Дневник барабанщика Люсьена

Пишу уже в казарме, при свете коптящей лампы, пока остальные храпят, кашляют и ворочаются, а дежурный орёт на тех, кто говорит громче шёпота. День был такой длинный, что кажется, будто я в этой форме родился, а не получил её утром. Когда я впервые взглянул на себя в тусклом зеркале, прибитом к стене над умывальником, мне даже стало смешно: тонкий, бледный, уши торчат, как у пугала, а на мне мундир Его Величества — синий, с белыми ремнями, с пуговицами, блестящими как монеты, которых у нас дома никогда не хватало. Маркус, увидев, сказал, что я похож на знамя, которое забыли правильно повесить, но, вроде бы, одобрил, потому что потом сам дёрнул за ремень, поправил ворот и велел плечи расправить. Запах казармы трудно описать одним словом, но он крепче пороха: сырость от мокрых плащей, солдатский пот, дешёвый табак, каша, которую разливают по мискам, и старое дерево нар, пропитанное жизнями тех, кто уже ушёл на стену и не вернулся. Здесь всё, кажется, кричит о том, что до нас здесь уже жили, страдали, шутили, писали свои имена на стенах гвоздём, а потом просто перестали. Я устроился на нижней койке у самой стены, рядом с дверью, так что слышу каждый шаг в коридоре: каблуки, босые ноги, шарканье, когда раненые или уставшие еле идут. На крючке над койкой висит барабан — мой главный знак, что я здесь не просто лишняя шапка. Я иногда смотрю на него и думаю, что он важнее меня. Если барабан выдержит — построят других. Сегодня нас вывели на плац впервые в полном составе. Ветер с реки тянул холодом, над крепостными стенами Лондона висел серый дым, и солнце выглядело так, будто ему тоже надоело на всё это смотреть. Лейтенант де Валуа проехал вдоль шеренги верхом, стройным, чистым, как с картинки, будто грязь не пристаёт к его сапогам. Он кивнул мне, велел дать сигнал к построению. Я ударил палочками по коже барабана, и звук пошёл по рядам, как щелчок по спине: ровный, уверенный, такой, каким нас учили в учебной команде. Солдаты дернулись, выровняли плечи, подтянули ремни, кто-то ещё жевал, кто-то вытирал нос рукавом, но строй стал похож на строй, а не на толпу. В этот момент я почувствовал что-то похожее на гордость, хотя пальцы дрожали от холода и волнения. По плацу шёл разговор о мёртвых. Его тут никто особо не запрещает — запретили бы, говорили бы тише, а так шепчутся, переглядываются, усмехаются, но в каждом смешке слышно, что люди проверяют: "Ты слышал? Ты веришь?" Говорят, что за рекой, чуть дальше нашими постами, есть поля, где земля уже не хочет держать мёртвых при себе. Говорят, что солдаты, павшие в первых боях, поднялись в тех же мундирах, с теми же знаками полков, и пошли в нашу сторону молча, как на смотровой парад. Кто-то клянётся, что видел, как убитый капрал встал в шеренгу мертвецов, всё так же поджав губы, как делал при жизни, когда видел криво застёгнутый ремень. Кто-то добавляет, что мёртвых ведут, как нас, по командам, только голосов не слышно. Маркус говорит, что половина этих рассказов — водяная болтовня, а другая половина — правда, которая ещё хуже любой сказки. Он старше, много видел, шрамы у него не только на руках. Когда один новобранец слишком громко захохотал про "живые трупы в параде", Маркус резко развернул его лицом к стене и тихо сказал ему в ухо, чтобы остальные тоже слышали: если увидишь внизу на рву знакомое лицо, не зови по имени, не стой, как дурак, а заряжай и стреляй. Потом подошёл ко мне, ткнул пальцем в барабан и сказал: "Ты, мальчик, бьёшь, когда скажут. Не для красоты. Понимаешь?" Я кивнул, но внутри всё скрутило. Я ведь сюда шёл не за ужасами. Я шёл за формой, за жалованьем, за тем, чтобы отец перестал считать каждую корку хлеба, за тем, чтобы из нашей лавки сапог нормальный человек выходил не с ухмылкой "бедняки шьют бедным", а с уважением. Учитель говорил, что у меня лёгкая рука и ухо, я помогал отбивать такты на школьном барабане, когда в праздник выводили дружину. Тогда это казалось игрой. Теперь, когда удар палочки поднимает целую роту на вал, это уже не игра. Но привычка думать, что правильный ритм может всё исправить, осталась. Перед обедом ко мне подошёл этот самый чиновник душевной гигиены, которого я для себя называю "психологом", потому что произносить его полное звание "советник по сохранению умственного порядка нижних чинов" каждый раз это как маршировать с трёхручным барабаном. Он не ругается, не орёт, он смотрит так, будто всё время что-то сравнивает: то ли нас с бумажками в папке, то ли наши лица с теми, что он видел в лазарете. Спросил, как я перенёс дорогу, не устаю ли, нет ли дурных снов. Я ответил, что дорога как дорога, сплю крепко, ем, что дают, жду приказов. Он кивнул, но в глазах у него было "врёшь" таким ясным словом, что мне стало неловко, будто поймал за руку, хотя я и сам себе не до конца признавался, что ночью просыпаюсь от того, что слышу шаги за стеной, которых быть не должно. Обед у нас был густой, горячий и почти без мяса, но после марша пошёл как праздник. Пар был, ложки гремели, кто-то ругался, кто-то пытался вспоминать молитвы, кто-то заливался песней, пока дежурный не заорал заткнуться. В такие минуты война как будто отступает за стены, оставляя нас наедине с миской и теплом. Но стоит выйти наружу, всё возвращается: топот по камню, крики команд, где-то наверху грохочет пушка, и вороны кружат над валами так низко, будто им уже всё равно, живые там или мёртвые. После еды нас снова построили, и я увидел стены ближе. Они такие, что сразу понимаешь: за ними давно не просто город. На бойницах чёрные следы от выстрелов, в трещинах застряла закопчённая бумага, словно кто-то пытался приколотить приказ к самим камням. Внизу у рва я заметил темнеющие пятна, похожие на старую кровь, только слишком широкие. Я ударил марш, лейтенант шёл перед нами уверенно, чайки кричали где-то над рекой, а у меня вдруг в голове промелькнула глупая мысль, что все эти шаги, удары, выкрики как одна большая песня, которую мы обязаны петь, даже если слова её нам не нравятся. Вечером, когда солнце провалилось за дым, в казарме впервые стало по-настоящему тихо. Каждый возился со своим: кто чистил кремнёвый замок, кто чинил ремень, кто писал письмо домой, сосредоточенно выводя буквы, будто от этого зависело, придёт ли оно до родных. Я раскрыл блокнот. Долго смотрел на страницу. Слова про "держать голову в порядке" всплыли и исчезли. Я не знаю, поможет ли это. Но раз уж военный душевед сунул мне его как лекарство, я буду принимать по записи в день. Не ради него а ради тех, кого вижу вокруг. Если со мной что-то случится, может, кто-нибудь раскроет этот блокнот и увидит, что в первой роте гарнизона Лондона служил барабанщик Люсьен Морель, семнадцать лет, сын сапожника, который умел держать ритм и старался держать себя. Что Маркус Хольц ругался, но учил нас стоять прямо. Что лейтенант де Валуа верил в устав чуть больше, чем в людей, но всё равно первым поднимал шпагу. Что среди нас ходили разговоры о мёртвых, и мы делали вид, что это только разговоры. Что стены дышали гарью, а мы — надеждой, упрямством и страхом, каждый по-своему. Сегодняшний день я, пожалуй, запомню как день нового мундира. Он ещё не пропитан дымом, ещё не порван, ещё не пахнет смертью. Я даже боюсь засыпать в нём, чтобы не помять складки. Смешно, да. Завтра, говорят, нас выведут ближе к валу. Там я посмотрю вниз, в ров, и пойму, насколько всё это не игра. А пока я кладу палочки на край барабана, прячу блокнот под матрас и заставляю себя уснуть. Нужно быть в строю, когда дадут сигнал. И пока у меня есть руки, которые могут бить по коже, и сердце, которое ещё откликается на этот звук, я буду писать. Хотя бы здесь. Перед тем как спрятать блокнот, я понял, что если кто-то когда-нибудь откроет эту первую страницу, ему будет мало имени. Он должен знать, чей я барабанщик, под каким знаменем хожу, с кем стою плечом к плечу, чтобы понимать, о ком я говорю дальше. Мы — не просто рота, в списках значится: 1-я фузилёрная рота 3-го Лондонского полка Его Величества, но все в казарме называют нас проще "третий Лондонский" или "Городские", потому что нас держат ближе всех к стенам и воротам, ближе всех к тому месту, где живые заканчиваются и начинаются рассказы о мёртвых. Наше знамя — тёмно-синее, с выцветшим золотым львом и башнями, которые должны означать, что мы — щит столицы. Лев на тряпке немного облез, кисточки местами оборваны, но когда его разворачивают на плацу, всё равно что-то тянет грудь вверх, как будто ты не просто из сапожной мастерской, а из тех, кому доверили стоять там, где падать нельзя. В полку полно таких, как я: городские мальчишки, деревенские, дети ремесленников, младшие сыновья, кому не досталось лавки или земли, и горстка тех, у кого в крови старые фамилии и уставная выправка с молоком вошла. Офицеры наши тоже разные. Лейтенант де Валуа молодой, аккуратный, с правильной речью, он честно повторяет всё, чему учили его в училище: честь, порядок, выучка, "солдат не собака, но и не барин", он часто проходит вдоль нар и спрашивает по именам, помнит, кто откуда, иногда шутит, иногда хмурится, когда слышит про карты и самогон, но пока что он для нас не зверь и не пустое место. Капитан Лоррейн, командир роты, уже другой: сухой, как старая кожа, глаза колючие, губы тонкие, он редко говорит больше двух фраз, но если сказал, лучше запомнить. Про него шепчутся, что он видел первые ночи, когда на дальних заставах мёртвые пошли стеной, и с тех пор не выносит пьяных и трусов. Есть ещё старший лейтенант Харди, у которого в голосе вечная усталость и спокойная жестокость, как у мясника: не потому что любит кровь, а потому что считает её частью ремесла. Сержанты у нас это настоящие хозяева мира. Маркус Хольц, один из тех, кого слушают даже те, кому на погонах больше блестит. Говорят, он начинал не в Лондоне, а на дальних рубежах, где ещё до этой заразы приходилось гонять мародёров и сжигать целые деревни, чтобы инфекция не шла дальше. Он об этом не рассказывает, но по тому, как он смотрит на нас в первые дни, видно: считает, что половина сгниёт, а половина станет солдатами. Он ругается метко, без красивых слов, может дать подзатыльник, может забрать последние крошки жалости к себе. Но когда вечером проверяет оружие и спросит хриплым голосом, не сорвётся ли кто, в этом больше заботы, чем во всех тёплых словах чиновников. Есть сержант Коул низкий, крепкий, с шрамом на подбородке, он ведёт взвод так, будто тащит за собой телегу, но телега слушается; есть капрал Дженкинс, который постоянно шутит, но стреляет первым и попадает всегда. Они делают из нас строевую линию, а не толпу. Наш полк официально входит в гарнизон столичных укреплений: у нас меньше блеска парадной гвардии и больше грязи от валов и рвов. Нас подучивают стрелять ввал, держать строй под артиллерийским огнём, таскать ящики с ядрами, помогать сапёрам, а меня быть голосом всех этих команд. Нам прямо говорят, что "третий Лондонский" это не те, кто марширует по проспектам под музыку, а те, кто остаётся, когда музыка кончилась. Лоррейн сегодня так и сказал на построении: если где-нибудь стена дрогнет, туда кинута рота, если рота не выдержит, виноват будет не камень. У него язык, как стальной шомпол, без украшений, но от этого слова ложатся тяжелее. Про наши обязанности ходит приказ, висит в штабе, но по-настоящему всё укладывается в три простых строчки, которые нам повторяют старшие: держать вал, не отступать без приказа, не разговаривать с теми, кто по ту сторону рва, даже если узнаешь лицо. Этот последний пункт все проглатывают, делая вид, что он шутка. Но никто не смеётся. Когда писарь зачитывал, в казарме стало тихо, только скрипели сапоги, да кто-то кашлянул. Я думал о том, что если, не дай Бог, увижу внизу знакомого, мне всё равно сначала придётся дать сигнал, а уже потом думать, кого я позвал под чужой огонь. Стать барабанщиком казалось честью, а оказалось, что честь тут почти всегда идёт рядом с тем, что потом снится. Этот чиновник душевной гигиены прошёлся по роте ближе к вечеру, остановился возле нашего знамени, посмотрел на льва, на башни, на нас. Я заметил, что он не носит оружия, только папку под мышкой, и подумал, что странно человеку без оружия заходить туда, где каждый второй в форме уже мысленно целится в ночь. Он сказал капитану что-то про "сохранение боевого духа", про "предупреждение расстройств", я не расслышал, но в этих словах было то самое кабинетное тепло, которое злит, когда ты стоишь в промозглом дворе. Потом он снова встретился со мной глазами, чуть кивнул на блокнот, который торчал у меня из-за пояса. Мол, не забыл. Я, чтобы не выглядеть малым, который боится написать лишнее, кивнул в ответ. Внутри при этом неприятно кольнуло: выходит, этот дневник — тоже часть их строя, только другого, невидимого. Я уже собирался гасить лампу, когда сверху, со стороны стены, донёсся глухой, тяжёлый звук не одиночный выстрел, а как будто хлопок чего-то большого, за которым пошла перекличка других. Пушка. За ней ещё одна. Потом протянулся знакомый крик команды, резкий, режущий, и до нас долетел дрожащий в воздухе гул: где-то там, за нашими казармами, за административными зданиями, за складом, на самом валу уже кто-то бежал, заряжал, чертыхался, кто-то смотрел вниз, в темноту рва. В казарме несколько человек перестали разговаривать; мы переглянулись. Лоррейн приказал не вскакивать, не толпиться, "дежурный взвод по тревоге, остальные спят, пока не поднимут". Я лежал и чувствовал, как от каждого этого удара по камню у меня внутри отвечают руки, будто просятся к барабану. Я не знаю, что именно там увидели. Нам пока не положено знать. Но по тому, как быстро забарабанили сапоги в коридоре, как тихо матюгнулся Маркус, соскальзывая с верхней койки, как кто-то на соседних нарах перекрестился, не стесняясь, можно было понять, что это не учебная тревога и не проверка. Я повернулся к стене, прижал к ребру ладонь, за которой спрятан блокнот, и подумал, что, наверное, правильно начал с того, кто мы такие. Если завтра или через неделю это ляжет чернилами и кровью на эти страницы, пусть будет ясно: речь шла не про сказочных героев с чистыми рукавами, а про третий Лондонский полк Его Величества, первую фузилёрную роту, которая ночует у стен и просыпается от пушечного грохота раньше будильного барабана. Лампу всё-таки погасили. Тьма в казарме была не полной — щели, щербатые доски, где-то в углу тлел огарок, свет от коридора полосой падал на пол, как штык. Над нами тяжело дышали на верхних нарах, кто-то во сне шептал "есть, сэр", кто-то дёргал ногой, будто убегал. За стеной ещё пару раз бухнули пушки, потом стихли, как сердце, которое на миг пропустило удар. Я осторожно сунул блокнот под матрас, так, чтобы, если меня поднимут по тревоге, он не упал на пол. Провёл ладонью по одеялу, по дереву, по ремню барабана, висящему рядом. Всё это — мои вещи, мой пост, мой маленький мир до вала. Всё остальное — за ним. Засыпая, я думал о том, что завтра нас выведут ближе к стенам, и тогда рассказы об этих полях, где земля выталкивает мёртвых обратно к нам, будут уже не шёпотом в казарме, а чем-то, что можно увидеть собственными глазами. Стало немного страшно, не так, как малому перед темнотой, а как человеку, который знает: его позовут по имени и проверят, встанет ли он в строй. Я стиснул зубы, чтобы не вздохнуть вслух, закрыл глаза и заставил себя представить только одно: ритм. Ровный, чёткий, такой, как учили. Строй держится, пока барабан не сбивается. Пока я считаю удары, всё ещё есть порядок, а не просто чёрная каша из шума. С этой мыслью я всё-таки ушёл в сон, как уходят в туман — не зная, что под ногами, но шагая, потому что приказ уже отдан, и просто так из строя не выходят.