вгоняется Домовладельцу в почку — раз, другой, третий.       Сначала кажется, что в этом точечном ударе нет смысла — видимо, приправленная адреналином кровь пытается оградить от болевого шока. Однако надолго эффекта не хватает: простой дискомфорт через несколько повторений сменяется резью острой, агрессивной. Острая и оглушительная, она пронзает верхнюю фигуру до кончиков пальцев, заставляя взвыть и на миг неосознанно снизить давление на чужой таз. Этого недостаточно, чтобы великодушно подарить оппоненту шанс вырваться из хватки, но достаточно, чтобы воодушевить его: выпады становятся всё увереннее, подгоняемые надеждой на переломный момент в этой схватке.       Но победы хочется не одному охотнику на Гостей. Собрав волю воедино, Домовладелец, не пытаясь блокировать эти жутко настойчивые удары, меняет тактику. Всей своей тяжестью валится на руку, тянущуюся к автомату, прижимая ее к полу, а свою освободившуюся правую ладонь не сжимает в кулак — нет, всей её плоскостью, с размаху, с силой, на которую только способен в этой злобе, бьёт Линчевателя по уху.       Глухой, крепкий удар. Противник замирает, глазами теряя фокус под оглушительное дребезжание в ушах. В этой короткой, купленной собственной кровью и выдержкой паузе, Домовладелец, тяжело и прерывисто дыша, действует почти на автомате. Он срывает автомат с плеча Линчевателя, чувствуя, как лямка ремня впивается в его пальцы, и швыряет оружие через край крыльца. О своём падении оно извещает робким стуком о сухую землю — всё, баста.       Теперь между ними только они сами, их избитые тела и та тишина, что наступает после отгремевшей бури. Право исключительно на рукопашный бой, которым, судя по внезапно остывающему пылу, никто пользоваться не собирается.       Впечатлений от такого «тактильного контакта» обоим хватит за глаза на несколько дней вперёд: оба стараются отодвинуться друг от друга, еле как управляя искалеченным телом, чтобы создать расстояние хотя бы в метр. Домовладелец, всей спиной прислонившись к косяку двери, старается найти позу поудобнее — менее мучительную, проще говоря. Обхватив живот, клонится вперёд, выискивая угол, в котором можно подавить волны тошноты, плывущие от гематом, почти отбитых почек и всех прочих травм, что он пока что не осознаёт. Благо, на ногах он стоит довольно уверенно, чего не сказать о противнике.       Линчеватель медленно, с видимым — этому хозяин дома, чего уж греха таить, несказанно рад, — усилием отползает к перилам крыльца. С запрокинутой на балясины головой он жмёт переносицу запачканными пальцами. Кровь, алая и густая, течёт по всему лицу и шее, окрашивая воротник.       Мерзость. Нелепость.       Домовладелец сам не знает, как делает столь широкий для его состояния шаг. Как хватается за чужие патлы тоже не особо улавливает — просто дёргает за влажные пряди, грубым рывком опуская чужую голову вперёд.       — Голову не запрокидывают, когда кровь носом хлещет, выживальщик ты херов. Захлебнёшься.       Линчеватель никоим образом не реагирует — хрипло кашляет только, капли вольно роняет на пыльные доски между берцами.       Проходит не так много времени до момента, который оба скорее ощущают, чем видят. Натренированные ночным режимом жизни, они чувствуют, как размывается за полоской горизонта чернота ночи. Сперва можно различить просто менее густой оттенок тьмы, но и в нём уже угадывается смертоносный, медный отсвет. Воздух, и без того спёртый, словно электризуется, приготовившись к жгучему прикосновению.       — Светает, — выдыхает Домовладелец, одним словом даря себе новую волну простреливающей боли по всему телу.       — Вижу.       В мутных от боли глазах читается понимание даже более осознанное, чем у обитателя этого дома, — конечно, велика ведь разница в их укрытиях. Линчеватель, даже будь он в прекрасном состоянии, не успел бы — сейчас ему даже дёргаться в сторону своего укрытия, где бы оно ни находилось, смысла нет. Не успеет. Через десять, край — пятнадцать минут первый луч, яркий и безжалостный, коснётся земли, и всё живое на открытом пространстве превратится в факелы.       Мысль в голове мелькает шальная, непредвзятая. Оставлять его нельзя.       Не потому, что жалко, — боже упаси. Просто труп останется гнить у его порога, привлекая излишнее внимание. Просто в драке, пусть и довольно скоротечной, отражается вся суть: перед ним человек. Гнилой, противный до одури, но живой, а оттого безмерно важный в мире, для людей больше не приспособленном.       — Двигай, — коротко бросает Домовладелец, с силой хватая линчевателя под руки и с трудом поднимая его на ноги. Тот пытается сопротивляться, слабо упершись. На что только расчёт? — Мозги мне не еби, а! Или настолько бесславно сдохнуть хочешь?       Он резко кивает в сторону горизонта, где медный отблеск уже рдеет алым. Неясно, фраза или зрелище влияют на покорность Линчевателя, но попытки отбиться от места в какой-то из комнат он оставляет.       Почти волоком мужчина втаскивает его через порог в темноту прихожей. Дверь с грохотом захлопывается за спиной — да простят их грешные, покалеченные друг другом души постояльцы. Одним приевшимся движением хозяин задвигает тяжелые засовы — один, другой. Последний щелчок замка звучит как финальный аккорд этой ночи.       В кромешной темноте, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, Домовладелец, не выпуская свой новообретённый груз из цепкой хватки, толкает его вперед, вглубь коридора. Ноги путаются в сбитом ковре, плечо задевает угол. Хозяин на ощупь находит знакомую щель в стене, втискивается в неё, втягивая за собой ещё недавнего оппонента.       В кладовке тесно, зато безлюдно. Тут пыльно, душно, несёт деревом от старых полок — благодать, чтобы перебиться на одну ночь. Охотника на Гостей он, словно какой-то манекен, опирает о стенку, а сам, нащупав нужную полку с подранным покрытием, сдёргивает с неё небольшую, истерзанную годами жестяную коробку с красным крестом, выцветшим до бледно-розового оттенка.       — На, — его голос — хриплый, лишённый всяких интонаций шёпот, звучащий как скрежет тех самых замков, что он только что с усердием проворачивал на входе. Домовладелец вкладывает прохладную металлическую аптечку в липкие, окровавленные пальцы Линчевателя.       У того руки по локоть в крови — его собственной, тёмной и густой, смешавшейся с пылью и потом, и чужой, не ясно чьей. Пусть сам себе этими руками, знающими только как держать оружие и наносить удары, повязки наложит, лёд из запасов кухонных достанет, поприкладывает, куда ему надо, и сделает по списку всё то, что надо делать с гематомами, ссадинами и переломанным самомнением, нанесёнными ему в чужом отчаянном порыве попыток защитить собственную никчёмную, бессмысленную, но всё же единственную человеческую жизнь.       Домовладелец не ждёт ответа. Не ждёт и признательности, даже награды в виде взгляда в темноте не ожидает — сдалось ему. Разворачивается и выходит, притворяя за собой тонкую дверцу, оставляя лишь щель — не из милосердия, а из холодного расчёта, чтобы и без того проблемный постоялец не задохнулся в этой конуре и не оставил ему ещё больше хлопот. Он возвращается в свою комнату, минуя кажущийся слишком длинным для потрёпанного боем тела коридор, и тяжело опускается на постель. Снаружи, сквозь толщу стен, доносится нарастающий, неумолимый гул — мир закипает заживо. А здесь, внутри, во мраке, двое врагов — или не враги они уже? — зализывают раны.

* * *

      Солнце, достигнув зенита, принялось медленно и нехотя отползать, выжигая всё на своём пути. В течение дня Домовладелец не спит — проваливается в короткие, тягучие обмороки, где привычные кошмары причудливо смешиваются со свежими воспоминаниями о драке: хрустом костей, вкусом крови на губах, тяжестью чужого тела. Каждый раз он просыпается от собственных стонов, тратя силы на попытки понять, живы ли все дома и снова уходя в беспамятство.       Когда багровые отсветы на стенах сменились сизыми сумерками, он поднялся. Тело ныло единой, сплошной раной, но проверить состояние дома просто необходимо. На одну конкретную комнату найти силы точно обязательно.       За скрипящей дверью картина оказывается довольно прозаичная: Линчеватель сидит на голом полу, прислонившись головой к стенке. В свете немного мигающей лампы нетрудно рассмотреть ущерб, проступивший спустя часы после драки. Лицо его отдаёт серым, землистым, нос — безобразно распухший и посиневший, а под левым глазом цветёт огромная, спелая лиловая гематома, уходящая краснотой на скулу. Раскрытая аптечка лежит рядом, и пачки бинтов в ней пусть и вскрыты, но свёрнуты с удивительной, армейской педантичностью. Похоже, на большее сил не хватило — лишь смыть запекшуюся кровь да перемотать себя то тут, то там. Если мужчина и спал, то мало, явно себе этим особо не сумевши помочь.       Услышав скрип двери, он медленно, с видимым усилием, поворачивает голову к выходу. Шея хрустит нездорово громко от этого простого движения.       — И что, — голос Линчевателя низкий, простуженный, но в его глубине, как тлеющий уголёк, всё та же обыкновенная прямолинейная грубость, — выставишь меня теперь?       Домовладелец смеряет его долгим, тяжёлым взглядом. Перед ним — жестокий фанатик, сломанный боец, пропитывающийся пылью его кладовки, заложник его спасения, а чувствует хозяин дома при этом не праведный гнев, не ненависть, а лишь бесконечную, всепоглощающую усталость от безумия, от вечной войны всех против всех.       — Тебя за твои геройства, — начинает он тихо, но чеканя слова отчётливо, чтоб не было мысли, что есть какие-то сомнения в его мыслях, — надо не за порог выставить, а пинком под зад отправить с крыльца прямиком на солнце — позагорать. Чтобы понял, каково это, когда тебя палят заживо без суда и следствия.       Он делает паузу, давая этим жестоким, но справедливым словам повиснуть между ними, становясь пищей для размышлений.       «Всегда найдётся рыба покрупнее», — что-то такое ему ляпнули однажды перед тем, как его ружьё издало последний для того нелюдя выстрел. И рыбка-то действительно нашлась: явилась через пару дней на порог, демонстративно выставляя перед собой автомат и требуя просветить об обстановке в этих краях, забытых богами, КЧС-никами и в какой-то мере даже Гостями. Рыба, которая перекрошила всех немногих выживших в посёлке ни за что ни про что. Существо хуже пираньи, сейчас жалко пытающееся удержать маску верности своим кровожадным принципам.       — Но я — не ты, — продолжает всё так же твёрдо Домовладелец. — Я убивать не собираюсь. Даже тебя.       Линчеватель коротко, беззвучно усмехается, и это выходит у него скорее как гримаса боли, искривившая распухшие губы, чем положительная эмоция.       — А с Гостями ты как разбирался, пацифист?       Старые песни о главном, блять. Домовладелец тяжко вздыхает, глядя куда-то поверх чужой головы, в глухую темноту угла, будто вглядываясь в призраков прошлого. В те души, что ушли из тел, занимавших, по иронии судьбы, именно эту комнату.       — Пока не палились своими ответами с концами — не трогал, — жмёт плечами, понимая, что такая стратегия не придётся по вкусу собеседнику. — Как-то у нас тут так сложилось, что волки были голодны, а овцы — целы. И все доживали хотя бы до приезда КЧС-ников — там уж под белы рученьки и уводили, к кому я проводил. Везучий, выходит.       Домовладелец смотрит на постояльца, на его лицо, на котором отражены последствия не самых здравых идей, и мысль, тяжёлая и неотступная, всплывает в сознании с поразительной чёткостью и ужасающим холодом: как же легко было бы стать таким же. Не в смысле подражания, нет — в смысле падения. Сбросить с себя любое бремя: сомнения, изматывающую необходимость каждый день взвешивать на дрожащих весах совести цену чужой и своей жизни. Выжечь в себе дотла всё человеческое, всё мягкое и уязвимое, оставив только раскалённое до бела ядро злобы на максимально эфемерные фигуры, опознать которые час от часу невозможно. Превратить личную боль, горе от потерь и отчаяние в единственное и неоспоримое право — право судить и карать. Возможно, в этом есть своя, извращенная простота. Проснуться утром с одной-единственной мыслью, с одним законом: есть признак — есть пуля. Никаких полутонов, никаких «а вдруг», никаких этих изнурительных бдений у дверей комнат, занятых случайными людьми, которым нужно перед каждой проверкой доходчиво истолковать новые, присланные, как хочется верить, образованными людьми правила.       Это путь Линчевателя. Прямой, как траектория пули, и ведущий в ту же пустоту.       Но в этом проклятом, выжженном мире, где сама планета стала плавильным горном для душ, у него, Домовладельца, нет ничего. Ни веры в светлое будущее, ни иллюзий о доброте человеческой натуры. Никакой священной миссии. Последнее, что у него есть — последний рубеж, который он для себя очертил дрожащей, но упрямой рукой, — это его личное, никем не дарованное и никому не подотчётное право не убивать. Право говорить «нет» обеим сторонам этой безумной войны. Право не становиться ими. Гостями, что приносят с собой немую, всепоглощающую пустоту, или «ополчением», что сеет насильственную смерть, прикрываясь стремлением её же искоренить. Возможность быть просто человеком, готовым дать укромный угол нуждающимся, предавая их поведение суду их же совести. Ничего лишнего он на себя брать не собирается.       — Ладно, если серьёзно — Домовладелец отходит от стены, и его тень на мгновение полностью накрывает сидящего, словно давая тому укрыться от самого себя. В этом жесте ни милосердия, ни прощения — лишь тяжёлое, выстраданное понимание того, что по ту сторону насилия всегда остаётся выжженая гладь. И если сегодня он станет тем, кто добивает поверженного, завтра ему уже нечем будет отличаться от тех, кого он когда-то боялся пустить на порог. Голос звучит устало, но окончательно. — Без оружия тебя тут держать всё равно не особо жутко. Оставайся, сколько надо.