Дневник барабанщика Люсьена

Дни после той ночи с лесным светом начали выглядеть одинаково, как крышки от пороховых бочонков — одна к одной, пока не попробуешь на вкус. Утро, вал, ров, каземат, каша, матюги Маркуса, редкие письма, редкие шутки, редкие тихие разговоры с душеведом, когда он случайно оказывается именно там, где ты больше всего не хочешь его видеть. Но внутри этого одинакового фона всё равно что-то сдвинулось: мы теперь смотрели не только вниз, в ров, но и туда, за огороды, в сторону леса, где однажды ночь вдруг решила светиться сама по себе. Слухи, как водится, расплодились быстрее, чем крысы у хлебного склада. Одни говорили, что это свои артиллеристы пробовали новый заряд, который светится вместо того, чтобы рвать. Другие — что в лесу спрятались какие-то беглецы и разводят сигнальные костры, чтобы их забрал кто-то ещё более страшный, чем мёртвые. Третьи шептались про "ведьмин круг" и прочие вещи, за которые в старые времена полагалось сжигать, а не обсуждать. Я всё это слушал краем уха. Слухи у стены — это как дым: глаза щиплет, но кормить им себя опасно. Но от мысли, что в лесу творится что-то, чего не объясняют ни устав, ни артиллерийская часть наставлений, внутри всё равно было как-то пусто и холодно. Мёртвые — это уже почти привычная гадость, чисто честная: их много, они лезут, мы их валим. А вот свет, который ниоткуда, — это уже что-то из тех историй, которыми бабки пугают детей, только мы тут все уже давно не дети. На третью ночь после того света нас снова поставили на восточную стену. На этот раз смены распределили так, чтобы мы проводили там больше времени: начальство решило "держать руку на пульсе обстановки". Пульс у этой обстановки был слабый, но неровный, как у больного — вроде всё тихо, а временами что-то дёргается. Мёртвые не лезли, ров оставался чёрной полосой, лес стоял тёмной массой. Но мы всё равно смотрели туда чаще, чем вниз. К полуночи я уже успел озябнуть, промокнуть и трижды пожалеть, что вообще родился барабанщиком, а не, скажем, лавочником, когда наверху появился капитан Лоррейн. В темноте его можно было узнать по шагам — чёткие, отмеренные, будто он ходит не по стене, а по линейке. Рядом с ним шёл душевед, по-прежнему в своём аккуратном сюртуке, как будто его кто-то забыл переодеть под войну. — Морель, — кивнул мне Лоррейн, — сержант Маркус, фузилёры Жюль и Бартран. Шаг из строя. Мы переглянулись. Обычно ночью "шаг из строя" означает одно из двух: либо нагоняй, либо поручение, от которого, скорее всего, захочется отказаться. Но отказываться тут не принято. — Есть, — ответил Маркус, и мы вышли вперёд. — Приказ штаба, — коротко сказал капитан. — Разведывательная вылазка к околице леса. Надо понять, что там за свет и не готовится ли под этим прикрытием что-то поганое. Малый отряд: мы, ещё трое стрелков, один сапёр, душевед. — А барабанщик нам зачем? — не удержался Жюль, хотя уже знал, что за это будет. — Связной, — ответил Лоррейн, даже не посмотрев на него. — Молодой, ноги быстрые, голова на месте. Надеюсь. Я не успел решить, приятно мне это или тревожно. Маркус, конечно, решил за меня: — Слышал, Морель? Если потеряешься, будешь лично объяснять капитану, куда дели его "голову на месте". — Так точно, сержант, — пробормотал я. Барабан мне, естественно, велели оставить. Вылазка — дело тихое, ритмы тут лишние. Я повесил ремень на крючок, провёл пальцами по коже, будто извиняясь, и пошёл к сбору. Чувствовал себя странно голым: как будто у тебя забрали не просто инструмент, а часть того, кем ты тут вообще являешься. Мы выбрались через калитку в стене, ту самую, которую днём используют патрули и рабочие команды. Ноги сразу провалились в вязкую грязь. Город остался за спиной, с его редкими огнями, голосами и даже каким-то запахом жизни. Впереди было поле огородов: обломанные заборы, перевёрнутые бочки, полусгнившие scarecrow’ы, которые в темноте пытались казаться людьми. Дальше — ряд развалин, где когда-то были дома. Дальше — лес, который сегодня молчал так, будто затаил дыхание. Шли мы цепочкой, пригнувшись, без разговоров. Сапёр шёл впереди, время от времени останавливаясь, чтобы проверить землю: нет ли провалов, ловушек, чего-нибудь ещё из того, чему его учили больше, чем нас. Душевед шёл ближе к середине, держась не на виду и не в хвосте, будто сам не мог решить, он тут больше как офицер или как… ну, тот, кем он является. Я шёл сразу за Маркусом, стараясь ставить ноги туда же, куда он. Жюль — за мной. Было слышно только наши шаги, редкое клацанье снаряжения и дыхание. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если сейчас кто-то выскочит из-за завала и крикнет — неважно, своё или чужое, — у меня первая реакция будет не присесть, не схватиться за оружие, а потянуться к барабану, которого нет. И стало как-то мерзко от этой привычки. — Маршевые рефлексы, — тихо пробормотал позади Жюль. — Без барабана как без ног. Маркус фыркнул: — Без головы вы у меня будете, если звук хоть один лишний издадите. Свет, который мы видели тогда с вала, в реальности оказался не таким уж ярким. Днём его следов не было видно совсем — лес стоял как лес, развалины как развалины. Ночью, когда мы приблизились к тому месту, где примерно должен был быть источник, я заметил, что воздух там чуть… другой. Не теплее, не холоднее, а будто плотнее. Как вода, в которую закинули слишком много соли. — Стой, — поднял руку сапёр. — Тут недавно ходили. — Мёртвые не оставляют следов, — тихо сказал один из стрелков. — Спасибо, что объяснил, — проворчал Маркус. — Значит, кто-то с мозгами ещё шевелится. Сапёр показал на земле отпечатки — вытянутые, тяжёлые, как будто кто-то тащил по грязи не только себя, но и что-то ещё. Ступни были человеческие, но один след тянулся странной полосой, будто обладатель тащил за собой огромную ногу, волокушу или… — Рука? — шепнул Жюль. — Меньше фантазии, — отрезал Маркус. — Больше внимания. Мы вышли к небольшой поляне, на которой раньше, вероятно, стоял дом: по кругу — остатки фундамента, обгоревшие столбы, в центре — что-то вроде колодца или ямы. Над этой ямой в воздухе стоял лёгкий свет. Не факел, не огонь. Скорее, как если бы луна решила опуститься чуть ниже и потеряла по дороге половину своих сил. Свет был неяркий, но ровный. От него не становилось теплее. Он только делал тени вокруг гуще и резче. — Ничего себе, "костёр партизан", — хмыкнул Маркус, но без привычного веселья. Капитан Лоррейн поднял руку, показывая, чтобы мы остановились. — Стрелки — по кругу, — тихо приказал он. — Сапёр — со мной. Душевед — рядом. Остальные — чуть сзади. Морель, ты остаёшься на связи: если что-то пойдёт не так, бежишь к стене, как будто за тобой весь ад. Я кивнул, хотя ноги в этот момент стали почему-то ватными. Слышать, что на тебя уже заранее списан "если что", — удовольствие ниже среднего. К яме подошли трое: капитан, сапёр, душевед. Они двигались медленно, как будто боялись разбудить сам воздух. Мы, остальные, стояли цепью, прикрывая, насколько позволяли силы и зрение. — Похоже на старый подвал, — тихо сказал сапёр, заглядывая в темноту. — Или погреб. — А свет откуда? — так же тихо спросил Лоррейн. Ответить никто не успел. Из глубины ямы на секунду донёсся тихий, хриплый звук — не стоны, не шёпот. Скорее, судорожный вздох человека, который долго был под водой и вырвался на поверхность. Свет на миг стал ярче, чуть дернулся. — Назад, — тихо, но очень жёстко сказал душевед. — Капитан, отойдите. — Это раненый? — спросил Лоррейн. — Это что угодно, — ответил душевед. — Кроме того, что вы можете сейчас вынести. Я не успел решить, что страшнее — то, что он говорит, или то, как. Сапёр рефлекторно сделал шаг назад. В ту же секунду из ямы что-то шевельнулось, и на край свалилось… тело. Если бы я не был уже знаком с тем, что такое "мёртвые, которые не лежат", я бы, наверное, закричал. Это существо было в мундире — когда-то синем, теперь сером от грязи, крови и непонятной жижи. На груди болталась медная бляха с номером. Лицо — наполовину съеденное, глаза — пустые, как у всех тех, кого мы видели внизу. Но тут была разница. От него, помимо привычной вони, шёл тот самый странный свет — будто под кожей у него горели маленькие, бледные угольки. Он не бросился на нас. Просто лежал, судорожно дёргая руками, пытаясь выбраться, и из него вырывался тот самый хриплый звук. Как будто свет внутри жёг его изнутри, но полностью убить не мог. — Это что за… — начал один из стрелков, но договорить не успел. — Не стрелять! — резко бросил душевед. — Ни в коем случае не стрелять. — С чего бы это? — прищурился капитан Эллиот, который тоже был с нами и до этого молчал. — Это же их. — Пуля может разнести то, что держит это внутри, — отрезал душевед. — И тогда мы не узнаем, как это устроено. — Мы сюда не за наукой пришли, — глухо сказал Маркус. — Мы сюда пришли, чтобы понять, угрожает ли это стене. — Угрожает, — спокойно ответил душевед. — Уже тем, что вы это видите. Я стоял в строю, сжимая ремень, и пытался втиснуть страх обратно в грудь, как раздувшийся мешок. Человек, который должен был быть просто очередным мертвецом, светился, как гнилушка в лесу. И от него было такое ощущение, что он не просто "ополченец" той стороны, а кто-то, в ком что-то пробует новый способ передвигаться. Капитан Лоррейн медленно вытащил из кобуры пистолет. — Человеческий ли он ещё? — спросил он душеведа. — Вряд ли, — тихо ответил тот. — Но то, что его двигает, возможно, людского происхождения. — И что вы предлагаете? Вести его в город? — голос Эллиота был злой и усталый. — Ни в коем случае, — покачал головой душевед. — Сжечь здесь. Но аккуратно. Сначала… Он не договорил. Существо вдруг резко дёрнулось, словно вспомнило, что у него есть мышцы. Вскочило на ноги быстрее, чем я видел когда-либо живых. Свет под кожей вспыхнул ярче, словно кто-то раздувал угли изнутри. — В линию! — крикнул Лоррейн. — Штыки вперёд! Я даже не успел подумать, что делать без барабана, когда всё уже завертелось. Стрелки подняли ружья, но без команды "огонь" так и не нажали на курки. Существо прыгнуло вперёд, но не на нас, а к краю поляны, туда, где начинались кусты. Двигалось оно неуклюже, но быстро. — Стоять! — рявкнул Маркус. — Не разбегаться за ним, не геройствовать! Однако один из стрелков, молодой, который всё время старался показать, какой он храбрый, вырвался вперёд — шаг, второй. — Стой, идиот! — крикнул Маркус, но было поздно. Существо, будто почувствовав одиночную цель, резко изменило направление и рвануло к стрелку. Тот вскинул ружьё, но свет снова вспыхнул, и на секунду его лицо стало бледным, как у мертвеца, — он просто замер. В эту секунду существо уже было рядом. Я не помню, кто первый успел — капитан, Маркус или сапёр. Помню только, как раздался хруст, как штык вошёл в грудь светящегося трупа, потом второй, потом третий. Существо дёрнулось, как лягушка на вертеле, свет под кожей затрепетал, как пламенем по ветру, и начал гаснуть. Пока это происходило, стрелку тоже кто-то ударил — по лицу, по щеке, по сути, по мозгам. — Дыши! — услышал я голос Маркуса. — Смотри на меня, а не на эту дрянь! Я стоял, и у меня было ощущение, что ноги приросли к земле. В голове крутилась только одна мысль: "Вот оно. То самое, чего мы вчера боялись и не понимали". Когда свет окончательно погас, существо стало обычным трупом. Обычным — насколько тут вообще может быть что-то обычным. — Теперь можно стрелять? — зло спросил капитан Эллиот. — Не нужно, — ответил душевед. — Сожжём. Сапёр уже доставал из мешка какую-то смесь, которой обычно поливают трупы, чтобы они не вспыхивали, а медленно догорали. В этот раз ему велели сделать наоборот: побольше и пожестче. — Это не просто мёртвый, — тихо сказал душевед, наклоняясь. — Смотрите. Он показал нам ребро, где проскользнул штык. Под кожей и мясом, уже начавшими разлагаться, были тонкие полоски чего-то чёрного, блестящего. Не проволока, не жила. Скорее, как расползшийся по телу уголь. — Это что? — выдавил я. — Если бы я знал, — мрачно сказал душевед, — я бы сейчас сидел не здесь, а в каком-нибудь кабинете далеко отсюда и писал очень умные книги. Пока могу сказать только одно: кто-то или что-то учится использовать наших мёртвых как кожу. — Прекрасно, — пробормотал Жюль. — Им мало того, что они шевелятся. Теперь они ещё будут светиться, как фонари. — Вот этого мы и не допустим, — отрезал капитан Лоррейн. — Сжечь до последнего кусочка, яму засыпать, место отметить. — И никому, кроме штаба, про свет не болтать, — добавил душевед. — Паника нам сейчас нужна меньше всего. — А то у нас и так слишком весело, — хмыкнул Маркус. Мы стояли и смотрели, как горит тело. Огонь сначала лениво облизывал тряпки, потом добрался до того чёрного, блестящего. В этот момент пламя вдруг стало выше, ярче и на миг сменило цвет — не на обычный оранжевый, а какой-то бледно-синий, как больная луна. Я услышал, как кто-то из солдат ругнулся шёпотом. — Видите? — глухо сказал душевед. — Это не просто гниение. — Хватит смотреть, — отрезал Лоррейн. — Делайте работу. Сапёр засыпал всё землёй, мы помогли. Свет исчез, осталась только обычная, честная темнота. Честной она казалась только на контрасте. По дороге назад никто не разговаривал. Даже Жюль. Только один раз, когда мы уже видели огни на стене, он тихо спросил: — Как думаешь, если такая дрянь попадёт к нам в ров, мы увидим, где наши, где их, или уже всё равно будет? — Будет всё равно, — сказал Маркус. — Там, внизу, номера на бляхах только для учета. Для тех, кто копает, все они просто вес. — Но ты же сам говоришь, что память важна, — упрямо сказал Жюль. — Память важна, — согласился Маркус. — Но хоронят не память, а плоть. Память — это уже ваша работа, — он кивнул на меня. — Ты же у нас писарь с барабаном. Я не сразу нашёл, что ответить. — А если я не выдержу? — вырвалось. — Тогда кто-нибудь другой будет писать, — просто сказал Маркус. — Но пока ты ещё спрашиваешь, выдержишь или нет, значит, держишься. Те, кто совсем всё, уже не спрашивают. На стену вернулись ближе к рассвету. Нас встретили усталыми глазами тех, кто стоял тут всю ночь, слушая шорохи, но так и не увидев ничего. Для них мы были просто вылазкой, "наверное, ничего не нашли, раз молчим". Капитан кратко отчитался старшему. Душевед тихо исчез куда-то вглубь крепости, наверняка к своим бумагам. Маркус отпустил нас в каземат с условием, что рот откроем только для еды, а не для пересказа ночных впечатлений. — Поняли? — спросил он. — Так точно, — мертвенно хором ответили мы. В каземате пахло привычной смесью: пот, мокрый сукно, затхлые портянки, немного каши. После леса и горящей дряни этот запах показался почти домашним. Жюль, падая на койку, проворчал: — Знаешь, Люсьен, раньше я думал, что худшее — это мёртвые, которые лезут на вал. Потом — что худшее — это ров. Теперь у меня новая вершина. — Какая? — спросил я. — Мёртвый, который ещё и светится. Потому что если он светится, значит, внутри что-то думает, — пробормотал он и отвернулся к стене. Я сел, достал блокнот, перо. Руки дрожали так, что я сначала чуть не капнул себе на ноги. Пришлось подождать, пока дыхание выровняется, как перед барабанным боем. Писать про это оказалось сложнее, чем про ров. В рве всё понятно — грязь, тела, работа. Здесь было что-то, что никак не хотело укладываться в слова. Но я всё равно старался. Если не записать — будет хуже. Я описал вылазку, свет, яму, тело, чёрные жилы под кожей, бледный огонь. Написал, как душевед запрещал стрелять, как стрелок чуть не стал таким же фонарём. Написал про то, как огонь сменил цвет. Про то, как лес молчал, но казалось, что он смотрит. В какой-то момент перо вывело само: "Если мёртвых кто-то учит новым трюкам, значит, где-то есть учитель". Я посмотрел на эту фразу, и мне стало холодно. Не оттого, что мысль новая, а оттого, что она выглядела слишком правильной. Я приписал рядом: "Не знаю, кто меня больше пугает: тот, кто сидит в лесу и зажигает такие фонари, или те, кто наверху решают, что нам лучше про это не говорить". Потом долго смотрел на эти две строки. Там, где-то в другом конце крепости, душевед, наверное, тоже писал свои аккуратные отчёты: "зафиксирован новый тип аномального поведения трупов", "предположительно, имеет место внешнее воздействие". Сухо, по-умному, по-докладному. Я — по-своему. Он — для начальства, я — для того, кто когда-нибудь, возможно, прочитает эту тетрадь и поймёт, что мы видели не только ров и не только письма. В конце я добавил: "Сегодня я понял, что у этой войны есть ещё один свет, кроме вспышек выстрелов. Это свет, который не наш. Он не греет, не освещает дорогу, не помогает прицелиться. Он просто показывает, что что-то там, в темноте, уже научилось ходить в наших мундирах и, возможно, думает о нас куда внимательнее, чем мы о нём. Если у страха есть цвет, то теперь я его видел — бледно-синий". Я поставил точку, подул на чернила. Каземат шумел — кто-то уже спал, кто-то ворочался, кто-то тихо ругался во сне. В коридоре прошли шаги — не Маркуса, нет, легче. Наверное, душевед. На секунду мне захотелось выйти, остановить его и спросить: "Вы же понимаете, что мы всё равно будем говорить об этом, даже если вы запретите?" Но я не пошёл. Вместо этого я спрятал дневник обратно под матрас и лёг. Закрыл глаза. И впервые за долгое время не увидел во сне ни рва, ни писем, ни барабана. Мне снилась та поляна, свет в воздухе и человек, горящий изнутри, как свеча в глиняном горшке. Только в этом сне он поднимался не из ямы, а с нашей стены. В синем мундире третьего Лондонского. Я проснулся в холодном поту и понял, что пора переставать удивляться тому, насколько быстро у страха появляются новые маски. Мёртвые внизу, болезнь в лазарете, свет в лесу — всё это, по сути, один и тот же голос, который шепчет одно и то же: "Вы тут не хозяева". И, наверное, именно поэтому я снова потянулся за пером. Пока я могу называть вещи своими словами, значит, они ещё не полностью стали тем, как их называют другие.